Попрощались. Show must go on. Фотовыставка «Магия Владимира Шклярова» в Белом фойе Мариинки. #театр
The New Yorker’у — 100 лет. Все хорошеет.
UPD Подписчик пишет, что наш советский Огонек возобновился в 1923 году и тоже был еженедельный журнал с миллионными тиражами, но почил в Бозе в 2021 году. За сто лет цена The New Yorker изменилась с 15 центов до 10 долларов.
UPD Подписчик пишет, что наш советский Огонек возобновился в 1923 году и тоже был еженедельный журнал с миллионными тиражами, но почил в Бозе в 2021 году. За сто лет цена The New Yorker изменилась с 15 центов до 10 долларов.
Анатомия чтения. Кандидатуры присяжных, читающих меньше ста книг в год, защита отклонила. #cartoon
Февраль 1933. Зима немецкой литературы. Уве Витшток, 2024
Хроника падения Германии в пропасть «взбесившегося антигуманизма» (Томас Манн).
«Фашизм заинтересован в том, чтобы отчаяние масс застыло в своей тупости, мраке, безысходности…»: придя к власти в результате стечения обстоятельств, «гадкие, мелкие, приверженные насилию натуры» немедленно ввели Gleichschaltung – подчинение всех сфер жизни государственной идеологии. На смену Литературе насаждается ширпотреб с вереницей фёлькиш-авторов: «примитивный, но здоровый народный вкус должен соблюдать соответствующую духовную диету». Помимо ресентимента низов среднего класса по поводу национального унижения после Версальского мира, успех нацистского «культурного» проекта был обусловлен благодатной исторической почвой, которую предоставляла начавшаяся эра толпы: «толпа руководствуется звериными эмоциями. Толпе претит демократия, она тяготеет к авторитаризму; ей нужен вождь», сулящий превратить мир в pax germanica.
***
Немецкие интеллектуалы трагически разобщены, спорят об отличии высокой литературы от агитпропа, уповают на святость европейских границ и тешат себя иллюзией, что «самое худшее, что может с ними случиться, – это то, что нацисты посадят их всех в поезд и отправят в Москву».
Эрика Манн: «Те, кто могут оставаться в рейхе в безопасности, должны там остаться. Особенно если они не сливаются с окружающей унылой безмозглостью. Очень важно, чтобы хоть немного интеллектуалов и разумных людей осталось в стране».
Эрих Эбермайер: «И вот ты становишься все более одиноким. Повсюду твои бывшие друзья клянутся в верности Адольфу Гитлеру. А вокруг тех, кто этого не сделал, образуется как бы безвоздушное пространство».
***
«Память о прошлом бесполезна, если использовать ее для возведения непреодолимой стены между злом и нами, для отождествления себя исключительно с непорочными героями и невинными жертвами и исключения агентов зла из человеческой среды. Но обычно именно так мы и поступаем». Единственное утешение, которое оставляет история — «всякое Зло конечно». #nonfiction #history #germany
***
Дизайн логотипа «Люфтганзы» — летящий журавль — был создан архитектором и художником Отто Фирле, который построил загородный дом для Германа Геринга.
Хроника падения Германии в пропасть «взбесившегося антигуманизма» (Томас Манн).
«Фашизм заинтересован в том, чтобы отчаяние масс застыло в своей тупости, мраке, безысходности…»: придя к власти в результате стечения обстоятельств, «гадкие, мелкие, приверженные насилию натуры» немедленно ввели Gleichschaltung – подчинение всех сфер жизни государственной идеологии. На смену Литературе насаждается ширпотреб с вереницей фёлькиш-авторов: «примитивный, но здоровый народный вкус должен соблюдать соответствующую духовную диету». Помимо ресентимента низов среднего класса по поводу национального унижения после Версальского мира, успех нацистского «культурного» проекта был обусловлен благодатной исторической почвой, которую предоставляла начавшаяся эра толпы: «толпа руководствуется звериными эмоциями. Толпе претит демократия, она тяготеет к авторитаризму; ей нужен вождь», сулящий превратить мир в pax germanica.
***
Немецкие интеллектуалы трагически разобщены, спорят об отличии высокой литературы от агитпропа, уповают на святость европейских границ и тешат себя иллюзией, что «самое худшее, что может с ними случиться, – это то, что нацисты посадят их всех в поезд и отправят в Москву».
Эрика Манн: «Те, кто могут оставаться в рейхе в безопасности, должны там остаться. Особенно если они не сливаются с окружающей унылой безмозглостью. Очень важно, чтобы хоть немного интеллектуалов и разумных людей осталось в стране».
Эрих Эбермайер: «И вот ты становишься все более одиноким. Повсюду твои бывшие друзья клянутся в верности Адольфу Гитлеру. А вокруг тех, кто этого не сделал, образуется как бы безвоздушное пространство».
***
«Память о прошлом бесполезна, если использовать ее для возведения непреодолимой стены между злом и нами, для отождествления себя исключительно с непорочными героями и невинными жертвами и исключения агентов зла из человеческой среды. Но обычно именно так мы и поступаем». Единственное утешение, которое оставляет история — «всякое Зло конечно». #nonfiction #history #germany
***
Дизайн логотипа «Люфтганзы» — летящий журавль — был создан архитектором и художником Отто Фирле, который построил загородный дом для Германа Геринга.
Джонатан Сафран Фоер, затейливо искромсав любимую книгу на лапшу, создал скульптурно-книжный гибрид Tree of Codes, Visual Editions (2011). Основой арт-объекта стал The Street of Crocodiles aka Cinnamon Shops («Коричные лавки») Бруно Шульца (1934) — сборник кафкианских текстов, «мудреных и закрученных, точно трели колоратурного певца».
Польский еврей Бруно Шульц был писателем и художником-самоучкой. Согласно Википедии, когда его родной Дрогобыч («бич нашего города — ажиотаж вокруг железнодорожных билетов и лихоимство», сейчас территория Западной Украины) отошел к СССР, ему пришлось рисовать агитплакаты и писать портреты советских вождей. Во время немецкой оккупации Шульц расписывал стены в детской на вилле гауптшарфюрера Ландау, в казино гестапо и в школе верховой езды для нацистов. В 1942 году был застрелен в «арийском» секторе города офицером СС в отместку за то, что ранее Ландау убил его личного дантиста: «Ты убил моего еврея — я убил твоего». В 2001 году сотрудники центра Яд ва-Шем сняли со стен бывшей виллы Ландау три фрески по мотивам сказок братьев Гримм и нелегально вывезли их в Иерусалим. В предисловии к изданию Penguin Classics (2008) Фоер пишет, что власти Украины чинили препятствия по розыску росписей, а сами они были закрашены.
***
Эмоции Фоера от первого прочтения «Улицы крокодилов» были неоднозначными: “I loved the book but didn't like it. The language was too heightened, the images too magical and precarious, the yearnings too dire, the sense of loss too palpable-everything was comedy or tragedy. The experience was too intense to be pleasant, in large part because it reminded me of how mundane—how unintense—my life was.” Но, хорошенько поразмыслив, признал: “good writers are pleasing, very good writers make you feel and think, great writers make you change.”
***
Английский перевод, поначалу оттолкнувший Фоера, на порядок менее вычурен и вязок, чем русский: It was an industrial and commercial district, its soberly utilitarian character glaringly underlined. The spirit of the times, the mechanism of economics, had not spared our city and had taken root in a sector of its periphery which then developed into a parasitical quarter. <…> The pseudo-Americanism, grafted on the old, crumbling core of the city, shot up here in a rich but empty and colorless vegetation of pretentious vulgarity.
Русская версия вызывает более сильное желание схватиться за нож: «Это был торгово-промышленный район с недвусмысленным стремлением к намеренной утилитарности. Дух времени, механизм экономики не пощадили и нашего города, пустив алчные корни на клочке его окрестностей, где пресуществились в паразитирующий квартал. <…> Псевдоамериканизм, пересаженный на старосветскую трухлявую почву города, взметнулся пышной, но пустой и тусклой расхожей вегетацией убогой базарной претенциозности».
Польский еврей Бруно Шульц был писателем и художником-самоучкой. Согласно Википедии, когда его родной Дрогобыч («бич нашего города — ажиотаж вокруг железнодорожных билетов и лихоимство», сейчас территория Западной Украины) отошел к СССР, ему пришлось рисовать агитплакаты и писать портреты советских вождей. Во время немецкой оккупации Шульц расписывал стены в детской на вилле гауптшарфюрера Ландау, в казино гестапо и в школе верховой езды для нацистов. В 1942 году был застрелен в «арийском» секторе города офицером СС в отместку за то, что ранее Ландау убил его личного дантиста: «Ты убил моего еврея — я убил твоего». В 2001 году сотрудники центра Яд ва-Шем сняли со стен бывшей виллы Ландау три фрески по мотивам сказок братьев Гримм и нелегально вывезли их в Иерусалим. В предисловии к изданию Penguin Classics (2008) Фоер пишет, что власти Украины чинили препятствия по розыску росписей, а сами они были закрашены.
***
Эмоции Фоера от первого прочтения «Улицы крокодилов» были неоднозначными: “I loved the book but didn't like it. The language was too heightened, the images too magical and precarious, the yearnings too dire, the sense of loss too palpable-everything was comedy or tragedy. The experience was too intense to be pleasant, in large part because it reminded me of how mundane—how unintense—my life was.” Но, хорошенько поразмыслив, признал: “good writers are pleasing, very good writers make you feel and think, great writers make you change.”
***
Английский перевод, поначалу оттолкнувший Фоера, на порядок менее вычурен и вязок, чем русский: It was an industrial and commercial district, its soberly utilitarian character glaringly underlined. The spirit of the times, the mechanism of economics, had not spared our city and had taken root in a sector of its periphery which then developed into a parasitical quarter. <…> The pseudo-Americanism, grafted on the old, crumbling core of the city, shot up here in a rich but empty and colorless vegetation of pretentious vulgarity.
Русская версия вызывает более сильное желание схватиться за нож: «Это был торгово-промышленный район с недвусмысленным стремлением к намеренной утилитарности. Дух времени, механизм экономики не пощадили и нашего города, пустив алчные корни на клочке его окрестностей, где пресуществились в паразитирующий квартал. <…> Псевдоамериканизм, пересаженный на старосветскую трухлявую почву города, взметнулся пышной, но пустой и тусклой расхожей вегетацией убогой базарной претенциозности».
Не узнаю вас в гриме… All work and no play makes Jack a dull boy . #cartoon
Three Days in June. Anne Tyler, 2025
Гейл теряет место завуча в престижной школе для девочек — lacks people skills. Как назло, завтра грянет D-day — ее единственная дочь Дебби, 33, выходит замуж, а сегодня к ней заявляется бывший муж Макс в компании безымянной кошки из шелтера. Жених Дебби deathly allergic, и Гейл придется мириться присутствием незваных гостей целых два дня. И вдруг дочь заявляет, что свадьбы не будет… Кошка обретет имя Celine.
***
Как и ее другие книги, 25-й роман Энн Тайлер, 83 — длиной всего 176 страниц — относится к категории “milk and cookies”: их терапевтичность особенно ощущается на контрасте с “piss and vinegar”, продукцией пишущей братии Big American Males. Ее интересуют не покорители Эвереста, а обычные люди: их жизнь не сахар, но они неплохо справляются.
Наличие множества славных мужских персонажей в своих романах Тайлер объясняет собственной «необыкновенной везучестью»: ее всегда окружали достойные мужчины, от amazing father и трех младших братьев до wonderful husband. Иранский беженец Таги Модарресси, на 10 лет старше Энн, был детским психиатром. Они познакомились в библиотеке, где она тогда работала (Russian bibliographer), и прожили вместе 34 года: “There are certain people who bring out the best in us and the worst. And it’s wise to marry somebody who brings out the best.”
В своих романах Тайлер избегает упоминания повестки и событий из «большого мира» — Austen-like: “I don’t approve of novels mentioning actual issues and going on and on about politics. I’ve never had any urge to put politics in a novel or to even mention that it exists.” Хотя последние выборы в США могут заставить ее изменить правилу: “It seemed so wrong to have any character going about normal life after that horrendous election. <…> This is such an extreme, horrifying thing to happen. I always trusted our constitution.” В темные времена всем требуется надежда и незамысловатые житейские истории с хорошим концом, а Тайлер всегда предпочитала хэппи энд.
***
О межкультурных нюансах и важности фонетики:
Marie-Louise <…> asked seemingly out of the blue if Americans used the word ‘fool’ in polite society. Everyone looked puzzled, but Max said, “I do remember that we weren’t allowed to say fool in front of my great-aunt. She was a foot-washing Baptist, and she claimed there’s a passage in the Bible that expressly forbids it.”
“Ah,” Marie-Louise said. “Thank you for straightening this out. We were always told as children that after a large meal we should never say we were fool.”
The others fell silent, briefly. Then my mother asked, “Because you were…fool of food?”
“Yes.”
A soft “Oh!” traveled around the table.
“In my country,” Marie-Louise said, “the word has a sexual connotation.”
Max said, “A…?”
“It has to do with the engorged male member, you understand.”
“Okay,” Max said. “Well, just to back up for a moment, here—”
“Or maybe drop it altogether!” Reverend Gregory said in a bright tone of voice. #fiction
Гейл теряет место завуча в престижной школе для девочек — lacks people skills. Как назло, завтра грянет D-day — ее единственная дочь Дебби, 33, выходит замуж, а сегодня к ней заявляется бывший муж Макс в компании безымянной кошки из шелтера. Жених Дебби deathly allergic, и Гейл придется мириться присутствием незваных гостей целых два дня. И вдруг дочь заявляет, что свадьбы не будет… Кошка обретет имя Celine.
***
Как и ее другие книги, 25-й роман Энн Тайлер, 83 — длиной всего 176 страниц — относится к категории “milk and cookies”: их терапевтичность особенно ощущается на контрасте с “piss and vinegar”, продукцией пишущей братии Big American Males. Ее интересуют не покорители Эвереста, а обычные люди: их жизнь не сахар, но они неплохо справляются.
Наличие множества славных мужских персонажей в своих романах Тайлер объясняет собственной «необыкновенной везучестью»: ее всегда окружали достойные мужчины, от amazing father и трех младших братьев до wonderful husband. Иранский беженец Таги Модарресси, на 10 лет старше Энн, был детским психиатром. Они познакомились в библиотеке, где она тогда работала (Russian bibliographer), и прожили вместе 34 года: “There are certain people who bring out the best in us and the worst. And it’s wise to marry somebody who brings out the best.”
В своих романах Тайлер избегает упоминания повестки и событий из «большого мира» — Austen-like: “I don’t approve of novels mentioning actual issues and going on and on about politics. I’ve never had any urge to put politics in a novel or to even mention that it exists.” Хотя последние выборы в США могут заставить ее изменить правилу: “It seemed so wrong to have any character going about normal life after that horrendous election. <…> This is such an extreme, horrifying thing to happen. I always trusted our constitution.” В темные времена всем требуется надежда и незамысловатые житейские истории с хорошим концом, а Тайлер всегда предпочитала хэппи энд.
***
О межкультурных нюансах и важности фонетики:
Marie-Louise <…> asked seemingly out of the blue if Americans used the word ‘fool’ in polite society. Everyone looked puzzled, but Max said, “I do remember that we weren’t allowed to say fool in front of my great-aunt. She was a foot-washing Baptist, and she claimed there’s a passage in the Bible that expressly forbids it.”
“Ah,” Marie-Louise said. “Thank you for straightening this out. We were always told as children that after a large meal we should never say we were fool.”
The others fell silent, briefly. Then my mother asked, “Because you were…fool of food?”
“Yes.”
A soft “Oh!” traveled around the table.
“In my country,” Marie-Louise said, “the word has a sexual connotation.”
Max said, “A…?”
“It has to do with the engorged male member, you understand.”
“Okay,” Max said. “Well, just to back up for a moment, here—”
“Or maybe drop it altogether!” Reverend Gregory said in a bright tone of voice. #fiction