Про их роман пишут книги, снимают фильмы и ставят спектакли, а их деятельность отражает болезненные противоречия европейской истории ХХ века.

Coco Chanel & Igor Stravinsky. Chris Gresnhalgh, 2003

1932: Коко спонсирует ультранационалистическую и антисемитскую газету Le Témoin, где публикует свои иллюстрации художник, декоратор и карикатурист Поль Ириб, с которым у нее любовная связь. Она позволяет использовать свое лицо на рисунках, представляя Французскую республику, подвергающуюся угрозе со стороны "aliens." Утверждают, что именно у Шанель фашисты позаимствовали идею силы черного цвета. Коко проводит частную выставку бриллиантов собственного дизайна — явный volte-face для женщины, так много сделавшей для того, чтобы демократизировать ювелирные украшения и «облагородить» репутацию искусственных камней.

1941: Во время войны Коко остается в Париже — в отличие от большинства французских граждан, ей разрешено иметь свой номер в отеле Ritz. Она состоит в связи с высокопоставленным нацистским офицером фон Динклаге, который несколькими годами ранее расторг свой первый брак, узнав, что у его жены есть доля еврейской крови. Шанель безуспешно пытается вернуть контроль над своим парфюмерным бизнесом от братьев Вертхаймеров, ссылаясь на нацистские законы, которые запрещают евреям контролировать производство или продажу товаров. Стравинский ненавидит нацизм, что не мешает ему любезничать с Муссолини. Когда нацистская пресса называет его евреем, он спешит это опровергнуть. Большая часть его европейского дохода поступает из Германии.

1963: Во время покушения на Кеннеди на Джеки, сидевшей в автомобиле рядом с президентом, был розовый шерстяной костюм Chanel, который оказался забрызган кровью. 1964: Стравинский сочиняет для JFK «Элегию».

1989: Карл Лагерфельд выпускает для дома Chanel новую коллекцию. Показ в Théâtre des Champs-Élysées открывается под «Весну священную» Стравинского.
***
Ради экзотизации России в #fiction безбожно размывается грань между пикантной славянскостью и развесистой клюквой: в детских воспоминаниях Стравинского фигурируют сани, которые по Невскому тянут лоси (!) (promenades down the Nevsky Prospekt, sleighs drawn by elks); на парижском приеме у Дягилева виски подают в графинах в форме Кремля (whiskey decanters in the shape of the Kremlin make their own bronze square in the center of the table); на виллу Коко Bel Respiro Стравинские приезжают с запасом samovars, коллекцией икон, портретом Николая II и котом Vassily. Кот Василий у Игоря точно был, но зачарованный западный читатель может принимать за чистую монету все подряд.

На школьных уроках истории России редко рассказывают, откуда взялся образ державного Орла; из чего состоял Большой наряд самодержца; как царю выбирали невесту; как выглядел интерьер царских палат; какие диковины коллекционировали монархи; по каким букварям учили читать царских детей; что надевали на царскую охоту; какие книги печатали и читали в Москве, а также о том, что переписывание истории — древняя национальная забава.

Из Средневековья в век Просвещения. Россия первых Романовых. Людмила Сукина, 2025

Театр в привычном нам виде, с драматургами, постановщиками, актерами, костюмами, декорациями, звуковыми и шумовыми эффектами, получил распространение в Европе в XVI-XVII веках. При первых Романовых он пришел и в Россию. Планы по организации театрализованного представления впервые появились при дворе Михаила Фёдоровича. В 1643 году там готовили свадьбу царевны Ирины и датского принца Вольдемара. Царь хотел произвести впечатление на будущую европейскую родню, порадовав гостей брачной церемонии не только угощением в дворцовых палатах, но и настоящим спектаклем. Для поиска актеров московское правительство обратилось к посредничеству рижанина Юстаса Филимонатуса. Удалось договориться с труппой комедиантов из Страсбурга и привезти ее в приграничный Псков. Но всего через месяц актеров по неизвестной историкам причине выслали из России. Впрочем, и свадьба тоже не заладилась. Вольдемар отказался принять православие и стоял на своем несмотря на арест и угрозы. После смерти царя Михаила он уехал на родину.

Театральные представления появились при царе Алексее Михайловиче. По инициативе главы Посольского приказа Артамона Матвеева в загородной царской резиденции Преображенском был создан придворный театр. Он функционировал с 1672 по 1676 год. Для него даже построили специальное помещение. В Европе с конца XVI века привилегированные зрители сидели или стояли на сцене (простолюдины смотрели представление, стоя в партере). Эта практика распространилась и на придворные и частные театры, так как место рядом с актерами считалось престижным — в некоторых странах оно даже передавалось по наследству. В отличие от современных иммерсивных спектаклей, зрители не участвовали в представлении — они просто смотрели: сидя, стоя или даже лежа на полу. Это мешало игре актеров и ее восприятию. Но окончательно зрителей удалили со сцены только в XVIII веке. Театр в России был не частным или государственным, а именно царским. <…> Царь смотрел представление, сидя в кресле перед сценой. Царица с детьми находилась в особом помещении — время выхода царственных женщин в свет, на всеобщее обозрение, еще не наступило. Из своего убежища она, царевичи и царевны следили за действием через щели в дощатой перегородке. Все царские вельможи стояли на сцене. Таким образом, Алексей Михайлович был единственным комфортно расположившимся зрителем. Он наблюдал одновременно за двумя представлениями: театральной постановкой и поведением бояр на сцене. Действо в Преображенском было еще одной придворной церемонией, которая презентовала неограниченную власть царя и зависимость всех остальных от его воли. В условиях Московского государства западная театральная мода оказалась вывернутой наизнанку! В Европе знать сидела на сцене, чтобы отделить себя от «черни» в зале, а в Москве она стояла на подмостках вместе с актерами-иноземцами, на которых в обычной жизни смотрела как на холопов. А царь, наоборот, сидел в партере, отделив себя от тех и других. #nonfiction #russia

Сегодня — Международный день оптимиста. Но и столь полезное качество, как жизнерадостность, нужно употреблять с осторожностью.

Большая часть философских сочинений Демокрита была посвящена идее ценности оптимизма — в своем учении он подчеркивал важность умения видеть комическую сторону жизни. Позитивное мировоззрение плохо сочеталось с идеями стоических современников Демокрита, среди которых он вскоре приобрел нелестную репутацию человека, смеющегося без причины. В итоге она распространилась на последователей Демокрита, а затем и на его сограждан — жителей Абдеры. Прилагательное Abderian получило значение «пустоголовый» (foolish, vacuous, empty-headed). Abderian laughter — это смех человека, готового смеяться над чем угодно. Вот такая коллективная ответственность. #праздничное

Жажда зимы. Снег и лёд в культуре и искусстве. Бернд Бруннер, 2026

Данный #nonfiction содержит массу любопытных, хотя и бесполезных в быту фактов, e.g. с какой скоростью растут сосульки (до 1.27 см/мин); сколько времени требуется снежинке, чтобы упасть на землю с высоты 3 тыс.м (до трех дней); сколько снежинок уходит на изготовление среднего снеговика (> 100 млрд); кто слепил первого зафиксированного историками снеговика (Микеланджело во дворе Пьеро Медичи во Флоренции в 1494 году) etc.

Небезынтересно ознакомиться с небанальным случаем экзотизации русских — это нам не медведь-матрешка-балалайка, а псевдонаучный отчет в журнале British Medical Journal (1900): «Поскольку в Пскове, в России, было очень мало еды, крестьяне, по свидетельствам очевидцев, взяли за привычку проводить полгода во сне, просыпаясь каждый день ненадолго и съедая кусочек сухого хлеба, запив водой. Члены семьи вставали в разное время, чтобы поддерживать огонь в печи. После шести месяцев этого спокойного существования семья просыпается, встряхивается, выходит посмотреть, растет ли трава, и постепенно приступает к работе над летними задачами».

Явно больше толку будет от пополнения лексикона словами, которые должны были изобрести мы, но не сподобились:
Хацуюки — японское слово, обозначающее первый снегопад новой зимы;
Eislust – страсть ко льду, которая движет фанатами коньков (одним из них был Гёте);
Blackthorn winter, «терновая зима» — последний заморозок перед весной, бабье лето наоборот.

С толковым сценаристом из этой книги получился бы достойный ответ забавному балетному сериалу «Этуаль».

Opera Wars. Inside the World of Opera and the Battles for Its Future. Caitlin Vincent, 2026

Opera insider пишет, что под виниром элитарного жанра лежит культура страха — певцы дрожат за свою карьеру, компании трясутся над источниками финансирования, а индустрия в целом как черт ладана боится новизны. За кулисами происходит бесконечная гонка на выживание. Конкуренция здесь похлеще, чем в Гарварде: из тысяч hopeful young singers только 6% удается начать оперную карьеру. Чтобы свести концы с концами и наскрести на карьерные расходы (~$1 млн), им годами приходится давать уроки и петь в церковном хоре. На мучительных прослушиваниях (pick me!) важен каждый аспект: амплуа, рост, вес (plus-size сопрано в маленьком черном платье спектакль не украсит), число подписчиков в соцсетях. Голос не всегда играет решающую роль — постановщик запросто может предпочесть тенора… с самыми большими руками.

Столкнувшись в XXI веке с проблемой политкорректности либретто исторических опер, где полно анахронизмов, расизма и сексизма, оперные компании пробуют разные стратегии найма, хотя и без особого успеха: в постановки ориенталистских опер приглашают этнических азиатов (но этично ли приглашать на роль Мадам Баттерфлай китаянок или кореянок?); устраивают color-blind или color-conscious casting (но где граница между карикатурой и сценическим перевоплощением?).

На репетициях степень токсичности атмосферы бывает сопоставима с эпицентром ядерного взрыва — и это не считая физического риска нахождения на сцене, где зазевавшаяся сопрано вполне может лишиться если не головы, то кончика носа. В храмах искусства порой творятся дикие вещи, заставляющие снова и снова задавать вопрос, является ли гениальность оправданием для абьюза.

Opera breeds fanatics, а, как известно, любой фанатизм затемняет разум и обостряет реакцию на инакомыслие. Опера — это территория вечного противостояния: композиторов и либреттистов, консерваторов (Werktreue crowd) и модернистов (в 1967 на Paris Opéra поставили клеймо музея “full of dust and crap”); постановщиков и дирижеров (this is where the sport can be less a friendly game of football and more like the Hunger Games); и всех причастных — с собственными нервами. И это далеко не мирная дискуссия за ланчем, а настоящая кровавая баня, которая может продолжиться в суде.

Одним из самых болезненных является конфликт между партитурой (the score is Scripture!) и перфомансом: нервы консерваторов подвергаются шоковым перегрузкам, когда действие La bohème происходит на космическом корабле, Rigoletto — на Планете обезьян, а легкая комедия Abduction from the Seraglio о европейцах, оказавшихся в турецком гареме, включает сцены минета, изнасилований, самоубийства и пыток, не считая отрезания сосков, принудительного питья мочи и присутствия real-life проституток.

Существует стойкий стереотип, что опера — элитарное искусство для богатых белых преклонного возраста. Мало кто вспомнит, что существуют оперы The Shining (2016), версия хоррора Стивена Кинга, или Flight (1998), история беженца, воплощенная Томом Хэнксом в фильме The Terminal. Цепляясь за величие Канона, традиционалисты не желают признавать, что классические оперы несовершенны: да, либретто The Magic Flute — полный garbage, но имя великого Моцарта все спишет! Музыку современных опер (“burp, chirp, fart”) критикуют как overly cerebral and outrageously experimental или даже intellectually masturbatory. Усугубляет ситуацию и усердно культивируемое мнение, что «правильная» опера не должна быть audience-friendly и привлекать широкую публику. Схожим образом high-low snobbery процветает в литературе и кино. Горе писателю, получившему миллион баксов за роман, завирусившийся в TikTok, или режиссеру, на чей popcorn movie ломятся в кинотеатрах. Но должно ли высокое искусство быть эксклюзивным и недоступным для unwashed masses? Пусть вопросов больше, чем ответов, пока ломаются копья, опера жива, хотя и безнадежно убыточна. #nonfiction #театр

12 марта выходит Hooked, второй роман Асако Юдзуки, переведенный на английский. Первым был гастрономический триллер Butter, основанный на реальных событиях: в рамках уголовного дела Konkatsu Killer 2009 года (konkatsu значит “marriage hunting”) 35-летняя Канаэ Кидзима была осуждена за отравление трех мужчин. Собирая материал для романа, Юдзуки даже записалась в элитную кулинарную школу в Токио, которую посещала Кидзима.

44-летняя Юдзуки написала более 20 романов на японском, но издатели рассудили, что на англоязычном рынке именно Butter (2017) способен удовлетворить растущий интерес к переводным романам японских писательниц, потеснивших Харуки Мураками в сердцах нового поколения читателей. И не ошиблись: только в Великобритании было продано более 300 000 экземпляров. Hooked (2015), более ранний роман Юдзуки, вышедший в Японии под названием Nile Perch Women’s Club, тоже обещает стать одной из самых горячих новинок 2026 года.

Примечательно, что ни международный бестселлер Butter, ни многообещающий Hooked не только не были популярны в самой Японии, но и подверглись жесткой критике за феминизм. Из-за мизогинии, царящей в Стране восходящего солнца, вместо мрачных сатир Юдзуки стала писать приторные “vitamin novels”, где женщины милы, слабы и помогают друг другу, что более удобоваримо для японской аудитории.

Идея для Hooked появилась, когда Юдзуки обнаружила, что housewife blogger, на которую она была подписана в In***gram, живет по соседству. Доугим источником вдохновения оказались Joshikai, “girl parties”, ставшие элементом стиля жизни обеспеченных молодых жительниц Токио: в число социальных ожиданий, помимо внешней привлекательности, целомудрия, ровного темперамента, престижных работы и хобби etc, также входит популярность среди других женщин.

Наряду с культовыми романами The Vegetarian и Convenience Store Woman, Butter и Hooked изображают женщин как товар, который подгоняют под невозможный стандарт и выбрасывают после окончания срока годности. Обжорство или отказ от еды — единственный способ бунта в патриархальной трясине современного Сеула и Токио. Во время дела Konkatsu Killer Юдзуки особенно поразила реакция прессы — мизогиния и фэтшейминг, направленные на женщину, не соответствующую стандартам для соблазнения мужчин.

У самой Юдзуки увлечение едой идет из детства. Единственный ребенок в семье, она была воспитана как «традиционная японская девочка» и ходила в all-girls школу в Токио, правда, училась не очень хорошо. В средней школе она заразилась микоплазменой пневмонией и месяц пробыла в коме и еще два в реанимации. Придя в себя, Юдзуки ощутила сильный голод и желание прочитать роман Банана Ёсимото Kitchen (1988). В токийском университете она изучала французскую литературу. Юдзуки всегда хотела стать писательницей, но понимала, что в Японии этим на жизнь не заработать: приходилось и колонку в журнале вести, и пирожные печь. Нынешний успех японской художественной литературы за рубежом, наконец, дает шанс изменить издательскую сцену в своем отечестве.

Юдзуки не считает себя «идеальной японской женщиной», что не мешает ей воспитывать 8-летнего сына, вести хозяйство, печь маффины и продолжать писать, возможно, снова о том, что ее волнует на самом деле — мизогинии и фемицидах.