Обувь ХХ век: История моды и дизайна. Назим Мустафаев, 2025

Обувь — это не просто «футляр для ног», но и элемент семиотической системы, индикатор социальных сдвигов, а также поставщик пациентов для ортопедов. В Америке во время сухого закона в сапогах a la Russe — The Romanoff Boots — носили плоские фляжки с алкоголем. В старой, доброй Англии по ботинкам из коричневой замши опознавали женоподобных мужчин с нетрадиционной ориентацией; двухцветные оксфорды -«корреспонденты» считались признаком соблазнителей чужих жен: co-respondent, «соответчик» — юридический термин, который применяют в бракоразводных делах, связанных с адюльтером. Приличному джентельмену надлежало носить черные оксфорды. В 1930-х вырез на туфлях с открытым носочком (peep-toe) сравнивали с глубоким декольте, а женщин, носивших такую обувь, обвиняли в эксгибиционизме. Во время WWII в Британии ее запрещали как слишком откровенную.

Элементы некоторых фасонов выделяются вычурностью, другие — noticeable by their absence. Ультрамодные молодежные туфли, на рубеже 1960-70-х известные как winklepicker (инструмент для извлечения улиток из раковины) в Британии и needle-needle или roach stompers (из-за способности давить тараканов в углах) в Америке, имел длину носка на 7,5 см длиннее естественного края стопы. Поднимаясь по ступенькам, модницы были вынуждены ставить ступни боком. В 1957 году американка Бет Левин создает туфли без верха, которые крепились к ноге на двустороннюю хирургическую стельку, специально изготовленную компанией Johnson & Johnson. В комплекте с обувью шла баночка с клеем. #nonfiction #fashion

В Петербурге день сегодня длился 5 часов 53 минуты, но книги о том, как пережить зиму, строчат британцы. Помимо советов уровня «двигайтесь, принимайте витамин D, правильно питайтесь и раньше ложитесь спать», рекомендуют началом зимы считать день зимнего солнцестояния — чтобы каждый удлиняющийся световой день приближал к весне, — и использовать духоподъемную лексику. Невозможно по-настоящему радоваться красавице-зиме, награждая ее эпитетами bleak, dark, barren, cold, miserable, depressing. Забудьте про «депресняк» и «темнотищу» и примените японское слово yutori, «простор, где дышится полной грудью»; когда окоченевшим на холоде пальцам в тепле возвращается чувствительность, говорите не «пальцы отваливаются», а prinkling, «приятно покалывает»; при трескучем морозе правильно сказать не «дубак», а chibbly, «свежо». А если серый мрак чудом сменили голубые небеса, с восторгом шепчите архаичное apricity, «тепло зимнего солнца» — здесь петербуржцы в до миноре напевают «и мы думали, что солнце только вымысел японца…», ничуть не удивляясь, что это слово не прижилось даже в английском. Хюгге в хату!

Когда рушится мир, люди бегут покупать помаду. Впервые эту закономерность aka lipstick index вывел Леонард Лаудер, сын знаменитой Эсте. В самые мрачные времена (e.g. после обрушения башен-близнецов или финансового кризиса 2008 года), когда общие расходы приходится урезать, продажи помады взмывают вверх — как и продажи романтической литературы. Не удивляет, что в США и Британии продажи ромлита, включая romantasy, находятся сейчас на беспрецедентном максимуме.

Сегодняшний romantic fiction затрагивает «большие темы» — от разводов, депрессии, смерти и глобального потепления до расизма, сексизма, рынка жилья и прочих социальных язв, — но делает это в такой форме, что читателям экзистенциальные ужасы кажутся менее страшными. Никаких неоднозначных концовок и ненадежных рассказчиков — только хэппи энд. Критики жанра обвиняют его в надуманности и эскапизме, но в хорошем романе полно деталей, которые ощущаются как осязаемые и тактильные. Если lipstick index отражает дефицит красоты, то “romance index” — индикатор необходимости банального человеческого тепла.

Есть данные, что после освобождения союзниками женских концлагерей, выживаемость оказалась выше там, где, помимо питания и лекарств, американцы раздавали недавним узницам красную губную помаду. В общем, вы знаете, что делать.

В 1822 году англо-немецкий книгоиздатель Рудольф Аккерман создал совершенно новый библиографический продукт. Рождественский альманах Forget-Me-Not в Англии сразу же стал настоящим хитом. К середине XIX века рождественские подарочные книги заняли видное место в книгоиздании. В 1820–1850-х за публикации в них получали гонорары Сэр Вальтер Скотт, Сэмюэл Кольридж, Вордсворт (оправдываясь стоимостью операции на глазах), Диккенс и Теккерей. Выпуск подарочных книг быстро догадались сегментировать: для мальчиков, девочек, их мам, сторонников Общества трезвости, масонов etc. В предисловии к первому выпуску альманаха, конечно же, не говорилось, что его цель – подстегнуть «экономику сентиментальности», но «соединить приятное с полезным» и привлечь «внимание читателя к важным таблицам, демонстрирующим результаты последней переписи населения Великобритании», «родословную европейских правителей и живых членов их семейств», и историческую хронику на 1822 год. «Записки библиофила. Почему книги имеют власть над нами». Эмма Смит, 2023

Еще не читаны прошлогодние мемуары Шер, Патти Смит и Энтони Хопкинса, а год грядущий уже сулит немало любопытного #nonfiction: The Steps — в своей первой автобиографии Сильвестр Сталлоне научит, как бомжу лет за десять прокачать себя до Оскара; Another World — Мелвин Брэгг расскажет о трех (надеюсь, бурных) годах в Оксфорде в конце 1950-х; Leaving Home — Марк Хаддон тоже ностальгирует об ушедшей юности в 60-70-х (пусть ни одна собака не пострадает); The Land and Its People — Дэвид Седарис напишет что-то буколическое про овец и свою бытность в Сассексе; Profits, Prophets, Coaches and Kings — Джаред Даймонд прервет шестилетнее молчание нарративом о влиянии харизматичных индивидов на политику, бизнес, спорт и религию (как тебе такое, Илон Маск?); London Falling — Патрик Рэдден Киф опишет расследование загадочной гибели молодого человека; Kids, Wait Till You Hear This! — в мемуарах Лайзы Минелли будут как пайетки и огни рампы, так и трагедии за кулисами вечного кабаре; Tonight the Music Seems So Loud — журналист Сатнам Сангера откроет тайну того, как энигматичный поп-гений (sic!) Джордж Майкл стал влиятельной культурной фигурой спустя десять лет после смерти в 53 года (тоже мне тайна: надо спеть “Last Christmas I gave you my heart…” — и мир будет вас помнить, как минимум в Рождество. Just kidding).

Зима всегда считалась непростым временем, которое надо пережить, особенно период между Рождеством и Богоявлением — нечистые, «вампирские» дни.

Зимой мертвые особенно активны. В холодное время года там, под землей, они получают большую власть над природой и над нами, ведь они находятся там же, где и семена, что мы посеяли, которые прорастут и помогут нам выжить в следующем году. Гиппократ говорит, что души умерших помогают семенам прорастать, а в «Геопонике» сказано, что ветры (то есть души умерших) дают жизнь растениям и всему сущему. Вот почему Рождество, если отбросить риторику, — это праздник мертвых. Обманчивый праздник, скрывающий страдания истинной тьмы за прославлением желанного света. Эхо бездны. Сердце ночи, за которой не обязательно придет рассвет. «Вампир: Естественная история воскрешения». Франческо Паоло де Челья, 2025

Вот такой джингл беллз с хтоническими нотками.