Стихи и вещи: Как поэты Серебряного века стали иконами стиля. Екатерина Горпинко, 2024
«Нашим наслаждением должно быть отныне — эпатирование буржуазии. Пусть цилиндр Маяковского и наши пестрые одежды будут противны обывателям. Больше издевательства над мещанской сволочью! » — вещал Давид Бурлюк, щеголяя в жилетах невообразимых цветов, с длинной серьгой в ухе и пучком редиски в петлице.
***
Имидж Маяковского изменился в соответствии с его материальным положением: от стиля vagabond, байроновского поэта-корсара с огромным галстуком-бантом (с легкой руки Блока отличительным признаком поэта) — к денди в английском пальто с черным бархатным воротником, розовом муаровом смокинге, жилете из красного атласа с бархатными цветами, в цилиндре и лайковых перчатках. Гнилые зубы поэт сменил на фарфоровые, а потом и на золотые коронки. Предметы, которые он сам рекламировал, Маяковский ни в грош не ставил — когда на репетициях «Клопа» понадобился уродливый костюм, он сказал: «Пойдите в “Москвошвею” и купите первый попавшийся, будет то, что надо».
Что касается легендарной желтой кофты «гнуснейшего вида», в 1913-м этот цвет был остромодным, но исключительно для дамских туалетов. Однако желтая кофта пригодилась не раз. Лиля Брик вспоминала: «Новый, 16-й год мы встретили очень весело <…> Из-за тесноты елку повесили под потолок и украсили вырезанными из бумаги желтой кофтой и облаком в штанах. Все были ряженые — Каменский раскрасил себе один ус и нарисовал на щеке птичку, Володя сделал себе рубашку из собственной афиши, я была в белом парике маркизы — словом, никто не был нормальным».
***
Цветаева обожала Наполеона и собирала духи, связанные с его именем. Важен был не аромат, а чтобы на флаконе был портрет французского императора или название отсылало к его биографии: любимым парфюмом Цветаевой был Jasmin de Corse от Coty. Однажды эти духи она получила от издательницы журнала «Северные записки» вместо гонорара.
Цветаевская формула одежды: «То, что некрасиво на ветру, есть уродливо». В молодости она носила цветные широкие юбки, плащ в три пелерины, необычные пояса (при талии 63 см), янтарные бусы и десяток колец на руках: «Для хамки — “бедная” (грошовые чулки, нет бриллиантов), для хама — “буржуйка”, для тещи — “бывшие люди”, для красноармейцев — гордая стриженая барышня». Перед эмиграцией Цветаева писала: «Чует мое сердце, что там на Западе люди жестче. Здесь рваная обувь — беда или доблесть, там — позор». И не ошиблась.
***
Есенин поначалу выглядел «засахаренным пряничным херувимом», выходя на эстраду завитый, обильно нарумяненный и напудренный, в голубой или розовой шелковой косоворотке с золотым пояском, в плисовых шароварах, остроносых сапожках из цветной кожи на каблучках, с букетом бумажных васильков или балалайкой в руках. Но скоро он предстанет героем уже не русской сказки, а европейского романа: «буржуазный» цилиндр (оммаж обожаемому Пушкину), пиджак из оленьей шкурки, лакированные светло-желтые ботинки «шимми» и шарф до пола. Впрочем, как и Маяковский, Есенин не любил чистить зубы, от папирос они потемнели, за что его прозвали «чернозубым ангелом».
***
Ахматова умело носила узкие («хромые») юбки, кимоно, шаровары, тюрбаны — и знаменитую шаль, которая спасала поэта от холода и, возможно, помогла пронести свой крест до конца. #nonfiction #fashion
«Нашим наслаждением должно быть отныне — эпатирование буржуазии. Пусть цилиндр Маяковского и наши пестрые одежды будут противны обывателям. Больше издевательства над мещанской сволочью! » — вещал Давид Бурлюк, щеголяя в жилетах невообразимых цветов, с длинной серьгой в ухе и пучком редиски в петлице.
***
Имидж Маяковского изменился в соответствии с его материальным положением: от стиля vagabond, байроновского поэта-корсара с огромным галстуком-бантом (с легкой руки Блока отличительным признаком поэта) — к денди в английском пальто с черным бархатным воротником, розовом муаровом смокинге, жилете из красного атласа с бархатными цветами, в цилиндре и лайковых перчатках. Гнилые зубы поэт сменил на фарфоровые, а потом и на золотые коронки. Предметы, которые он сам рекламировал, Маяковский ни в грош не ставил — когда на репетициях «Клопа» понадобился уродливый костюм, он сказал: «Пойдите в “Москвошвею” и купите первый попавшийся, будет то, что надо».
Что касается легендарной желтой кофты «гнуснейшего вида», в 1913-м этот цвет был остромодным, но исключительно для дамских туалетов. Однако желтая кофта пригодилась не раз. Лиля Брик вспоминала: «Новый, 16-й год мы встретили очень весело <…> Из-за тесноты елку повесили под потолок и украсили вырезанными из бумаги желтой кофтой и облаком в штанах. Все были ряженые — Каменский раскрасил себе один ус и нарисовал на щеке птичку, Володя сделал себе рубашку из собственной афиши, я была в белом парике маркизы — словом, никто не был нормальным».
***
Цветаева обожала Наполеона и собирала духи, связанные с его именем. Важен был не аромат, а чтобы на флаконе был портрет французского императора или название отсылало к его биографии: любимым парфюмом Цветаевой был Jasmin de Corse от Coty. Однажды эти духи она получила от издательницы журнала «Северные записки» вместо гонорара.
Цветаевская формула одежды: «То, что некрасиво на ветру, есть уродливо». В молодости она носила цветные широкие юбки, плащ в три пелерины, необычные пояса (при талии 63 см), янтарные бусы и десяток колец на руках: «Для хамки — “бедная” (грошовые чулки, нет бриллиантов), для хама — “буржуйка”, для тещи — “бывшие люди”, для красноармейцев — гордая стриженая барышня». Перед эмиграцией Цветаева писала: «Чует мое сердце, что там на Западе люди жестче. Здесь рваная обувь — беда или доблесть, там — позор». И не ошиблась.
***
Есенин поначалу выглядел «засахаренным пряничным херувимом», выходя на эстраду завитый, обильно нарумяненный и напудренный, в голубой или розовой шелковой косоворотке с золотым пояском, в плисовых шароварах, остроносых сапожках из цветной кожи на каблучках, с букетом бумажных васильков или балалайкой в руках. Но скоро он предстанет героем уже не русской сказки, а европейского романа: «буржуазный» цилиндр (оммаж обожаемому Пушкину), пиджак из оленьей шкурки, лакированные светло-желтые ботинки «шимми» и шарф до пола. Впрочем, как и Маяковский, Есенин не любил чистить зубы, от папирос они потемнели, за что его прозвали «чернозубым ангелом».
***
Ахматова умело носила узкие («хромые») юбки, кимоно, шаровары, тюрбаны — и знаменитую шаль, которая спасала поэта от холода и, возможно, помогла пронести свой крест до конца. #nonfiction #fashion
Начало января — время культурного детокса в пользу заснеженных экотроп. Если толпы в музейных залах все же милее зимней сказки, меньшим злом будет повернуться к блокбастерам задом и присмотреться к менее очевидным выставкам — впрочем, эти категории относительные, а удовольствие не гарантируется в любом случае.
«Анималистика. И в шутку, и всерьез»: Музей искусства СПб XX-XXI вв предоставляет возможность насмотреться на зверушек разной степени экзотичности — от котиков до слона. В кафе можно полистать новогодние выпуски Vogue UK и Vogue France из прошлой жизни.
«Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. К 145-летию со дня рождения»: если в предыдущем музее не хватило портрета собачки Ласки, KGallery выставляет ранние и малоизвестные работы художника, «Изгнание из рая» и работы учеников — по сусекам поскребла и планку не задрала.
«Петербург в кино: персонаж и съемочная площадка» в Петропавловке: did you know, что на съемках «Идиота» (1958) для эффекта заиндевелости металлические прутья оград смазывали последовательно вазелином и нафталином? А во имя исторической достоверности «Декабристов» (1926) решили срубить деревья на Сенатской площади? Много букв.
«Шоколадный вальс»: хотя слухи о смерти музея костюма в Павловске оказались несколько преувеличены, но и жизни там не ощущается от слова совсем, и примечательно только соотношение количества персонала на единицу экспонирования. В сад, господа, в сад! #музей
«Анималистика. И в шутку, и всерьез»: Музей искусства СПб XX-XXI вв предоставляет возможность насмотреться на зверушек разной степени экзотичности — от котиков до слона. В кафе можно полистать новогодние выпуски Vogue UK и Vogue France из прошлой жизни.
«Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. К 145-летию со дня рождения»: если в предыдущем музее не хватило портрета собачки Ласки, KGallery выставляет ранние и малоизвестные работы художника, «Изгнание из рая» и работы учеников — по сусекам поскребла и планку не задрала.
«Петербург в кино: персонаж и съемочная площадка» в Петропавловке: did you know, что на съемках «Идиота» (1958) для эффекта заиндевелости металлические прутья оград смазывали последовательно вазелином и нафталином? А во имя исторической достоверности «Декабристов» (1926) решили срубить деревья на Сенатской площади? Много букв.
«Шоколадный вальс»: хотя слухи о смерти музея костюма в Павловске оказались несколько преувеличены, но и жизни там не ощущается от слова совсем, и примечательно только соотношение количества персонала на единицу экспонирования. В сад, господа, в сад! #музей
Откуда пошла-есть логомания и слабость к леопардовым лоферам принтам, давно ставшим классикой на грани фола?
Мода как культурный перевод. Знаки, образы, нарративы. Патриция Калефато, 2024
О чем говорит автор, обсуждая моду? Отряпках и тщеславии постколониализме, этике, архитектуре, урбанистике, тоталитаризме, эксплуатации, межкультурных конфликтах,«провинциализации» Европы, экологии, сексизме и литературе — через анализ культурной роли пэтчворка, хиджаба, азбуки Эрте, пластической хирургии и шляп для лошадей.
***
В XIII веке мистики записывали тайные имена Бога на пергаменте, из которого затем шили куртку без рукавов и шляпу. Надев их, мистик постился семь дней, избегая соприкосновения с любой нечистотой, после чего приходил к воде и «выкрикивал имя». Если узор на поверхности воды казался зеленым, считалось, что кающийся все еще нечист и должен повторить ритуал, пока узор не станет красным. В современном мире бренды и логотипы в каком-то смысле замещают божественное имя из мистических ритуалов, хотя связь между одеждой и текстом поменяла таргет-группу — в рекламе DKNY 1991 года в Vogue на модели была футболка, стилизованная под газетное объявление: «Красотка с Манхэттена. Сложная женщина с современными вкусами ищет страстного мужчину, нью-йоркца, лет 50. Должен носить DKNY».
Анималистичная мода напоминает, как глубоко укоренилась в массовом сознании идея, что покрытому звериной шкурой телу человека передается витальность зверя. В 1936 году экономист Джон Мейнард Кейнс предложил термин animal spirits для импульсов и инстинктов, управляющих предпринимательской деятельностью. «Энергия спонтанности» склоняет к принятию позитивных решений, поэтому порой работает эффективнее планирования. #nonfiction #fashion
Мода как культурный перевод. Знаки, образы, нарративы. Патриция Калефато, 2024
О чем говорит автор, обсуждая моду? О
***
В XIII веке мистики записывали тайные имена Бога на пергаменте, из которого затем шили куртку без рукавов и шляпу. Надев их, мистик постился семь дней, избегая соприкосновения с любой нечистотой, после чего приходил к воде и «выкрикивал имя». Если узор на поверхности воды казался зеленым, считалось, что кающийся все еще нечист и должен повторить ритуал, пока узор не станет красным. В современном мире бренды и логотипы в каком-то смысле замещают божественное имя из мистических ритуалов, хотя связь между одеждой и текстом поменяла таргет-группу — в рекламе DKNY 1991 года в Vogue на модели была футболка, стилизованная под газетное объявление: «Красотка с Манхэттена. Сложная женщина с современными вкусами ищет страстного мужчину, нью-йоркца, лет 50. Должен носить DKNY».
Анималистичная мода напоминает, как глубоко укоренилась в массовом сознании идея, что покрытому звериной шкурой телу человека передается витальность зверя. В 1936 году экономист Джон Мейнард Кейнс предложил термин animal spirits для импульсов и инстинктов, управляющих предпринимательской деятельностью. «Энергия спонтанности» склоняет к принятию позитивных решений, поэтому порой работает эффективнее планирования. #nonfiction #fashion
Два незаслуженно забытых «зимних» слова, которые пригодились бы и в этом сезоне:
Yule-hole — отверстие, на которое придётся застегнуть ремень после обильного рождественского ужина.
Моряки известны сноровкой удерживать равновесие во время качки (sea-legs), но, побывав в Швеции зимой 1854 года, английский журналист написал: ‘It is difficult to gain sea-legs, but to accomplish ice-legs is yet more difficult’. #english
Yule-hole — отверстие, на которое придётся застегнуть ремень после обильного рождественского ужина.
Моряки известны сноровкой удерживать равновесие во время качки (sea-legs), но, побывав в Швеции зимой 1854 года, английский журналист написал: ‘It is difficult to gain sea-legs, but to accomplish ice-legs is yet more difficult’. #english
Christmas Bells
by Henry Wadsworth Longfellow
Рождественские колокола
Генри Уодсворт Лонгфелло
I heard the bells on Christmas Day
Their old, familiar carols play,
And wild and sweet
The words repeat
Of peace on earth, good-will to men!
На Рождество колокола
Звучат со всех сторон
Будил все доброе в сердцах
Знакомый с детства звон
Мир и покой в душе людей нам возвещает он!
And thought how, as the day had come,
The belfries of all Christendom
Had rolled along
The unbroken song
Of peace on earth, good-will to men!
И вспомнил я, как в день былой
Под этот перезвон
Весь христианский мир внимал
Посланию Его
Мир и покой в душе людей нам возвещает он!
Till, ringing, singing on its way,
The world revolved from night to day,
A voice, a chime,
A chant sublime
Of peace on earth, good-will to men!
Весь день, и ночь, и снова день
Тот чистый перезвон
Для нас гудел, для нас звучал
Подумать о небесном звал
Мир и покой в душе людей тогда он возвещал!
Then from each black, accursed mouth
The cannon thundered in the South,
And with the sound
The carols drowned
Of peace on earth, good-will to men!
На Юге дьявольский огонь
Зев пушек изрыгал
Под рев и грохотанье их
Тот звон божественный затих,
Который мир в душе людей нам прежде возвещал!
It was as if an earthquake rent
The hearth-stones of a continent,
And made forlorn
The households born
Of peace on earth, good-will to men!
Как будто страшный камнепад
Пронесся над землей,
Разрушив счастье и покой
Тех, кто их ждал, тех кто мечтал,
Чтоб нежный колокольный звон мир людям возвещал!
And in despair I bowed my head;
"There is no peace on earth," I said:
"For hate is strong,
And mocks the song
Of peace on earth, good-will to men!"
В моей душе жила печаль -
Нет мира на земле
Здесь только ненависть царит
Она лишь в людях говорит
Не слышен гимн, который мир нам прежде возвещал!
Then pealed the bells more loud and deep:
"God is not dead; nor doth he sleep!
The Wrong shall fail,
The Right prevail,
With peace on earth, good-will to men!"
Но перезвон колоколов все громче и мощней:
"Наш Бог не умер и не спит!
Враг, им поверженный, лежит
Добро, конечно, победит
Вернутся счастье, и покой, и мир в душе людей!"
by Henry Wadsworth Longfellow
Рождественские колокола
Генри Уодсворт Лонгфелло
I heard the bells on Christmas Day
Their old, familiar carols play,
And wild and sweet
The words repeat
Of peace on earth, good-will to men!
На Рождество колокола
Звучат со всех сторон
Будил все доброе в сердцах
Знакомый с детства звон
Мир и покой в душе людей нам возвещает он!
And thought how, as the day had come,
The belfries of all Christendom
Had rolled along
The unbroken song
Of peace on earth, good-will to men!
И вспомнил я, как в день былой
Под этот перезвон
Весь христианский мир внимал
Посланию Его
Мир и покой в душе людей нам возвещает он!
Till, ringing, singing on its way,
The world revolved from night to day,
A voice, a chime,
A chant sublime
Of peace on earth, good-will to men!
Весь день, и ночь, и снова день
Тот чистый перезвон
Для нас гудел, для нас звучал
Подумать о небесном звал
Мир и покой в душе людей тогда он возвещал!
Then from each black, accursed mouth
The cannon thundered in the South,
And with the sound
The carols drowned
Of peace on earth, good-will to men!
На Юге дьявольский огонь
Зев пушек изрыгал
Под рев и грохотанье их
Тот звон божественный затих,
Который мир в душе людей нам прежде возвещал!
It was as if an earthquake rent
The hearth-stones of a continent,
And made forlorn
The households born
Of peace on earth, good-will to men!
Как будто страшный камнепад
Пронесся над землей,
Разрушив счастье и покой
Тех, кто их ждал, тех кто мечтал,
Чтоб нежный колокольный звон мир людям возвещал!
And in despair I bowed my head;
"There is no peace on earth," I said:
"For hate is strong,
And mocks the song
Of peace on earth, good-will to men!"
В моей душе жила печаль -
Нет мира на земле
Здесь только ненависть царит
Она лишь в людях говорит
Не слышен гимн, который мир нам прежде возвещал!
Then pealed the bells more loud and deep:
"God is not dead; nor doth he sleep!
The Wrong shall fail,
The Right prevail,
With peace on earth, good-will to men!"
Но перезвон колоколов все громче и мощней:
"Наш Бог не умер и не спит!
Враг, им поверженный, лежит
Добро, конечно, победит
Вернутся счастье, и покой, и мир в душе людей!"
Британские интеллектуалы любят сокрушаться по поводу контаминации BrE американизмами и в выражениях не стесняются: poisoning, linguistic assault, conquest и penetration. Среди главных раздражителей оказались 24/7, deplane (to get off a plane) и touch base (to talk to someone to find out what is happening about something). Но даже пламенные пуристы признают, что островитяне сами охотно заимствуют заморские словечки, особенно в сферах, которые ассоциируются с Америкой: цифровые технологии и corporatespeak.
Лингвистический обмен — процесс двусторонний, однако американский слэнг проникает в BrE по общедоступным каналам, в то время как американские англофилы, как правило, являются частью медиа-элиты и проводят отпуск в Европе — и даже используют holiday как глагол. Еще в 1919 году в главе “Briticisms in the United States” в книге The American Language Генри Луис Менкен отметил: “It is most unusual for an English neologism to be taken up in this country, and when it is, it is only by a small class, mainly made up of conscious Anglomaniacs… To the average red-blooded he-American [the stage Englishman’s] tea-drinking is evidence of racial decay, and so are the cut of his clothes, his broad a, and his occasional use of such highly un-American locutions as jolly, awfully, and ripping.”
Перекрестное опыление усилилось с продвижением интернета и стриминговых сервисов, хотя отдельные британизмы в США являются исключительно побочным эффектом снобизма, e.g. mummy вместо mom. Тем не менее, во время WWI в AmE успешно прижился британский военный термин cushy (от перс.) (cushy job — «тепленькое местечко, синекура»), а в 1945 году достойным “American adoption” стал британизм pub-crawl. Мощный приток британских терминов в 1990-х приписывают влиянию нью-йоркских журналов, редакторами которых были легендарные Тина Браун (Tatler, Vanity Fair, The New Yorker) и Анна Винтур (Vogue). Позже к поставщикам британизмов в AmE добавились газета Guardian и сериал The Crown на Netflix: в топ-40 вошли brilliant (всего лишь “OK, good”), chat up (to talk to someone in away that shows you are sexually attracted to them) и ginger.
Писатели тоже меняют языковой ландшафт, вкладывая dicey (BrE: slightly dangerous and uncertain) термины Старого Света в уста американских персонажей. Кадзуо Исигуро использует keen on и clever; у Давида Митчелла рок-певица Дженис Джоплин говорит “I’ve a session tomorrow”, вместо “I have” или “I’ve got”; а в романах ирландско-канадской писательницы Эммы Донохью американские дети занимаются washing up (не doing the dishes) и употребляют крайне un-American словечко poo вместо poop.
По мнению американского комика, BrE для американских ушей звучит примерно так: “I remember my days at Oxford, we’d often dabble in a little rumpy-pumpy before dingbangling a fresh todger, haha!” Отсюда еще одна категория британизмов, проникающих на запад: оскорбления и “naughty bits”, типа shag и wanker — настолько дурацкие, что почти не обидные. Случаются казусы: так британцы закатывают глаза, когда американцы регулярно используют британское выражение full of beans – одним из первых его употребил в письме Бенджамин Дизраэли в 1875 году,— имея в виду не energetic, а full of shit. Ha!
Заокеанская сверхдержава по-прежнему с восхищением смотрит на свою бывшую метрополию и ее культуру, а для несогласных подойдет термин, в США впервые примененный в 1967 году в газете Minneapolis Star для описания деменции у кота — bonkers (slightly crazy). #english
Лингвистический обмен — процесс двусторонний, однако американский слэнг проникает в BrE по общедоступным каналам, в то время как американские англофилы, как правило, являются частью медиа-элиты и проводят отпуск в Европе — и даже используют holiday как глагол. Еще в 1919 году в главе “Briticisms in the United States” в книге The American Language Генри Луис Менкен отметил: “It is most unusual for an English neologism to be taken up in this country, and when it is, it is only by a small class, mainly made up of conscious Anglomaniacs… To the average red-blooded he-American [the stage Englishman’s] tea-drinking is evidence of racial decay, and so are the cut of his clothes, his broad a, and his occasional use of such highly un-American locutions as jolly, awfully, and ripping.”
Перекрестное опыление усилилось с продвижением интернета и стриминговых сервисов, хотя отдельные британизмы в США являются исключительно побочным эффектом снобизма, e.g. mummy вместо mom. Тем не менее, во время WWI в AmE успешно прижился британский военный термин cushy (от перс.) (cushy job — «тепленькое местечко, синекура»), а в 1945 году достойным “American adoption” стал британизм pub-crawl. Мощный приток британских терминов в 1990-х приписывают влиянию нью-йоркских журналов, редакторами которых были легендарные Тина Браун (Tatler, Vanity Fair, The New Yorker) и Анна Винтур (Vogue). Позже к поставщикам британизмов в AmE добавились газета Guardian и сериал The Crown на Netflix: в топ-40 вошли brilliant (всего лишь “OK, good”), chat up (to talk to someone in away that shows you are sexually attracted to them) и ginger.
Писатели тоже меняют языковой ландшафт, вкладывая dicey (BrE: slightly dangerous and uncertain) термины Старого Света в уста американских персонажей. Кадзуо Исигуро использует keen on и clever; у Давида Митчелла рок-певица Дженис Джоплин говорит “I’ve a session tomorrow”, вместо “I have” или “I’ve got”; а в романах ирландско-канадской писательницы Эммы Донохью американские дети занимаются washing up (не doing the dishes) и употребляют крайне un-American словечко poo вместо poop.
По мнению американского комика, BrE для американских ушей звучит примерно так: “I remember my days at Oxford, we’d often dabble in a little rumpy-pumpy before dingbangling a fresh todger, haha!” Отсюда еще одна категория британизмов, проникающих на запад: оскорбления и “naughty bits”, типа shag и wanker — настолько дурацкие, что почти не обидные. Случаются казусы: так британцы закатывают глаза, когда американцы регулярно используют британское выражение full of beans – одним из первых его употребил в письме Бенджамин Дизраэли в 1875 году,— имея в виду не energetic, а full of shit. Ha!
Заокеанская сверхдержава по-прежнему с восхищением смотрит на свою бывшую метрополию и ее культуру, а для несогласных подойдет термин, в США впервые примененный в 1967 году в газете Minneapolis Star для описания деменции у кота — bonkers (slightly crazy). #english
Как мы жили в СССР. Дмитрий Травин, 2024
Идеализация времен, где нас нет, помогает перенести унылое настоящее. Ради такой цели стоит постараться «не видеть мелкого»: в частности, унизительного дефицита, индоктринации, цензуры и государственного лицемерия («Народ и партия едины, но ходят в разные магазины»).
По производству мы догоняли развитые страны — преимущественно за счет того, что холодильники и велосипеды весили как танки: «Заказы на сложные, но мелкие изделия никто выполнять не хочет, а вот канализационные люки, болванки, громоздкие, но примитивные изделия — сколько угодно. У них план в тоннах».
В условиях плановой экономики было невозможно обеспечить население товарами ширпотреба — и желание хорошо одеваться было объявлено тлетворным влиянием Запада. В «Литературной газете» (1969) публиковалось: «И чтобы мода не позорила нас, / Надо эту импортную моду ликвидировать как класс». Там же сообщалось об успехах: «...за последние 15 лет советские женщины увеличили объем груди на 8 см, талии - на 10 см и бедер - на 7,5 см» (1972) — видимо, «план по женщинам» тоже гнали в тоннах.
Homo soveticus проводил жизнь в борьбе за дефицит, что не могло не сказаться на его менталитете. Вещь стала чрезвычайно значимой ценностью. Возможно, большей, чем все остальное, и тем более, чем такая непрактичная штука, как демократия. Дело усугублялось тотальной паранойей «кругом враги»: даже в словах трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта» цензура увидела намек на Ленина. Синьор Капулетти вместо слов «И будете свидетели веселья, подобного разливу вод в апреле» вынужден был произносить «разливу вод весенних»: ведь в апреле день рождения вождя, а Разлив — место, где он скрывался.
Продвинутые преподаватели начинали лекцию, содержащую материалы, не подлежащие распространению среди студенчества на территории 1/6 суши, словами «врага надо знать в лицо», а заканчивали — «так говорят наши враги». Welcome back to USSR!#nonfiction #history #russia
Идеализация времен, где нас нет, помогает перенести унылое настоящее. Ради такой цели стоит постараться «не видеть мелкого»: в частности, унизительного дефицита, индоктринации, цензуры и государственного лицемерия («Народ и партия едины, но ходят в разные магазины»).
По производству мы догоняли развитые страны — преимущественно за счет того, что холодильники и велосипеды весили как танки: «Заказы на сложные, но мелкие изделия никто выполнять не хочет, а вот канализационные люки, болванки, громоздкие, но примитивные изделия — сколько угодно. У них план в тоннах».
В условиях плановой экономики было невозможно обеспечить население товарами ширпотреба — и желание хорошо одеваться было объявлено тлетворным влиянием Запада. В «Литературной газете» (1969) публиковалось: «И чтобы мода не позорила нас, / Надо эту импортную моду ликвидировать как класс». Там же сообщалось об успехах: «...за последние 15 лет советские женщины увеличили объем груди на 8 см, талии - на 10 см и бедер - на 7,5 см» (1972) — видимо, «план по женщинам» тоже гнали в тоннах.
Homo soveticus проводил жизнь в борьбе за дефицит, что не могло не сказаться на его менталитете. Вещь стала чрезвычайно значимой ценностью. Возможно, большей, чем все остальное, и тем более, чем такая непрактичная штука, как демократия. Дело усугублялось тотальной паранойей «кругом враги»: даже в словах трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта» цензура увидела намек на Ленина. Синьор Капулетти вместо слов «И будете свидетели веселья, подобного разливу вод в апреле» вынужден был произносить «разливу вод весенних»: ведь в апреле день рождения вождя, а Разлив — место, где он скрывался.
Продвинутые преподаватели начинали лекцию, содержащую материалы, не подлежащие распространению среди студенчества на территории 1/6 суши, словами «врага надо знать в лицо», а заканчивали — «так говорят наши враги». Welcome back to USSR!#nonfiction #history #russia
Роскошными шубами да кафтанами, иллюминацией да бесснежными тротуарами — Москва и по сей день приводит в восторг и недоумение заморских (и не только) туристов, подпитывая вечнозеленый жанр «Россия глазами зарубежных гостей». Суют повсюду свои носы басурманы, желая разобраться, как тут все устроено — да только куда им:
Народ московский по природе горд и надменен: так как своего князя они предпочитают всем государям, то и себя также считают выше всех других народов. Нередко, переступая пределы истины, чрезвычайно превозносят все свое, и этим хвастовством и тщеславием думают придать много достоинства своему князю. Начало и возвышение Московии. Сочинение Даниила Принца из Бухова (1576)
***
…на иностранцев смотрят, как на банду наемников и, в лучшем случае, как на necessaria male (то же самое они говорят и о женщинах); здесь нет никаких других почестей и повышений, кроме военных, и то весьма ограниченных, каковые совсем не трудно получить посредством взяток, а не по заслугам и качествам самой персоны; слабодушие под яркими перьями здесь столь же обыкновенно, как и накрашенное лицо. Из дневника Патрика Гордона, впоследствии генерала русской службы (1661)
***
Они [русские] более любят мир, чем войну, и говорят: это, конечно, должно быть сумасшествие - бросить свою собственную землю, ехать в другие земли, терпеть там нужду и насилие и, наконец, дать себя убить. Из донесения шведского агента в Москве Карла Поммеренинга (1647)
***
Русский народ не имеет ни малейшего понятия о свободе и много менее несчастен, нежели дворянство. У него мало желаний и, следовательно, меньше потребностей: за пределами Москвы неизвестны ни промышленность, ни торговля. У русского нет собственности, и он равнодушен к обогащению. Дворяне боятся ссылки и конфискации, а посему не столько стараются увеличить свои имения, сколько добыть средства для удовлетворения сиюминутных желаний. <…> Русские имеют величайшее отвращение к военной службе, по каковой причине большая часть рекрутов дезертирует <…> В России дезертирство есть двойное зло: не только теряются солдаты, но, поелику дезертиры не могут вернуться домой, они собираются в шайки и опустошают страну.
Из донесения австрийского посланника Флоримона де Мерси Аржанто (1761)
***
Приз за самый исчерпывающий трэвел-отзыв получает Исаак Масса за письмо к Генеральным Штатам (1616): Известий из Москвы я дать не могу, так как они все неверны, и ложь здесь вещь самая обыкновенная. «Литературная матрица. Россия глазами иностранцев», 2023
Народ московский по природе горд и надменен: так как своего князя они предпочитают всем государям, то и себя также считают выше всех других народов. Нередко, переступая пределы истины, чрезвычайно превозносят все свое, и этим хвастовством и тщеславием думают придать много достоинства своему князю. Начало и возвышение Московии. Сочинение Даниила Принца из Бухова (1576)
***
…на иностранцев смотрят, как на банду наемников и, в лучшем случае, как на necessaria male (то же самое они говорят и о женщинах); здесь нет никаких других почестей и повышений, кроме военных, и то весьма ограниченных, каковые совсем не трудно получить посредством взяток, а не по заслугам и качествам самой персоны; слабодушие под яркими перьями здесь столь же обыкновенно, как и накрашенное лицо. Из дневника Патрика Гордона, впоследствии генерала русской службы (1661)
***
Они [русские] более любят мир, чем войну, и говорят: это, конечно, должно быть сумасшествие - бросить свою собственную землю, ехать в другие земли, терпеть там нужду и насилие и, наконец, дать себя убить. Из донесения шведского агента в Москве Карла Поммеренинга (1647)
***
Русский народ не имеет ни малейшего понятия о свободе и много менее несчастен, нежели дворянство. У него мало желаний и, следовательно, меньше потребностей: за пределами Москвы неизвестны ни промышленность, ни торговля. У русского нет собственности, и он равнодушен к обогащению. Дворяне боятся ссылки и конфискации, а посему не столько стараются увеличить свои имения, сколько добыть средства для удовлетворения сиюминутных желаний. <…> Русские имеют величайшее отвращение к военной службе, по каковой причине большая часть рекрутов дезертирует <…> В России дезертирство есть двойное зло: не только теряются солдаты, но, поелику дезертиры не могут вернуться домой, они собираются в шайки и опустошают страну.
Из донесения австрийского посланника Флоримона де Мерси Аржанто (1761)
***
Приз за самый исчерпывающий трэвел-отзыв получает Исаак Масса за письмо к Генеральным Штатам (1616): Известий из Москвы я дать не могу, так как они все неверны, и ложь здесь вещь самая обыкновенная. «Литературная матрица. Россия глазами иностранцев», 2023