Вестиментарные отношения Британии со своими колониями — отдельная страница истории тюрбана.
Чтобы карась не дремал, на каждом фестивале должна быть своя условная «Литургия» с хромой попыткой в духовность. Роль ложки дегтя на #danceopen досталась «Прежде, чем уйти» (B. Dance, Тайвань). Здесь мучительно все: музыка, концепция, хореография, костюмы, внешние данные. В труппу заезжих скоморохов набрали тех, кого выгнали с акробатики за отсутствие артистизма. Упражнения с весами и предметами пытались выдать за танец, перья ощипанного за кулисами гуся — за поминальные лепестки, а бездарность — за традиционную национальную сдержанность. И дольше века длится час пятнадцать, оставив ощущение, что целью перфоманса было отбить интерес к культуре Поднебесной — назло материковому соседу. #театр
В продолжении «дела о женщинах», актер Педро Паскаль, чья трансгендерная сестра Lux часто сопровождает его на красной дорожке, в соцсетях обозвал Д.К.Роулинг heinous loser, «гнусной неудачницей», и поддержал призыв бойкотировать все, что связано с Гарри Поттером: “It has become our mission as the general public to make sure that every single thing that’s Harry Potter related fails … because that awful disgusting shit, that has consequences.” Уже были случаи сожжения книг, Quidditch оперативно переименован в Quidball, а кое-кого из актеров, прошедших кастинг в новую поттериану HBO, начали третировать онлайн. Однако троих ключевых персонажей — Дамблдора, Макгонагалл и Снейпа — сыграют актеры, имеющие в своем портфолио заметные LGBTQ+ роли. Съемки должны начаться в этом году.
Сама Роулинг безмятежно покуривает сигары на яхте и постит свои фото с подписью: "I love it when a plan comes together."
Сама Роулинг безмятежно покуривает сигары на яхте и постит свои фото с подписью: "I love it when a plan comes together."
Семейный лексикон. Наталия Гинзбург, 1963, пер. 2024
Больше всего на свете отец уважал социализм, Англию, романы Золя, Фонд Рокфеллера, горы и проводников в Валле-д'Аоста. А мать — социализм, стихи Поля Верлена, оперную музыку, в особенности «Лоэнгрина».
***
В эпоху потрясений, чтобы состоялась семья, бывает необходимо (и достаточно) вместе уважать социализм. А чтобы случилась сильная литература, этого мало. В переводе нарратив чахнет окончательно, даже если слепо верить, что в оригинале «мерихлюндия» звучит восхитительно. На всякий случай запомним, что в триестинском диалекте есть лексема baba словенского происхождения, схожая по значению с просторечным русским «баба», а на миланском диалекте словом barbison называют обладателя длинных густых усов.
И этот фрагмент пусть пока попылится в хранилище памяти в ожидании своего часа:
При фашизме литературу словно посадили на хлеб и воду: многим вообще запрещали писать, а те, кому это было дозволено, боясь всего, подвергали себя жесткой самоцензуре. Поэты надолго замкнулись в убогом и недоверчивом мире снов. И вот мир снова ожил, обрел дар речи, изголодавшиеся люди жадно бросились собирать урожай, один для всех, никто не хотел остаться в стороне; в результате язык политики часто путали с языком поэзии. <…> писателям необходимо было вновь обрести ремесло, забытое в пылу всеобщего опьянения. За ним, как водится, наступило похмелье с его тошнотой, вялостью и тоской, когда все почувствовали, что их обманули, предали, и те, кто жил этой жизнью, и те, кто мог — или думал, что может, — рассказать о ней. #memoir
Больше всего на свете отец уважал социализм, Англию, романы Золя, Фонд Рокфеллера, горы и проводников в Валле-д'Аоста. А мать — социализм, стихи Поля Верлена, оперную музыку, в особенности «Лоэнгрина».
***
В эпоху потрясений, чтобы состоялась семья, бывает необходимо (и достаточно) вместе уважать социализм. А чтобы случилась сильная литература, этого мало. В переводе нарратив чахнет окончательно, даже если слепо верить, что в оригинале «мерихлюндия» звучит восхитительно. На всякий случай запомним, что в триестинском диалекте есть лексема baba словенского происхождения, схожая по значению с просторечным русским «баба», а на миланском диалекте словом barbison называют обладателя длинных густых усов.
И этот фрагмент пусть пока попылится в хранилище памяти в ожидании своего часа:
При фашизме литературу словно посадили на хлеб и воду: многим вообще запрещали писать, а те, кому это было дозволено, боясь всего, подвергали себя жесткой самоцензуре. Поэты надолго замкнулись в убогом и недоверчивом мире снов. И вот мир снова ожил, обрел дар речи, изголодавшиеся люди жадно бросились собирать урожай, один для всех, никто не хотел остаться в стороне; в результате язык политики часто путали с языком поэзии. <…> писателям необходимо было вновь обрести ремесло, забытое в пылу всеобщего опьянения. За ним, как водится, наступило похмелье с его тошнотой, вялостью и тоской, когда все почувствовали, что их обманули, предали, и те, кто жил этой жизнью, и те, кто мог — или думал, что может, — рассказать о ней. #memoir
Остенде. 1936 год: лето дружбы и печали. Последнее безмятежное лето перед Второй мировой. Фолькер Вайдерманн, 2024
Читается как объемная медитативная врезка в книгу Флориана Иллиеса.
***
В приморском городке в Бельгии встречается пестрая компания изгнанников, чья вера в правильность и надежность мироустройства рухнула еще в 1914. Стефан Цвейг ломает голову, как помочь миру поскорее прийти в себя; Йозеф Рот, «прямой, как лом», пьет запоем, мечтая забиться в мышиную нору («мир, литература, политика – как было бы прекрасно ничего о них не знать»); харизматик Эрнст Толлер тайно страдает тяжелой формой депрессии, и перед поездками жена кладет ему в чемодан веревку, чтобы выход всегда был под рукой.
Им хочется писать о происходящем, но до бельгийской глухомани доходят только слухи и пропаганда. Едва ли пародию, ностальгию или кошмар можно превратить в настоящую литературу «о Германии, где бакалейщики и фельдфебельские вдовы воплощали в жизнь философские идеи Ницше. О Германии с унылыми, грубыми песнями и грозными речами по радио, нескончаемым искусственным экстазом парадов, партийных съездов, громких здравиц и праздников. О Германии поголовно одурманенных обывателей. Одурманенных, потому что им таковыми быть полагалось, одурманенных, потому что отсутствие разума превозносили как добродетель, одурманенных, потому что не смели они не подчиняться и не бояться, одурманенных, потому что им дали власть».
Артур Кёстлер получает от Коминтерна задание написать роман «Бравый солдат Швейк снова идет на войну». Он успеет написать страниц сто, когда проект отменят как пропагандирующий пацифизм. Сентиментальный реваншизм поражает и выдающиеся умы: «Лемберг по-прежнему наш» стало паролем Цвейга и Рота даже после того, как Австрия навсегда потеряла этот город — как и всю великую империю. Цвейг цепляется за романтическое представление о войне: «Война это прежде всего доблесть и готовность жертвовать собой ради достойной и полезной цели. И враг должен вести себя подобным же образом. Для меня, будь я офицером, величайшим счастьем было бы выступить против культурного врага». Он хотел бы воевать, но не против России — варваров, славян, врагов цивилизации. «Мой враг – догматизм любого извода, изолированная идеология, стремящаяся уничтожить всякий иной образ мышления. Фанатизму следовало бы противопоставить антифанатизм», — Цвейг пишет Ромену Роллану, ставшему идейным коммунистом и сталинистом. Эрнст Толлер ищет в авторитаризме позитив: «Диктатор требует от писателя быть послушным рупором господствующей идеологии. У этого требования диктаторов есть и хорошая сторона: оно побуждает нас переосмыслить наше отношение к духовным ценностям, ибо мы так часто ими манкировали, что перестали их ценить».
Еще одно лето проходит – и реальность становится все мрачнее, коричневее и опаснее. Веревка лежит в чемодане, но о ней пока ни слова. #nonfiction #history #germany #WWII
Читается как объемная медитативная врезка в книгу Флориана Иллиеса.
***
В приморском городке в Бельгии встречается пестрая компания изгнанников, чья вера в правильность и надежность мироустройства рухнула еще в 1914. Стефан Цвейг ломает голову, как помочь миру поскорее прийти в себя; Йозеф Рот, «прямой, как лом», пьет запоем, мечтая забиться в мышиную нору («мир, литература, политика – как было бы прекрасно ничего о них не знать»); харизматик Эрнст Толлер тайно страдает тяжелой формой депрессии, и перед поездками жена кладет ему в чемодан веревку, чтобы выход всегда был под рукой.
Им хочется писать о происходящем, но до бельгийской глухомани доходят только слухи и пропаганда. Едва ли пародию, ностальгию или кошмар можно превратить в настоящую литературу «о Германии, где бакалейщики и фельдфебельские вдовы воплощали в жизнь философские идеи Ницше. О Германии с унылыми, грубыми песнями и грозными речами по радио, нескончаемым искусственным экстазом парадов, партийных съездов, громких здравиц и праздников. О Германии поголовно одурманенных обывателей. Одурманенных, потому что им таковыми быть полагалось, одурманенных, потому что отсутствие разума превозносили как добродетель, одурманенных, потому что не смели они не подчиняться и не бояться, одурманенных, потому что им дали власть».
Артур Кёстлер получает от Коминтерна задание написать роман «Бравый солдат Швейк снова идет на войну». Он успеет написать страниц сто, когда проект отменят как пропагандирующий пацифизм. Сентиментальный реваншизм поражает и выдающиеся умы: «Лемберг по-прежнему наш» стало паролем Цвейга и Рота даже после того, как Австрия навсегда потеряла этот город — как и всю великую империю. Цвейг цепляется за романтическое представление о войне: «Война это прежде всего доблесть и готовность жертвовать собой ради достойной и полезной цели. И враг должен вести себя подобным же образом. Для меня, будь я офицером, величайшим счастьем было бы выступить против культурного врага». Он хотел бы воевать, но не против России — варваров, славян, врагов цивилизации. «Мой враг – догматизм любого извода, изолированная идеология, стремящаяся уничтожить всякий иной образ мышления. Фанатизму следовало бы противопоставить антифанатизм», — Цвейг пишет Ромену Роллану, ставшему идейным коммунистом и сталинистом. Эрнст Толлер ищет в авторитаризме позитив: «Диктатор требует от писателя быть послушным рупором господствующей идеологии. У этого требования диктаторов есть и хорошая сторона: оно побуждает нас переосмыслить наше отношение к духовным ценностям, ибо мы так часто ими манкировали, что перестали их ценить».
Еще одно лето проходит – и реальность становится все мрачнее, коричневее и опаснее. Веревка лежит в чемодане, но о ней пока ни слова. #nonfiction #history #germany #WWII
Никогда такого не было, но идея витала в воздухе уже давно и наконец сгустилась до официального анонса: писатель и журналист Джуд Кук основал независимое издательство Conduit Books, которое будет печатать книги…авторов-мужчин.
За последние 15 лет издательский ландшафт был радикально перепахан в ответ на “prevailing toxic male-dominated literary scene of the 80s, 90s and noughties”. Все сливки снимают авторки во главе с Салли Руни, однако уже в 2020 после оглашения лонглиста Букера возник резонный вопрос: “where are the new male hotshot novelists?” Параллельно в исчезающий вид стремительно превращаются и male readers. Спасать мир мужской литературы Conduit начнет с фикшна и мемуаров, планируя поднимать темы отцовства, маскулинности, секса, отношений, проблем рабочего класса и что такоехорошо быть мужчиной в XXI веке. Male authors — в том числе, квиры, цветные, небинарные и neurodivergent — получат трибуну, чтобы с чистого листа доказать, что не твари токсичные и право имеют. А читательской аудитории обещают “ambitious, funny, political and cerebral fiction by men that is being passed by.”
За последние 15 лет издательский ландшафт был радикально перепахан в ответ на “prevailing toxic male-dominated literary scene of the 80s, 90s and noughties”. Все сливки снимают авторки во главе с Салли Руни, однако уже в 2020 после оглашения лонглиста Букера возник резонный вопрос: “where are the new male hotshot novelists?” Параллельно в исчезающий вид стремительно превращаются и male readers. Спасать мир мужской литературы Conduit начнет с фикшна и мемуаров, планируя поднимать темы отцовства, маскулинности, секса, отношений, проблем рабочего класса и что такое
Сегодня Международный день танца — и для такого повода припасен бесполезный факт с англоманским душком:
В Le Ballet de la Nuit, после которого Людовика XIV стали называть «королем-солнце», Джеймс Стюарт, герцог Иоркский, впоследствии ставший английским королем Яковом II, выступил в роли Патриота и Человека чести. #праздничное
В Le Ballet de la Nuit, после которого Людовика XIV стали называть «королем-солнце», Джеймс Стюарт, герцог Иоркский, впоследствии ставший английским королем Яковом II, выступил в роли Патриота и Человека чести. #праздничное
Сезонно вспоминаем о нюансах создания образа человека труда в отдельно взятой стране:
Лицо Киприана Авдеева узнаёт вся страна, когда в 1924 году в обращении появляются односторонние денежные купюры номиналом три червонца. За ними следуют облигации крестьянских выигрышных займов 1924, 1925 и 1927 годов, марки и пачки дешевых сигарет «Смычка». Прославил Авдеева, крестьянина деревни Прыговая Шадринского
уезда Пермской губернии, Иван Иванов, известный под псевдонимом Шадр. Получив распоряжение о создании образов людей труда для размещения на дензнаках, он решает для начала изваять поясную скульптуру, которую можно будет впоследствии использовать. Работа продолжается до первых заморозков. Авдеев мечтает о компенсации за растраченные на позирование месяцы. Первым делом он требует, чтобы на его изображение не плевали так, как это было в царские времена, отмусоливая купюры. Он также хочет освобождения от продналога и отправить дочь в столицу за государственный счет. Но обещанных благ так и не дожидается. Крестьяне назовут Авдеева «червонным сеятелем», а Ильф и Петров высмеют произведение Шадра в романе «Двенадцать стульев» как полотно «Сеятель, разбрасывающий облигации», написанное Великим комбинатором во время агитпоездки на пароходе. Первый председатель колхоза в родной деревне, Авдеев арестован в 1937 году, погиб в ГУЛАГе. «Люди 1920-х годов. Вопреки утопии». Александр Кобеляцкий, Маргарита Шиц #праздничное
Лицо Киприана Авдеева узнаёт вся страна, когда в 1924 году в обращении появляются односторонние денежные купюры номиналом три червонца. За ними следуют облигации крестьянских выигрышных займов 1924, 1925 и 1927 годов, марки и пачки дешевых сигарет «Смычка». Прославил Авдеева, крестьянина деревни Прыговая Шадринского
уезда Пермской губернии, Иван Иванов, известный под псевдонимом Шадр. Получив распоряжение о создании образов людей труда для размещения на дензнаках, он решает для начала изваять поясную скульптуру, которую можно будет впоследствии использовать. Работа продолжается до первых заморозков. Авдеев мечтает о компенсации за растраченные на позирование месяцы. Первым делом он требует, чтобы на его изображение не плевали так, как это было в царские времена, отмусоливая купюры. Он также хочет освобождения от продналога и отправить дочь в столицу за государственный счет. Но обещанных благ так и не дожидается. Крестьяне назовут Авдеева «червонным сеятелем», а Ильф и Петров высмеют произведение Шадра в романе «Двенадцать стульев» как полотно «Сеятель, разбрасывающий облигации», написанное Великим комбинатором во время агитпоездки на пароходе. Первый председатель колхоза в родной деревне, Авдеев арестован в 1937 году, погиб в ГУЛАГе. «Люди 1920-х годов. Вопреки утопии». Александр Кобеляцкий, Маргарита Шиц #праздничное
Перед походом на эрмитажную выставку «Упакованные грезы», листаем каталог «Мода Ар-Деко» Назима Мустафаева (2025).
В 1920-х образ жизни, а вслед за ним и мода, меняются бесповоротно: прилагательное sporty получает значение «щегольский»; в дансингах появляются taxi-dancers — наемные профессиональные партнерши; девушки печатают портреты возлюбленных на чулках или пряжках — это помогает избавиться от назойливых ухажеров; при высоком подоле чулки становятся особенно важной частью гардероба — их защищают от грязи и дождя гетрами из тонкой резины, которые хранят в специальной сумочке, свергнутыми в кольцо; цена эксклюзивных туфель (на втором фото) доходит до $1.000, зато двухместная модель Форд-Т «Жестяная Лиззи» стоит всего $290 — автомобиль становится массовым транспортом; в США кинотеатры продают около 50 миллионов билетов каждую неделю.
В 1920-х образ жизни, а вслед за ним и мода, меняются бесповоротно: прилагательное sporty получает значение «щегольский»; в дансингах появляются taxi-dancers — наемные профессиональные партнерши; девушки печатают портреты возлюбленных на чулках или пряжках — это помогает избавиться от назойливых ухажеров; при высоком подоле чулки становятся особенно важной частью гардероба — их защищают от грязи и дождя гетрами из тонкой резины, которые хранят в специальной сумочке, свергнутыми в кольцо; цена эксклюзивных туфель (на втором фото) доходит до $1.000, зато двухместная модель Форд-Т «Жестяная Лиззи» стоит всего $290 — автомобиль становится массовым транспортом; в США кинотеатры продают около 50 миллионов билетов каждую неделю.