12 марта выходит Hooked, второй роман Асако Юдзуки, переведенный на английский. Первым был гастрономический триллер Butter, основанный на реальных событиях: в рамках уголовного дела Konkatsu Killer 2009 года (konkatsu значит “marriage hunting”) 35-летняя Канаэ Кидзима была осуждена за отравление трех мужчин. Собирая материал для романа, Юдзуки даже записалась в элитную кулинарную школу в Токио, которую посещала Кидзима.
44-летняя Юдзуки написала более 20 романов на японском, но издатели рассудили, что на англоязычном рынке именно Butter (2017) способен удовлетворить растущий интерес к переводным романам японских писательниц, потеснивших Харуки Мураками в сердцах нового поколения читателей. И не ошиблись: только в Великобритании было продано более 300 000 экземпляров. Hooked (2015), более ранний роман Юдзуки, вышедший в Японии под названием Nile Perch Women’s Club, тоже обещает стать одной из самых горячих новинок 2026 года.
Примечательно, что ни международный бестселлер Butter, ни многообещающий Hooked не только не были популярны в самой Японии, но и подверглись жесткой критике за феминизм. Из-за мизогинии, царящей в Стране восходящего солнца, вместо мрачных сатир Юдзуки стала писать приторные “vitamin novels”, где женщины милы, слабы и помогают друг другу, что более удобоваримо для японской аудитории.
Идея для Hooked появилась, когда Юдзуки обнаружила, что housewife blogger, на которую она была подписана в In***gram, живет по соседству. Доугим источником вдохновения оказались Joshikai, “girl parties”, ставшие элементом стиля жизни обеспеченных молодых жительниц Токио: в число социальных ожиданий, помимо внешней привлекательности, целомудрия, ровного темперамента, престижных работы и хобби etc, также входит популярность среди других женщин.
Наряду с культовыми романами The Vegetarian и Convenience Store Woman, Butter и Hooked изображают женщин как товар, который подгоняют под невозможный стандарт и выбрасывают после окончания срока годности. Обжорство или отказ от еды — единственный способ бунта в патриархальной трясине современного Сеула и Токио. Во время дела Konkatsu Killer Юдзуки особенно поразила реакция прессы — мизогиния и фэтшейминг, направленные на женщину, не соответствующую стандартам для соблазнения мужчин.
У самой Юдзуки увлечение едой идет из детства. Единственный ребенок в семье, она была воспитана как «традиционная японская девочка» и ходила в all-girls школу в Токио, правда, училась не очень хорошо. В средней школе она заразилась микоплазменой пневмонией и месяц пробыла в коме и еще два в реанимации. Придя в себя, Юдзуки ощутила сильный голод и желание прочитать роман Банана Ёсимото Kitchen (1988). В токийском университете она изучала французскую литературу. Юдзуки всегда хотела стать писательницей, но понимала, что в Японии этим на жизнь не заработать: приходилось и колонку в журнале вести, и пирожные печь. Нынешний успех японской художественной литературы за рубежом, наконец, дает шанс изменить издательскую сцену в своем отечестве.
Юдзуки не считает себя «идеальной японской женщиной», что не мешает ей воспитывать 8-летнего сына, вести хозяйство, печь маффины и продолжать писать, возможно, снова о том, что ее волнует на самом деле — мизогинии и фемицидах.
44-летняя Юдзуки написала более 20 романов на японском, но издатели рассудили, что на англоязычном рынке именно Butter (2017) способен удовлетворить растущий интерес к переводным романам японских писательниц, потеснивших Харуки Мураками в сердцах нового поколения читателей. И не ошиблись: только в Великобритании было продано более 300 000 экземпляров. Hooked (2015), более ранний роман Юдзуки, вышедший в Японии под названием Nile Perch Women’s Club, тоже обещает стать одной из самых горячих новинок 2026 года.
Примечательно, что ни международный бестселлер Butter, ни многообещающий Hooked не только не были популярны в самой Японии, но и подверглись жесткой критике за феминизм. Из-за мизогинии, царящей в Стране восходящего солнца, вместо мрачных сатир Юдзуки стала писать приторные “vitamin novels”, где женщины милы, слабы и помогают друг другу, что более удобоваримо для японской аудитории.
Идея для Hooked появилась, когда Юдзуки обнаружила, что housewife blogger, на которую она была подписана в In***gram, живет по соседству. Доугим источником вдохновения оказались Joshikai, “girl parties”, ставшие элементом стиля жизни обеспеченных молодых жительниц Токио: в число социальных ожиданий, помимо внешней привлекательности, целомудрия, ровного темперамента, престижных работы и хобби etc, также входит популярность среди других женщин.
Наряду с культовыми романами The Vegetarian и Convenience Store Woman, Butter и Hooked изображают женщин как товар, который подгоняют под невозможный стандарт и выбрасывают после окончания срока годности. Обжорство или отказ от еды — единственный способ бунта в патриархальной трясине современного Сеула и Токио. Во время дела Konkatsu Killer Юдзуки особенно поразила реакция прессы — мизогиния и фэтшейминг, направленные на женщину, не соответствующую стандартам для соблазнения мужчин.
У самой Юдзуки увлечение едой идет из детства. Единственный ребенок в семье, она была воспитана как «традиционная японская девочка» и ходила в all-girls школу в Токио, правда, училась не очень хорошо. В средней школе она заразилась микоплазменой пневмонией и месяц пробыла в коме и еще два в реанимации. Придя в себя, Юдзуки ощутила сильный голод и желание прочитать роман Банана Ёсимото Kitchen (1988). В токийском университете она изучала французскую литературу. Юдзуки всегда хотела стать писательницей, но понимала, что в Японии этим на жизнь не заработать: приходилось и колонку в журнале вести, и пирожные печь. Нынешний успех японской художественной литературы за рубежом, наконец, дает шанс изменить издательскую сцену в своем отечестве.
Юдзуки не считает себя «идеальной японской женщиной», что не мешает ей воспитывать 8-летнего сына, вести хозяйство, печь маффины и продолжать писать, возможно, снова о том, что ее волнует на самом деле — мизогинии и фемицидах.
Пока весь мир гадал, мертв ли очередной диктатор, пришла весна, а 1 марта отмечается День кошек. Котики не только значимый элемент городского пейзажа, но и тестируют человеков на человечность.
Покровителем кошек является святой Патрик. Папа Григорий I Великий постоянно носил в рукаве рясы котенка и эксклюзивно позволил кошкам жить при монастырях. В далеком 596 году он изрек, что кошки – суть «драгоценные дары Божьи». Их количество настолько возросло, что мантии служителей церкви стали отделывать кошачьим мехом. Всемирная история глазами кошек. Сергей Нечаев
В Средние века кошки имели неоднозначную репутацию: их то считали исчадием ада, то, напротив, охранным символом, хотя им самим такое улучшение имиджа удачи не приносило. По всей Европе до сих пор находят тела кошек, замурованные в стенах старинных зданий: так люди пытались защитить жилище от крыс. В Европе и Южно-Восточной Азии кошек закапывали в поле, чтобы гарантировать хороший урожай. В Китае кошек и их изображения использовали в качестве хранителей коконов шелкопряда. В регионах, где выращивали рис, по древней традиции, селение обходили с кошкой в корзине, поливая ее водой, чтобы вызвать дождь. Известные своей суеверностью мореходы держали на корабле кошку для защиты от стихии. Японские моряки считали кошек черепахового окраса лучшим барометром для предсказания шторма. Имя животного вслух не произносили, чтобы ненароком не навлечь на судно неприятности. The Cat Encyclopedia: The Definitive Visual Guide, DK
В Средние века кошки имели неоднозначную репутацию: их то считали исчадием ада, то, напротив, охранным символом, хотя им самим такое улучшение имиджа удачи не приносило. По всей Европе до сих пор находят тела кошек, замурованные в стенах старинных зданий: так люди пытались защитить жилище от крыс. В Европе и Южно-Восточной Азии кошек закапывали в поле, чтобы гарантировать хороший урожай. В Китае кошек и их изображения использовали в качестве хранителей коконов шелкопряда. В регионах, где выращивали рис, по древней традиции, селение обходили с кошкой в корзине, поливая ее водой, чтобы вызвать дождь. Известные своей суеверностью мореходы держали на корабле кошку для защиты от стихии. Японские моряки считали кошек черепахового окраса лучшим барометром для предсказания шторма. Имя животного вслух не произносили, чтобы ненароком не навлечь на судно неприятности. The Cat Encyclopedia: The Definitive Visual Guide, DK
Что в имени тебе моем? Достоверность не подтверждена, но версия элегантная.
He looks up "coco" in his dictionary. He discovers it is argot for snow, cocaine, and coconut milk and means "eggy"* in babyspeak-definitions which cluster associatively around the color white. It also means licorice powder: black. He likes the monochrome simplicity of the word. Coco Chanel & Igor Stravinsky, Chris Gresnhalgh
*Eggy — annoyed, irritated
He looks up "coco" in his dictionary. He discovers it is argot for snow, cocaine, and coconut milk and means "eggy"* in babyspeak-definitions which cluster associatively around the color white. It also means licorice powder: black. He likes the monochrome simplicity of the word. Coco Chanel & Igor Stravinsky, Chris Gresnhalgh
*Eggy — annoyed, irritated
The New Yorker опубликовал рецензию Дженнифер - «Ангелы Аполлона» - Хоманс на The Naked King, новый балет Алексея Ратманского для New York City Ballet по сказке Ганса Христиана Андерсена «Новое платье короля». Балет Le Roi Nu на музыку Жана Франсе (Jean Françaix) был впервые исполнен в 1935 году на сцене Paris Opéra в хореографии Сержа Лифаря. Ратманский говорит, что творил под вдохновением от недавних протестов No Kings: “We don’t need kings. They’re just so ridiculous.”
The Naked King это сатира, нацеленная на Дональда Трампа. Занавес поднимается, открывая следующую картину: до абсурда корпулентный король в костюме Людовика XIV с тщеславным видом жестикулирует у его портрета; королева — длинноногая блондинка в темных очках и красном флэпперском платье — томно раскинулась в кресле; министры в строгих костюмах тешат самодержца танцем, кружа его громадный живот на садовой тачке. Входит рок-н-ролльное трио фэшн-дизайнеров — рыжий, брюнет и шатен с вьющейся шевелюрой, — одетые в яркий «вырви глаз» контркультурный прикид. В типичном story-ballet танце они изображают, как что-то замышляют и что-то шьют. Затем чинным шагом следует королевское окружение — три пары в красных колготках и развевающихся юбках, — а за ними выделывает коленца городской рабочий люд в аутфитах à la “Oklahoma!,” в джинсах, рубашках и стетсонах. Следующие полчаса под чарующую музыку Франсе действие разворачивается с унылой предсказуемостью: дизайнеры убеждают полусонного монарха, что скрафтят ему роскошный наряд, который смогут увидеть только члены высшего общества. И придворные подхалимы, и сам король так боятся не войти в число избранных, что притворяются, что видят несуществующую ткань, далее по тексту. Пухлый король съеживается, прикрывая гениталии фиговым листком; дрожащие министры суетливо пытаются скрыть шокирующую истину; посрамленный монарх покидает сцену. Народ и портные торжествуют, мальчишка-правдоруб забирается им на плечи и замирает в триумфальной позе. Вся власть народу!
Финал отличается и от сказки, и от сценария парижского балета. У Андерсена голый король не уходит с корабля — он должен до конца держать удар или потеряет все. В парижской версии король настолько околдован большой ложью, что назначает портного премьер-министром. Ратманский же превращает фарс в плоскую американскую моралите.
The Naked King принадлежит к серии реконструкций старых балетов, полных куртуазных манер и канувших в Лету пантомимных тропов. Восстановленная Ратманским русская классика, вроде «Спящей красавицы» или «Пахиты», представляет, как минимум, исторический интерес, но The Naked King больше смахивает на его «кондитерский» балет Whipped Cream (2017), где под музыку Рихарда Штраусса (1924) на сцене резвятся пирожные.
Но при чем здесь уличные протесты? Увы, Хоманс открытым текстом пишет, что весь этот дорогостоящий декаданс оказался лишь хлипкой эскападой, пустой и скучной, и на этот разАкела Ратманский промахнулся.
The Naked King это сатира, нацеленная на Дональда Трампа. Занавес поднимается, открывая следующую картину: до абсурда корпулентный король в костюме Людовика XIV с тщеславным видом жестикулирует у его портрета; королева — длинноногая блондинка в темных очках и красном флэпперском платье — томно раскинулась в кресле; министры в строгих костюмах тешат самодержца танцем, кружа его громадный живот на садовой тачке. Входит рок-н-ролльное трио фэшн-дизайнеров — рыжий, брюнет и шатен с вьющейся шевелюрой, — одетые в яркий «вырви глаз» контркультурный прикид. В типичном story-ballet танце они изображают, как что-то замышляют и что-то шьют. Затем чинным шагом следует королевское окружение — три пары в красных колготках и развевающихся юбках, — а за ними выделывает коленца городской рабочий люд в аутфитах à la “Oklahoma!,” в джинсах, рубашках и стетсонах. Следующие полчаса под чарующую музыку Франсе действие разворачивается с унылой предсказуемостью: дизайнеры убеждают полусонного монарха, что скрафтят ему роскошный наряд, который смогут увидеть только члены высшего общества. И придворные подхалимы, и сам король так боятся не войти в число избранных, что притворяются, что видят несуществующую ткань, далее по тексту. Пухлый король съеживается, прикрывая гениталии фиговым листком; дрожащие министры суетливо пытаются скрыть шокирующую истину; посрамленный монарх покидает сцену. Народ и портные торжествуют, мальчишка-правдоруб забирается им на плечи и замирает в триумфальной позе. Вся власть народу!
Финал отличается и от сказки, и от сценария парижского балета. У Андерсена голый король не уходит с корабля — он должен до конца держать удар или потеряет все. В парижской версии король настолько околдован большой ложью, что назначает портного премьер-министром. Ратманский же превращает фарс в плоскую американскую моралите.
The Naked King принадлежит к серии реконструкций старых балетов, полных куртуазных манер и канувших в Лету пантомимных тропов. Восстановленная Ратманским русская классика, вроде «Спящей красавицы» или «Пахиты», представляет, как минимум, исторический интерес, но The Naked King больше смахивает на его «кондитерский» балет Whipped Cream (2017), где под музыку Рихарда Штраусса (1924) на сцене резвятся пирожные.
Но при чем здесь уличные протесты? Увы, Хоманс открытым текстом пишет, что весь этот дорогостоящий декаданс оказался лишь хлипкой эскападой, пустой и скучной, и на этот раз
Леонид Андреев: Герцог Лоренцо. Павел Басинский, 2025
Читается взахлеб, как и все биографии от Басинского, мастерски вплетающего нарратив о личности в ткань эпохи.
***
Психотик-социофоб с парадоксальной боязнью одиночества, умеющий видеть драму даже там, где ее нет, со склонностью к суициду, в постоянном раздрае с самим собой и окружающими, страдающий от страха перед бедностью, с полным отсутствием любви к человечеству и с «чувством хаоса в себе», называвший водку «первой чистой любовью, спасительницей от пошлости», чье пьянство стало легендой — у студентов существовал даже термин «пить по-андреевски»: аршин колбасы и аршин рюмок (70 см). До того, как его пьесы стали ставить Мейерхольд и Станиславский, печатался в судебной хронике под псевдонимом James Lynch — согласно версии, что «суд Линча» был назван по фамилии ирландского судьи и мэра города Голуэй Джеймса Линча, повесившего своего сына в окне фамильного замка за совершенное им убийство. Был способен иметь только крайне запутанные отношения: с женщинами, революцией, Горьким. Часами простаивал перед витриной с дрянными эстампами, а в Третьяковской или Александра III не бывал по десять лет — «ни за что не мог пойти в музей с помятым от бессонницы лицом, или неостриженный, или с дурной головой…», а это уже «большой душевный труд»… #nonfiction #biography
Читается взахлеб, как и все биографии от Басинского, мастерски вплетающего нарратив о личности в ткань эпохи.
***
Психотик-социофоб с парадоксальной боязнью одиночества, умеющий видеть драму даже там, где ее нет, со склонностью к суициду, в постоянном раздрае с самим собой и окружающими, страдающий от страха перед бедностью, с полным отсутствием любви к человечеству и с «чувством хаоса в себе», называвший водку «первой чистой любовью, спасительницей от пошлости», чье пьянство стало легендой — у студентов существовал даже термин «пить по-андреевски»: аршин колбасы и аршин рюмок (70 см). До того, как его пьесы стали ставить Мейерхольд и Станиславский, печатался в судебной хронике под псевдонимом James Lynch — согласно версии, что «суд Линча» был назван по фамилии ирландского судьи и мэра города Голуэй Джеймса Линча, повесившего своего сына в окне фамильного замка за совершенное им убийство. Был способен иметь только крайне запутанные отношения: с женщинами, революцией, Горьким. Часами простаивал перед витриной с дрянными эстампами, а в Третьяковской или Александра III не бывал по десять лет — «ни за что не мог пойти в музей с помятым от бессонницы лицом, или неостриженный, или с дурной головой…», а это уже «большой душевный труд»… #nonfiction #biography
Ключи от Хогвартса. Культурные коды вселенной Гарри Поттера. Галина Юзефович, 2026
История переводов ГП на русский находится за гранью добра и зла — дело усугубили экстралингвистические обстоятельства, — но и другие языки выпили у переводчиков немало крови. Взять только перевод реалий: на иврите лишь с большим трудом удалось отстоять право английских детей есть на завтрак бекон — такая привычка глубоко возмутила израильских фундаменталистов. А вот мусульмане свинину успешно выдавили: в первом переводе ГП на арабский, вышедшем в Дамаске в 2005 году, ученики Хогвартса едят просто «тонкие ломтики жареного мяса». В американской версии ГП (если кто не в курсе, британский оригинал поначалу затеяли переводить на AmE, из-за чего в итоге вознегодовали обе стороны) пудинг стал «сладким пирогом», в испанской фланом, в сирийской — популярным арабским десертом на основе розовой воды и миндаля, а в японской — от отчаяния — абстрактными «сладостями». Рождество в переводе на арабский язык стало просто «большим зимним праздником», на испанский — Днем Волхвов, El Día de los Reyes Magos (дети в Испании получают подарки 6 января), а на иврите рождественскую песенку заменили ханукальной. В Сирии и других арабских странах проблемой стала сама идея престижности частной boarding school: там школы-интернаты предназначены исключительно для сирот и трудных подростков, чьим образом жизни восхищаться противоестественно. А в Непале проект ГП не взлетел вообще — страшно далеки от народа оказались западные реалии.
Главной проблемой стали имена собственные. Имя профессора Дамблдора, по утверждению самой Джоан Роулинг, восходит к слову «шмель» на одном из западноанглийских диалектов. На норвежском Дамблдор стал Хуммлеснюрем (Hummlesnurr), что отсылало к производимому насекомым звуку. Итальянские же переводчики услышали в слове Dumbledore корень dumb, «тупой, бессловесный» — и Дамблдор стал профессором Силенте, «молчаливым». Французы разделили слово Хогвартс на две смысловые части: hog (боров, кабан) и warts (бородавки). Сохраняя образ, они назвали школу колдовства Пудляр, Poudlard, «вшивый бекон» — от слов pou (вошь) и lard (сало, бекон).
***
(Ремарка в сторону) В том, что сегодня в России более 42 % читателей литературы young adult составляют взрослые старше 25 лет, можно усмотреть весьма тревожную склонность к избеганию сложности и тотальному эскапизму. Отрадно, что кто-то еще говорит об этом вслух.
История переводов ГП на русский находится за гранью добра и зла — дело усугубили экстралингвистические обстоятельства, — но и другие языки выпили у переводчиков немало крови. Взять только перевод реалий: на иврите лишь с большим трудом удалось отстоять право английских детей есть на завтрак бекон — такая привычка глубоко возмутила израильских фундаменталистов. А вот мусульмане свинину успешно выдавили: в первом переводе ГП на арабский, вышедшем в Дамаске в 2005 году, ученики Хогвартса едят просто «тонкие ломтики жареного мяса». В американской версии ГП (если кто не в курсе, британский оригинал поначалу затеяли переводить на AmE, из-за чего в итоге вознегодовали обе стороны) пудинг стал «сладким пирогом», в испанской фланом, в сирийской — популярным арабским десертом на основе розовой воды и миндаля, а в японской — от отчаяния — абстрактными «сладостями». Рождество в переводе на арабский язык стало просто «большим зимним праздником», на испанский — Днем Волхвов, El Día de los Reyes Magos (дети в Испании получают подарки 6 января), а на иврите рождественскую песенку заменили ханукальной. В Сирии и других арабских странах проблемой стала сама идея престижности частной boarding school: там школы-интернаты предназначены исключительно для сирот и трудных подростков, чьим образом жизни восхищаться противоестественно. А в Непале проект ГП не взлетел вообще — страшно далеки от народа оказались западные реалии.
Главной проблемой стали имена собственные. Имя профессора Дамблдора, по утверждению самой Джоан Роулинг, восходит к слову «шмель» на одном из западноанглийских диалектов. На норвежском Дамблдор стал Хуммлеснюрем (Hummlesnurr), что отсылало к производимому насекомым звуку. Итальянские же переводчики услышали в слове Dumbledore корень dumb, «тупой, бессловесный» — и Дамблдор стал профессором Силенте, «молчаливым». Французы разделили слово Хогвартс на две смысловые части: hog (боров, кабан) и warts (бородавки). Сохраняя образ, они назвали школу колдовства Пудляр, Poudlard, «вшивый бекон» — от слов pou (вошь) и lard (сало, бекон).
***
(Ремарка в сторону) В том, что сегодня в России более 42 % читателей литературы young adult составляют взрослые старше 25 лет, можно усмотреть весьма тревожную склонность к избеганию сложности и тотальному эскапизму. Отрадно, что кто-то еще говорит об этом вслух.
В Царскосельском парке степенно греются на солнце дородные синеголовые селезни, а на жестком мартовском снегу уже суетятся белки. Если для вылазки в пригород белки не аргумент, повод для экстренного культурного визита есть — выставка золотного шитья «Северное солнце» в Екатерининском дворце, где сороки, кокошники и платки соседствуют с придворным «русским платьем». В советское время вся эта крестьянская роскошь не покидала запасников, чтобы не ломать идеологический код о беспробудной бедности при проклятом царизме, а теперь вот символизирует слияние самодержавия и народности, что, правда, напоминает про сову и глобус. Забавно, что на паушах кокошников часто вышивали инициалы владелицы, что делает их слегка похожими на спортивные шлемы. У одного из придворных платьев любопытная история: оно принадлежало Зое (Зинаиде) Стекль (1893-?), ставшей фрейлиной императрицы Александры Фёдоровны в 1912 году. Зоя была внучкой Эдуарда Стёкля, дипломата, подписавшего договор о продаже Аляски в марте 1867 года. В 1919 году она вышла замуж за Альфонса Поклевского-Козелла, горно- и золотопромышленника, «водочного короля» Зауралья. Их сын Винсент Джордж Поклевский-Козелл в 2013 году подарил музею сохранившиеся в семье фрейлинское придворное платье Зои и камергерский мундир ее отца. Костюмы были выставлены в частном музее в английском поместье Лутон Ху в «русских комнатах», устроенных графиней Анастасией Михайловной де Торби, по отцу — правнучкой императора Николая I, по матери — правнучкой Пушкина. В 1990-х музей Лутон Ху был закрыт, предметы распроданы или возвращены владельцам. Когда нам еще что-нибудь подарят? Сдается, что нескоро… В целом, выставку визуально вывозит золото в интерьере, но белки лучше. До 19.04.26 #museum
5 — платье Зои Стекль изначально было сиреневым, а не бежевым; 9 — маскарадный костюм Николая II