Семейный лексикон. Наталия Гинзбург, 1963, пер. 2024
Больше всего на свете отец уважал социализм, Англию, романы Золя, Фонд Рокфеллера, горы и проводников в Валле-д'Аоста. А мать — социализм, стихи Поля Верлена, оперную музыку, в особенности «Лоэнгрина».
***
В эпоху потрясений, чтобы состоялась семья, бывает необходимо (и достаточно) вместе уважать социализм. А чтобы случилась сильная литература, этого мало. В переводе нарратив чахнет окончательно, даже если слепо верить, что в оригинале «мерихлюндия» звучит восхитительно. На всякий случай запомним, что в триестинском диалекте есть лексема baba словенского происхождения, схожая по значению с просторечным русским «баба», а на миланском диалекте словом barbison называют обладателя длинных густых усов.
И этот фрагмент пусть пока попылится в хранилище памяти в ожидании своего часа:
При фашизме литературу словно посадили на хлеб и воду: многим вообще запрещали писать, а те, кому это было дозволено, боясь всего, подвергали себя жесткой самоцензуре. Поэты надолго замкнулись в убогом и недоверчивом мире снов. И вот мир снова ожил, обрел дар речи, изголодавшиеся люди жадно бросились собирать урожай, один для всех, никто не хотел остаться в стороне; в результате язык политики часто путали с языком поэзии. <…> писателям необходимо было вновь обрести ремесло, забытое в пылу всеобщего опьянения. За ним, как водится, наступило похмелье с его тошнотой, вялостью и тоской, когда все почувствовали, что их обманули, предали, и те, кто жил этой жизнью, и те, кто мог — или думал, что может, — рассказать о ней. #memoir
Больше всего на свете отец уважал социализм, Англию, романы Золя, Фонд Рокфеллера, горы и проводников в Валле-д'Аоста. А мать — социализм, стихи Поля Верлена, оперную музыку, в особенности «Лоэнгрина».
***
В эпоху потрясений, чтобы состоялась семья, бывает необходимо (и достаточно) вместе уважать социализм. А чтобы случилась сильная литература, этого мало. В переводе нарратив чахнет окончательно, даже если слепо верить, что в оригинале «мерихлюндия» звучит восхитительно. На всякий случай запомним, что в триестинском диалекте есть лексема baba словенского происхождения, схожая по значению с просторечным русским «баба», а на миланском диалекте словом barbison называют обладателя длинных густых усов.
И этот фрагмент пусть пока попылится в хранилище памяти в ожидании своего часа:
При фашизме литературу словно посадили на хлеб и воду: многим вообще запрещали писать, а те, кому это было дозволено, боясь всего, подвергали себя жесткой самоцензуре. Поэты надолго замкнулись в убогом и недоверчивом мире снов. И вот мир снова ожил, обрел дар речи, изголодавшиеся люди жадно бросились собирать урожай, один для всех, никто не хотел остаться в стороне; в результате язык политики часто путали с языком поэзии. <…> писателям необходимо было вновь обрести ремесло, забытое в пылу всеобщего опьянения. За ним, как водится, наступило похмелье с его тошнотой, вялостью и тоской, когда все почувствовали, что их обманули, предали, и те, кто жил этой жизнью, и те, кто мог — или думал, что может, — рассказать о ней. #memoir
Остенде. 1936 год: лето дружбы и печали. Последнее безмятежное лето перед Второй мировой. Фолькер Вайдерманн, 2024
Читается как объемная медитативная врезка в книгу Флориана Иллиеса.
***
В приморском городке в Бельгии встречается пестрая компания изгнанников, чья вера в правильность и надежность мироустройства рухнула еще в 1914. Стефан Цвейг ломает голову, как помочь миру поскорее прийти в себя; Йозеф Рот, «прямой, как лом», пьет запоем, мечтая забиться в мышиную нору («мир, литература, политика – как было бы прекрасно ничего о них не знать»); харизматик Эрнст Толлер тайно страдает тяжелой формой депрессии, и перед поездками жена кладет ему в чемодан веревку, чтобы выход всегда был под рукой.
Им хочется писать о происходящем, но до бельгийской глухомани доходят только слухи и пропаганда. Едва ли пародию, ностальгию или кошмар можно превратить в настоящую литературу «о Германии, где бакалейщики и фельдфебельские вдовы воплощали в жизнь философские идеи Ницше. О Германии с унылыми, грубыми песнями и грозными речами по радио, нескончаемым искусственным экстазом парадов, партийных съездов, громких здравиц и праздников. О Германии поголовно одурманенных обывателей. Одурманенных, потому что им таковыми быть полагалось, одурманенных, потому что отсутствие разума превозносили как добродетель, одурманенных, потому что не смели они не подчиняться и не бояться, одурманенных, потому что им дали власть».
Артур Кёстлер получает от Коминтерна задание написать роман «Бравый солдат Швейк снова идет на войну». Он успеет написать страниц сто, когда проект отменят как пропагандирующий пацифизм. Сентиментальный реваншизм поражает и выдающиеся умы: «Лемберг по-прежнему наш» стало паролем Цвейга и Рота даже после того, как Австрия навсегда потеряла этот город — как и всю великую империю. Цвейг цепляется за романтическое представление о войне: «Война это прежде всего доблесть и готовность жертвовать собой ради достойной и полезной цели. И враг должен вести себя подобным же образом. Для меня, будь я офицером, величайшим счастьем было бы выступить против культурного врага». Он хотел бы воевать, но не против России — варваров, славян, врагов цивилизации. «Мой враг – догматизм любого извода, изолированная идеология, стремящаяся уничтожить всякий иной образ мышления. Фанатизму следовало бы противопоставить антифанатизм», — Цвейг пишет Ромену Роллану, ставшему идейным коммунистом и сталинистом. Эрнст Толлер ищет в авторитаризме позитив: «Диктатор требует от писателя быть послушным рупором господствующей идеологии. У этого требования диктаторов есть и хорошая сторона: оно побуждает нас переосмыслить наше отношение к духовным ценностям, ибо мы так часто ими манкировали, что перестали их ценить».
Еще одно лето проходит – и реальность становится все мрачнее, коричневее и опаснее. Веревка лежит в чемодане, но о ней пока ни слова. #nonfiction #history #germany #WWII
Читается как объемная медитативная врезка в книгу Флориана Иллиеса.
***
В приморском городке в Бельгии встречается пестрая компания изгнанников, чья вера в правильность и надежность мироустройства рухнула еще в 1914. Стефан Цвейг ломает голову, как помочь миру поскорее прийти в себя; Йозеф Рот, «прямой, как лом», пьет запоем, мечтая забиться в мышиную нору («мир, литература, политика – как было бы прекрасно ничего о них не знать»); харизматик Эрнст Толлер тайно страдает тяжелой формой депрессии, и перед поездками жена кладет ему в чемодан веревку, чтобы выход всегда был под рукой.
Им хочется писать о происходящем, но до бельгийской глухомани доходят только слухи и пропаганда. Едва ли пародию, ностальгию или кошмар можно превратить в настоящую литературу «о Германии, где бакалейщики и фельдфебельские вдовы воплощали в жизнь философские идеи Ницше. О Германии с унылыми, грубыми песнями и грозными речами по радио, нескончаемым искусственным экстазом парадов, партийных съездов, громких здравиц и праздников. О Германии поголовно одурманенных обывателей. Одурманенных, потому что им таковыми быть полагалось, одурманенных, потому что отсутствие разума превозносили как добродетель, одурманенных, потому что не смели они не подчиняться и не бояться, одурманенных, потому что им дали власть».
Артур Кёстлер получает от Коминтерна задание написать роман «Бравый солдат Швейк снова идет на войну». Он успеет написать страниц сто, когда проект отменят как пропагандирующий пацифизм. Сентиментальный реваншизм поражает и выдающиеся умы: «Лемберг по-прежнему наш» стало паролем Цвейга и Рота даже после того, как Австрия навсегда потеряла этот город — как и всю великую империю. Цвейг цепляется за романтическое представление о войне: «Война это прежде всего доблесть и готовность жертвовать собой ради достойной и полезной цели. И враг должен вести себя подобным же образом. Для меня, будь я офицером, величайшим счастьем было бы выступить против культурного врага». Он хотел бы воевать, но не против России — варваров, славян, врагов цивилизации. «Мой враг – догматизм любого извода, изолированная идеология, стремящаяся уничтожить всякий иной образ мышления. Фанатизму следовало бы противопоставить антифанатизм», — Цвейг пишет Ромену Роллану, ставшему идейным коммунистом и сталинистом. Эрнст Толлер ищет в авторитаризме позитив: «Диктатор требует от писателя быть послушным рупором господствующей идеологии. У этого требования диктаторов есть и хорошая сторона: оно побуждает нас переосмыслить наше отношение к духовным ценностям, ибо мы так часто ими манкировали, что перестали их ценить».
Еще одно лето проходит – и реальность становится все мрачнее, коричневее и опаснее. Веревка лежит в чемодане, но о ней пока ни слова. #nonfiction #history #germany #WWII
Никогда такого не было, но идея витала в воздухе уже давно и наконец сгустилась до официального анонса: писатель и журналист Джуд Кук основал независимое издательство Conduit Books, которое будет печатать книги…авторов-мужчин.
За последние 15 лет издательский ландшафт был радикально перепахан в ответ на “prevailing toxic male-dominated literary scene of the 80s, 90s and noughties”. Все сливки снимают авторки во главе с Салли Руни, однако уже в 2020 после оглашения лонглиста Букера возник резонный вопрос: “where are the new male hotshot novelists?” Параллельно в исчезающий вид стремительно превращаются и male readers. Спасать мир мужской литературы Conduit начнет с фикшна и мемуаров, планируя поднимать темы отцовства, маскулинности, секса, отношений, проблем рабочего класса и что такоехорошо быть мужчиной в XXI веке. Male authors — в том числе, квиры, цветные, небинарные и neurodivergent — получат трибуну, чтобы с чистого листа доказать, что не твари токсичные и право имеют. А читательской аудитории обещают “ambitious, funny, political and cerebral fiction by men that is being passed by.”
За последние 15 лет издательский ландшафт был радикально перепахан в ответ на “prevailing toxic male-dominated literary scene of the 80s, 90s and noughties”. Все сливки снимают авторки во главе с Салли Руни, однако уже в 2020 после оглашения лонглиста Букера возник резонный вопрос: “where are the new male hotshot novelists?” Параллельно в исчезающий вид стремительно превращаются и male readers. Спасать мир мужской литературы Conduit начнет с фикшна и мемуаров, планируя поднимать темы отцовства, маскулинности, секса, отношений, проблем рабочего класса и что такое
Сегодня Международный день танца — и для такого повода припасен бесполезный факт с англоманским душком:
В Le Ballet de la Nuit, после которого Людовика XIV стали называть «королем-солнце», Джеймс Стюарт, герцог Иоркский, впоследствии ставший английским королем Яковом II, выступил в роли Патриота и Человека чести. #праздничное
В Le Ballet de la Nuit, после которого Людовика XIV стали называть «королем-солнце», Джеймс Стюарт, герцог Иоркский, впоследствии ставший английским королем Яковом II, выступил в роли Патриота и Человека чести. #праздничное
Сезонно вспоминаем о нюансах создания образа человека труда в отдельно взятой стране:
Лицо Киприана Авдеева узнаёт вся страна, когда в 1924 году в обращении появляются односторонние денежные купюры номиналом три червонца. За ними следуют облигации крестьянских выигрышных займов 1924, 1925 и 1927 годов, марки и пачки дешевых сигарет «Смычка». Прославил Авдеева, крестьянина деревни Прыговая Шадринского
уезда Пермской губернии, Иван Иванов, известный под псевдонимом Шадр. Получив распоряжение о создании образов людей труда для размещения на дензнаках, он решает для начала изваять поясную скульптуру, которую можно будет впоследствии использовать. Работа продолжается до первых заморозков. Авдеев мечтает о компенсации за растраченные на позирование месяцы. Первым делом он требует, чтобы на его изображение не плевали так, как это было в царские времена, отмусоливая купюры. Он также хочет освобождения от продналога и отправить дочь в столицу за государственный счет. Но обещанных благ так и не дожидается. Крестьяне назовут Авдеева «червонным сеятелем», а Ильф и Петров высмеют произведение Шадра в романе «Двенадцать стульев» как полотно «Сеятель, разбрасывающий облигации», написанное Великим комбинатором во время агитпоездки на пароходе. Первый председатель колхоза в родной деревне, Авдеев арестован в 1937 году, погиб в ГУЛАГе. «Люди 1920-х годов. Вопреки утопии». Александр Кобеляцкий, Маргарита Шиц #праздничное
Лицо Киприана Авдеева узнаёт вся страна, когда в 1924 году в обращении появляются односторонние денежные купюры номиналом три червонца. За ними следуют облигации крестьянских выигрышных займов 1924, 1925 и 1927 годов, марки и пачки дешевых сигарет «Смычка». Прославил Авдеева, крестьянина деревни Прыговая Шадринского
уезда Пермской губернии, Иван Иванов, известный под псевдонимом Шадр. Получив распоряжение о создании образов людей труда для размещения на дензнаках, он решает для начала изваять поясную скульптуру, которую можно будет впоследствии использовать. Работа продолжается до первых заморозков. Авдеев мечтает о компенсации за растраченные на позирование месяцы. Первым делом он требует, чтобы на его изображение не плевали так, как это было в царские времена, отмусоливая купюры. Он также хочет освобождения от продналога и отправить дочь в столицу за государственный счет. Но обещанных благ так и не дожидается. Крестьяне назовут Авдеева «червонным сеятелем», а Ильф и Петров высмеют произведение Шадра в романе «Двенадцать стульев» как полотно «Сеятель, разбрасывающий облигации», написанное Великим комбинатором во время агитпоездки на пароходе. Первый председатель колхоза в родной деревне, Авдеев арестован в 1937 году, погиб в ГУЛАГе. «Люди 1920-х годов. Вопреки утопии». Александр Кобеляцкий, Маргарита Шиц #праздничное
Перед походом на эрмитажную выставку «Упакованные грезы», листаем каталог «Мода Ар-Деко» Назима Мустафаева (2025).
В 1920-х образ жизни, а вслед за ним и мода, меняются бесповоротно: прилагательное sporty получает значение «щегольский»; в дансингах появляются taxi-dancers — наемные профессиональные партнерши; девушки печатают портреты возлюбленных на чулках или пряжках — это помогает избавиться от назойливых ухажеров; при высоком подоле чулки становятся особенно важной частью гардероба — их защищают от грязи и дождя гетрами из тонкой резины, которые хранят в специальной сумочке, свергнутыми в кольцо; цена эксклюзивных туфель (на втором фото) доходит до $1.000, зато двухместная модель Форд-Т «Жестяная Лиззи» стоит всего $290 — автомобиль становится массовым транспортом; в США кинотеатры продают около 50 миллионов билетов каждую неделю.
В 1920-х образ жизни, а вслед за ним и мода, меняются бесповоротно: прилагательное sporty получает значение «щегольский»; в дансингах появляются taxi-dancers — наемные профессиональные партнерши; девушки печатают портреты возлюбленных на чулках или пряжках — это помогает избавиться от назойливых ухажеров; при высоком подоле чулки становятся особенно важной частью гардероба — их защищают от грязи и дождя гетрами из тонкой резины, которые хранят в специальной сумочке, свергнутыми в кольцо; цена эксклюзивных туфель (на втором фото) доходит до $1.000, зато двухместная модель Форд-Т «Жестяная Лиззи» стоит всего $290 — автомобиль становится массовым транспортом; в США кинотеатры продают около 50 миллионов билетов каждую неделю.
The Secret Life of a Cemetery. The Wild Nature and Enchanting Lore of Père-Lachaise. Benoît Gallot, 2025
Люди редких профессий, имеющие маломальскую склонность к писательству, создают любопытнейшие опусы. На сей раз секретами ремесла делится куратор старейшего парижского кладбища. Пер Лашез — open-air Who’s Who и Disneyland of graveyards — принимает три миллиона посетителей в год, одновременно являясь объектом культурного наследия и действующим городским кладбищем. Скучать не приходится.
Несколько поколений предков Галло занимались изготовлением надгробий (“I was bitten by the funeral bug as a child”). Не имея намерений продолжать семейный бизнес, сам он в 2004 году получил диплом магистра юриспруденции в области защиты интеллектуальной собственности — и пару лет поработал по специальности (неблагодарное занятие). Но вскоре получил предложение, от которого не смог отказаться, а затем и переманил к себе жену из ресторанного бизнеса, хотя поначалу было непросто даже уговорить ее переехать в служебное жилье по месту работы. У Addams Family четверо детей, трое из которых родились уже после переезда. Случаются легкие недоразумения, когда нужно указать адрес, приглашая одноклассников на день рождения, а однажды родителей вызвали в школу из-за того, что дочь упорствовала в том, что живет на погосте. Но жаловаться грех: район зеленый, соседи тихие, а во время локдауна в распоряжении семьи была территория, примерно равная Ватикану.
На иврите слово «кладбище» значит «дом живых». Некрополь действительно полон жизни и biodiversity. После запрещения пестицидов в 2015 году на Пер Лашез установили ульи, посадили виноградник и развесили скворечники. Помимо ежей, куниц и бездомных котов — Fluffy, Bandit и Ranger & Co, — кладбище облюбовало лисье семейство: фото лисенка, сделанное Галло во время ковида, оказалось на первой странице Le Parisien (тот счастливый случай, когда работа не мешает хобби).
Самая высокая посещаемость у Пер Лашез — All Saints’ Day (btw, дарить хризантемы ныне здравствующим — faux pas!). Но и в другие дни кого здесь только нет: кладбищенские завсегдатаи, фланеры, тафофилы, орнитологи, охотники за привидениями, эксгибиционисты, фанаты эзотерики, психи всех мастей — “Dial 0145 — that’s God’s number!” — последние ищут портал в другой мир, предъявляют куратору обвинения в сотрудничестве с ЦРУ или вешаются рядом с могилой Оскара Уайльда. По дорожкам бегают трусцой, на газоне для рассеивания праха загорают, между могил устраивают пикники и играют в Pokémon Go. В последние годы на Пер Лашез еще и квесты проводят (treasure hunts, escape games), а кто-то ищет другие сокровища: к счастью, это не расхитители гробниц, а верующие в завещание сверхбогатой русской баронессы Demidoff, почившей в 1818 году. По легенде, озолотится тот, кто безвылазно проведет год в мавзолее рядом ее телом, положенном в «гроб хрустальный». Начиная с 1889 года, от желающих стать миллионером отбою нет — Галло тоже досталась парочка запросов. Впрочем, в эпоху интернета и услуг по доставке всего, челлендж заметно утратил степень жесткости.
Сейчас Пер Лашез уже не тот — типовые надгробия массово изготавливаются в Китае или Индии, — но еще находятся эксцентрики, которые, будучи в добром здравии, заботятся о произведении эффекта на перспективу. Фотограф Андре Шабо, восстановив заброшенную часовню, поместил внутрь гигантскую камеру из черного гранита. QR-код ведет на сайт La Mémoire nécropolitaine с впечатляющим каталогом фотоснимков захоронений. Фармацевт Жан-Луи Саше построил для себя пирамиду в египетском стиле и объявил о намерении подвернуться мумифицированию по очень строгому регламенту. В 2021 году писательница Violaine Vanoyeke (1959-) установила свою статую в натуральную величину из белого каррарского мрамора, немедленно получив прозвище white lady. Ходит к себе на могилку, наверно…
Иронично, что администрации настоящего Диснейленда приходится напоминать гостям, что парк развлечений это… не кладбище: в США стало трендом развеивать прах усопшего рядом с его любимым аттракционом. В любой работе свои нюансы.
Люди редких профессий, имеющие маломальскую склонность к писательству, создают любопытнейшие опусы. На сей раз секретами ремесла делится куратор старейшего парижского кладбища. Пер Лашез — open-air Who’s Who и Disneyland of graveyards — принимает три миллиона посетителей в год, одновременно являясь объектом культурного наследия и действующим городским кладбищем. Скучать не приходится.
Несколько поколений предков Галло занимались изготовлением надгробий (“I was bitten by the funeral bug as a child”). Не имея намерений продолжать семейный бизнес, сам он в 2004 году получил диплом магистра юриспруденции в области защиты интеллектуальной собственности — и пару лет поработал по специальности (неблагодарное занятие). Но вскоре получил предложение, от которого не смог отказаться, а затем и переманил к себе жену из ресторанного бизнеса, хотя поначалу было непросто даже уговорить ее переехать в служебное жилье по месту работы. У Addams Family четверо детей, трое из которых родились уже после переезда. Случаются легкие недоразумения, когда нужно указать адрес, приглашая одноклассников на день рождения, а однажды родителей вызвали в школу из-за того, что дочь упорствовала в том, что живет на погосте. Но жаловаться грех: район зеленый, соседи тихие, а во время локдауна в распоряжении семьи была территория, примерно равная Ватикану.
На иврите слово «кладбище» значит «дом живых». Некрополь действительно полон жизни и biodiversity. После запрещения пестицидов в 2015 году на Пер Лашез установили ульи, посадили виноградник и развесили скворечники. Помимо ежей, куниц и бездомных котов — Fluffy, Bandit и Ranger & Co, — кладбище облюбовало лисье семейство: фото лисенка, сделанное Галло во время ковида, оказалось на первой странице Le Parisien (тот счастливый случай, когда работа не мешает хобби).
Самая высокая посещаемость у Пер Лашез — All Saints’ Day (btw, дарить хризантемы ныне здравствующим — faux pas!). Но и в другие дни кого здесь только нет: кладбищенские завсегдатаи, фланеры, тафофилы, орнитологи, охотники за привидениями, эксгибиционисты, фанаты эзотерики, психи всех мастей — “Dial 0145 — that’s God’s number!” — последние ищут портал в другой мир, предъявляют куратору обвинения в сотрудничестве с ЦРУ или вешаются рядом с могилой Оскара Уайльда. По дорожкам бегают трусцой, на газоне для рассеивания праха загорают, между могил устраивают пикники и играют в Pokémon Go. В последние годы на Пер Лашез еще и квесты проводят (treasure hunts, escape games), а кто-то ищет другие сокровища: к счастью, это не расхитители гробниц, а верующие в завещание сверхбогатой русской баронессы Demidoff, почившей в 1818 году. По легенде, озолотится тот, кто безвылазно проведет год в мавзолее рядом ее телом, положенном в «гроб хрустальный». Начиная с 1889 года, от желающих стать миллионером отбою нет — Галло тоже досталась парочка запросов. Впрочем, в эпоху интернета и услуг по доставке всего, челлендж заметно утратил степень жесткости.
Сейчас Пер Лашез уже не тот — типовые надгробия массово изготавливаются в Китае или Индии, — но еще находятся эксцентрики, которые, будучи в добром здравии, заботятся о произведении эффекта на перспективу. Фотограф Андре Шабо, восстановив заброшенную часовню, поместил внутрь гигантскую камеру из черного гранита. QR-код ведет на сайт La Mémoire nécropolitaine с впечатляющим каталогом фотоснимков захоронений. Фармацевт Жан-Луи Саше построил для себя пирамиду в египетском стиле и объявил о намерении подвернуться мумифицированию по очень строгому регламенту. В 2021 году писательница Violaine Vanoyeke (1959-) установила свою статую в натуральную величину из белого каррарского мрамора, немедленно получив прозвище white lady. Ходит к себе на могилку, наверно…
Иронично, что администрации настоящего Диснейленда приходится напоминать гостям, что парк развлечений это… не кладбище: в США стало трендом развеивать прах усопшего рядом с его любимым аттракционом. В любой работе свои нюансы.
9 мая в Псково-Печерском монастыре был «особый день, когда пожилым монахам разрешалось опрокинуть пару рюмок водки. В этот день в трапезную торжественно входил отец наместник в наброшенном на плечи кителе, украшенном орденом Красного Знамени и медалями “За боевые заслуги”, “За освобождение Праги”, “За взятие Берлина”… И вставали седобородые монахи, и у многих на стареньких подрясниках поблёскивали боевые ордена. В 1941-м они покинули монастырь, сбрили бороды и усы, постригли волосы и ушли на фронт воевать с фашизмом. По окончании войны те, кто остался в живых, вернулись в монастырь и продолжили свой монашеский путь. И отец Алипий обходил бывших солдат, обнимал каждого, поздравляя с Днём Победы, и поднимались гранёные стаканы, и громкое непривычное для этих стен “Ура!” неслось из монашеских глоток. А после трапезы и ухода отца Алипия боевые сто грамм множились на двести, а то и триста, и через пару часов за столом трапезной можно было лицезреть длинноволосых бородатых монахов с раскрасневшимися от выпитого и жарких споров лицами, с клобуками, сдвинутыми у кого вбок, у кого на затылок, звенящих орденами и медалями, стучащих кулаками по столу и шумно выясняющих, какой полк или батальон, взвод или рота первыми брали штурмом какой-то захолустный не то польский, не то чешский, не то саксонский городишко. И, глядя на них, я припомнил знакомые с детства строки: “Бойцы поминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они…”». «Моя жизнь: до изгнания», Михаил Шемякин
***
Несчастна та страна, у которой нет героев. Несчастна та страна, которая нуждается в героях. Бертольт Брехт
***
Несчастна та страна, у которой нет героев. Несчастна та страна, которая нуждается в героях. Бертольт Брехт