«Казус Мейерхольда» #картинкисвыставки
Мысли о мире во время воздушного налета. Вирджиния Вулф, 2024
В эссе, подготовленных Леонардом Вулфом к публикации post mortem, ВВ пишет, как свою первую зарплату рецензента ухнула на персидского кота, как поход в лавку за карандашом стал величайшим приключением, а также о феминизме, книгах и о том, как прекратить войны.
***
Мы, высоколобые, можем одеваться элегантно или убого, но никогда — так, как положено: в нашем гардеробе просто отсутствуют подходящие для этого вещи. Я перехожу к следующему вопросу: о чем положено говорить? Каким ножом положено пользоваться за столом? Какую книгу положено хвалить? Мой ум бессилен перед этими загадками. Мы, высоколобые, читаем то, что нам нравится, занимаемся тем, что нам нравится, хвалим то, что нам нравится. Мы также знаем, что нам не нравится, — например, тоненькие ломтики хлеба с маслом, подаваемые к чаю. Я всегда полагала, что одна из самых непреодолимых жизненных проблем — тонкие бутерброды с маслом, когда ты в гостях и на руках у тебя, соответственно, белые лайковые перчатки. Не нравятся мне и издания классиков в кожаных переплетах, стоящие в шкафах со стеклянными дверцами. У меня также не вызывают доверия те, кто говорит «Билл», подразумевая как Шекспира, так и Вордсворта, — эта привычка еще и чревата недоразумениями.
О книге среднелоба: …написано не хорошо, но и не дурно. Не целомудренно, но и не фривольно — короче говоря, ни то ни се. Что ж, если и есть на свете книги, к которым я не питаю прочной симпатии, то это книги из разряда «ни то ни се».
Вопрос к низколобым: …может быть, вы думаете, что ваша жизнь, если описать ее правдиво, никогда не покажется светлой, а будет выглядеть лишь убого и отвратительно? Может, потому-то вы предпочитаете взгляд среднелобых на то, что они нахально именуют «человечеством, каково оно на самом деле»? Сооружение из благодушия и сантиментов, склеенное липким, склизким холодцом из телячьих ножек? Правда — если только вы в нее поверите — во много раз красивее любой лжи.
…как вообще смеют среднелобые учить вас правильно читать — например, читать Шекспира? Просто читайте его, и всё. <…> Если «Гамлет» покажется вам сложным, пригласите его на чай. Он высоколобый. Позовите Офелию встретиться с ним. Она низколобая. Побеседуйте с ними так, как вы беседуете со мной, и вы узнаете о Шекспире больше, чем смогут вам поведать все среднелобые на свете…
…что там вечно покупают среднелобые? … ничего нового они никогда не покупают: ни картин ныне живущих художников, ни стульев ныне живущих краснодеревщиков, ни книг ныне живущих писателей, — ибо невозможно покупать живое искусство, не имея живого вкуса. #nonfiction
В эссе, подготовленных Леонардом Вулфом к публикации post mortem, ВВ пишет, как свою первую зарплату рецензента ухнула на персидского кота, как поход в лавку за карандашом стал величайшим приключением, а также о феминизме, книгах и о том, как прекратить войны.
***
Мы, высоколобые, можем одеваться элегантно или убого, но никогда — так, как положено: в нашем гардеробе просто отсутствуют подходящие для этого вещи. Я перехожу к следующему вопросу: о чем положено говорить? Каким ножом положено пользоваться за столом? Какую книгу положено хвалить? Мой ум бессилен перед этими загадками. Мы, высоколобые, читаем то, что нам нравится, занимаемся тем, что нам нравится, хвалим то, что нам нравится. Мы также знаем, что нам не нравится, — например, тоненькие ломтики хлеба с маслом, подаваемые к чаю. Я всегда полагала, что одна из самых непреодолимых жизненных проблем — тонкие бутерброды с маслом, когда ты в гостях и на руках у тебя, соответственно, белые лайковые перчатки. Не нравятся мне и издания классиков в кожаных переплетах, стоящие в шкафах со стеклянными дверцами. У меня также не вызывают доверия те, кто говорит «Билл», подразумевая как Шекспира, так и Вордсворта, — эта привычка еще и чревата недоразумениями.
О книге среднелоба: …написано не хорошо, но и не дурно. Не целомудренно, но и не фривольно — короче говоря, ни то ни се. Что ж, если и есть на свете книги, к которым я не питаю прочной симпатии, то это книги из разряда «ни то ни се».
Вопрос к низколобым: …может быть, вы думаете, что ваша жизнь, если описать ее правдиво, никогда не покажется светлой, а будет выглядеть лишь убого и отвратительно? Может, потому-то вы предпочитаете взгляд среднелобых на то, что они нахально именуют «человечеством, каково оно на самом деле»? Сооружение из благодушия и сантиментов, склеенное липким, склизким холодцом из телячьих ножек? Правда — если только вы в нее поверите — во много раз красивее любой лжи.
…как вообще смеют среднелобые учить вас правильно читать — например, читать Шекспира? Просто читайте его, и всё. <…> Если «Гамлет» покажется вам сложным, пригласите его на чай. Он высоколобый. Позовите Офелию встретиться с ним. Она низколобая. Побеседуйте с ними так, как вы беседуете со мной, и вы узнаете о Шекспире больше, чем смогут вам поведать все среднелобые на свете…
…что там вечно покупают среднелобые? … ничего нового они никогда не покупают: ни картин ныне живущих художников, ни стульев ныне живущих краснодеревщиков, ни книг ныне живущих писателей, — ибо невозможно покупать живое искусство, не имея живого вкуса. #nonfiction
Путешествие в Россию. Йозеф Рот, 2023
Журналист Рот два месяца колесил по России летом 1926 года: «Окажись я на другой планете, и то впечатления были бы не такими чуждыми и странными». Рот понял нас гораздо лучше (и раньше), чем нам хотелось бы.
***
Театры почти повсеместно работают себе в убыток. Девяносто процентов русских театров финансируются государством. Цены разные. Есть дорогие и дешевые места. Ложи и стоячие места за креслами. Но в провинции публика в ложах такая же, как на галерке. Эта публика обнаруживает и подтверждает антибольшевистское требование circenses [зрелищ]. Театр отбросил условности. Рабочий приходит в блузе, нэпман тоже. Крестьянка сидит в ложе в тужурке, на голове платок. Слышен тихий хруст: челюсти перемалывают семечки. <…> Критическое мышление еще спит, аплодисменты раздаются регулярно, в каждой паузе.
В Москве по-другому. <…> Женщины приходят в театр нарядные. <…> Встречаются даже отдельные юные барышни, без ума от искусства, проникновенные создания, но несколько нереальные, такое впечатление, что они получили от правительства временное разрешение на жизнь. А схватишь за косичку, и они растают. <…> Новых граждан, спекулянтов, нэпманов, существующих только потому, что марксизм смотрит на них сквозь пальцы, можно опознать по особому поведению. Они не любят сидеть в первых рядах, чтобы не попасться на глаза полиции и налоговой службе. Платья на их женах, помада, румяна и пудра, выписанные из Парижа, дорого обошедшиеся на таможне, заметны и без того. То и дело попадаются красноармейцы, отличающиеся элегантностью. Летчики или политическая военная полиция; элегантность у военных — признак интеллигентности. В большой московской опере («balschoj teatr») обладатели контрамарок сидят в ложах. Это представители коммунистической партии, члены Центрального комитета, колесики и винтики госаппарата, с официальным видом, одетые намеренно и демонстративно в повседневную одежду, с карманами, набитыми газетами. <…> Остальные билеты продаются со скидкой. Публика отличается равнодушием. Примы-балерины стары, они танцевали еще в те времена, когда Россия в метафорическом смысле была вулканом. Театральные бинокли здесь ни к чему, даже если бы они были в наличии. Оперные и балетные спектакли столь же стары, как всеобщие любимицы в балетном хороводе. А еще здешняя публика любит немой балет, блистающую красками пантомиму, некогда усладу царей и челяди, теперь же социально адаптированную черную икру для народа.
Политический и художественный почерк Мейерхольда отчетливее проявляется в оформлении зрительного зала, нежели в революционной режиссуре, с помощью которой драматургия мейерхольдизируется. Этот Мейерхольд, машинист на локомотиве времени, с успехом делает ставку на неудобство для зрителя. Театр, — говорит он себе, — больше не жертвенник для поклонения далекому от повседневности искусству и не место для вечерних услад, где можно развеяться: это пропагандистский форум политического действия, пространство для народа. Поэтому он составляет в ряд узкие стулья, создавая полную противоположность моим представлениям — я, например, мечтал, чтобы все участники народного собрания сидели в удобных креслах. Мейерхольду наплевать на ложи, и его отвращение к традиционному буржуазному «наслаждению» искусством столь велико, что у него в театре участие в спектакле может превратиться в истязание. Зрительный зал безобразен, гол и холоден (тогда как в вестибюле тепло), чтобы подчеркнуть его полную идентичность с дворцом спорта. Дело не в отоплении, а в принципе. <…> Пролетариат получает контрамарки, иностранцы платят, буржуа тоже. <…> На премьеру идут снобы — уже существует снобизм нового типа — критики и богатые граждане, а также государственные представители народного образования. Можно, таким образом, увидеть зачатки своего рода нового «общества». <…> В конце на поклоны выходит сам Мейерхольд, в нарочито желтом спортивном костюме, своего рода идейном наряде. #nonfiction #russia
Журналист Рот два месяца колесил по России летом 1926 года: «Окажись я на другой планете, и то впечатления были бы не такими чуждыми и странными». Рот понял нас гораздо лучше (и раньше), чем нам хотелось бы.
***
Театры почти повсеместно работают себе в убыток. Девяносто процентов русских театров финансируются государством. Цены разные. Есть дорогие и дешевые места. Ложи и стоячие места за креслами. Но в провинции публика в ложах такая же, как на галерке. Эта публика обнаруживает и подтверждает антибольшевистское требование circenses [зрелищ]. Театр отбросил условности. Рабочий приходит в блузе, нэпман тоже. Крестьянка сидит в ложе в тужурке, на голове платок. Слышен тихий хруст: челюсти перемалывают семечки. <…> Критическое мышление еще спит, аплодисменты раздаются регулярно, в каждой паузе.
В Москве по-другому. <…> Женщины приходят в театр нарядные. <…> Встречаются даже отдельные юные барышни, без ума от искусства, проникновенные создания, но несколько нереальные, такое впечатление, что они получили от правительства временное разрешение на жизнь. А схватишь за косичку, и они растают. <…> Новых граждан, спекулянтов, нэпманов, существующих только потому, что марксизм смотрит на них сквозь пальцы, можно опознать по особому поведению. Они не любят сидеть в первых рядах, чтобы не попасться на глаза полиции и налоговой службе. Платья на их женах, помада, румяна и пудра, выписанные из Парижа, дорого обошедшиеся на таможне, заметны и без того. То и дело попадаются красноармейцы, отличающиеся элегантностью. Летчики или политическая военная полиция; элегантность у военных — признак интеллигентности. В большой московской опере («balschoj teatr») обладатели контрамарок сидят в ложах. Это представители коммунистической партии, члены Центрального комитета, колесики и винтики госаппарата, с официальным видом, одетые намеренно и демонстративно в повседневную одежду, с карманами, набитыми газетами. <…> Остальные билеты продаются со скидкой. Публика отличается равнодушием. Примы-балерины стары, они танцевали еще в те времена, когда Россия в метафорическом смысле была вулканом. Театральные бинокли здесь ни к чему, даже если бы они были в наличии. Оперные и балетные спектакли столь же стары, как всеобщие любимицы в балетном хороводе. А еще здешняя публика любит немой балет, блистающую красками пантомиму, некогда усладу царей и челяди, теперь же социально адаптированную черную икру для народа.
Политический и художественный почерк Мейерхольда отчетливее проявляется в оформлении зрительного зала, нежели в революционной режиссуре, с помощью которой драматургия мейерхольдизируется. Этот Мейерхольд, машинист на локомотиве времени, с успехом делает ставку на неудобство для зрителя. Театр, — говорит он себе, — больше не жертвенник для поклонения далекому от повседневности искусству и не место для вечерних услад, где можно развеяться: это пропагандистский форум политического действия, пространство для народа. Поэтому он составляет в ряд узкие стулья, создавая полную противоположность моим представлениям — я, например, мечтал, чтобы все участники народного собрания сидели в удобных креслах. Мейерхольду наплевать на ложи, и его отвращение к традиционному буржуазному «наслаждению» искусством столь велико, что у него в театре участие в спектакле может превратиться в истязание. Зрительный зал безобразен, гол и холоден (тогда как в вестибюле тепло), чтобы подчеркнуть его полную идентичность с дворцом спорта. Дело не в отоплении, а в принципе. <…> Пролетариат получает контрамарки, иностранцы платят, буржуа тоже. <…> На премьеру идут снобы — уже существует снобизм нового типа — критики и богатые граждане, а также государственные представители народного образования. Можно, таким образом, увидеть зачатки своего рода нового «общества». <…> В конце на поклоны выходит сам Мейерхольд, в нарочито желтом спортивном костюме, своего рода идейном наряде. #nonfiction #russia
«Я думаю, что мы должны читать лишь те книги, что кусают и жалят нас. Если прочитанная нами книга не потрясает нас, как удар по черепу, зачем вообще читать ее?» — писал Кафка. В идеале, сходный эффект должны производить также спектакли и выставки. Мнение субъективно, но ведь пошлость, как известно, это чужой вкус.
***
ИТОГИ ‘24
Книга года: «Моя жизнь до изгнания» Михаила Шемякина (2023) — история семьи и страны, дурдом и Эрмитаж, натурщицы и КГБшники, мастерская и монастырь. Unputdownable.
Зрительский аффект года:
«Иван Грозный» на гастролях Большого в Мариинке; «Преступление и наказание» Театра Эйфмана на сцене Александринки — он же премьера года, он же лучший подарок себе (помимо леопардовых лоферов).
Открытие года: «Жизнь за царя» Театро ди Капуа в катакомбах Петрикирхе — правда, говорят, после переноса спектакля в соседнее помещение бывшего бассейна часть магии рассеялась в обмен на увеличение посадочных мест.
Недоразумения года:
«Губернатор» — загадка, как Могучему с ресурсами БДТ удалось истребить в рассказе Андреева все живое;
«Мейерхольд. Чужой театр» на новой сцене Александринки — делает невозможное, а именно, оставляет равнодушным.
Дно года: «Литургия» в рамках Дягилев P.S. на сцене Александринки — зато в ее свете многое другое выглядит позитивнее: «Ну, ужас, ну, ужас-ужас, но не “Литургия” же!».
***
В силу определенных обстоятельств, в выставочном деле все острее чувствуется усталость от варения в собственном соку и делания хорошей мины при отсутствии альтернатив. Тем больше радовали удачные проекты года:
«ARS VIVENDI. Франс Снейдерс и фламандский натюрморт XVII века» — до этого Эрмитажу всерьез удавался дизайн временной экспозиции аж семь лет назад — к 100-летию Октябрьской революции. СПб.
«Казус Мейерхольда, или “Ревизора” хочется всегда» — Театральный музей сейчас делает самые умные выставки в городе, но придется очень постараться, чтобы попасть на сопутствующий спектакль Крестьянкина «Еще один, Карл». СПб, до 06.04.25
«Москвичка» — в 2025 году музей Москвы обещает продолжить ее проектом о художнице Александре Кольцовой-Бучковой. Москва.
«Журнал красивой жизни» — МРИ не делает «проходных» выставок и вообще смахивает на портал в другую вселенную, куда нам сейчас особенно нужно. Москва.
«Красавицы и воины Тиканобу» — тайны японского двора в Музее Востока, рахат-лукум для глаз, созданный кистью бывшего самурая (давайте детям разностороннее образование, господа, неизвестно, как жизнь повернется). Москва.
«Русская ярмарка» — последний проект Аркадия Ипполитова в Пакгаузах, которые еще и находятся на Стрелке, где так приятно гулять. Нижний Новгород.
«Хвост кометы» — меньше всего ожидаешь увидеть первоклассные произведения «левых» художников там, где Иван Васильевич менял профессию. Ростов Великий.
Ругать выставки будем уже в следующем году — праздник все-таки. #нетолькокниги
***
ИТОГИ ‘24
Книга года: «Моя жизнь до изгнания» Михаила Шемякина (2023) — история семьи и страны, дурдом и Эрмитаж, натурщицы и КГБшники, мастерская и монастырь. Unputdownable.
Зрительский аффект года:
«Иван Грозный» на гастролях Большого в Мариинке; «Преступление и наказание» Театра Эйфмана на сцене Александринки — он же премьера года, он же лучший подарок себе (помимо леопардовых лоферов).
Открытие года: «Жизнь за царя» Театро ди Капуа в катакомбах Петрикирхе — правда, говорят, после переноса спектакля в соседнее помещение бывшего бассейна часть магии рассеялась в обмен на увеличение посадочных мест.
Недоразумения года:
«Губернатор» — загадка, как Могучему с ресурсами БДТ удалось истребить в рассказе Андреева все живое;
«Мейерхольд. Чужой театр» на новой сцене Александринки — делает невозможное, а именно, оставляет равнодушным.
Дно года: «Литургия» в рамках Дягилев P.S. на сцене Александринки — зато в ее свете многое другое выглядит позитивнее: «Ну, ужас, ну, ужас-ужас, но не “Литургия” же!».
***
В силу определенных обстоятельств, в выставочном деле все острее чувствуется усталость от варения в собственном соку и делания хорошей мины при отсутствии альтернатив. Тем больше радовали удачные проекты года:
«ARS VIVENDI. Франс Снейдерс и фламандский натюрморт XVII века» — до этого Эрмитажу всерьез удавался дизайн временной экспозиции аж семь лет назад — к 100-летию Октябрьской революции. СПб.
«Казус Мейерхольда, или “Ревизора” хочется всегда» — Театральный музей сейчас делает самые умные выставки в городе, но придется очень постараться, чтобы попасть на сопутствующий спектакль Крестьянкина «Еще один, Карл». СПб, до 06.04.25
«Москвичка» — в 2025 году музей Москвы обещает продолжить ее проектом о художнице Александре Кольцовой-Бучковой. Москва.
«Журнал красивой жизни» — МРИ не делает «проходных» выставок и вообще смахивает на портал в другую вселенную, куда нам сейчас особенно нужно. Москва.
«Красавицы и воины Тиканобу» — тайны японского двора в Музее Востока, рахат-лукум для глаз, созданный кистью бывшего самурая (давайте детям разностороннее образование, господа, неизвестно, как жизнь повернется). Москва.
«Русская ярмарка» — последний проект Аркадия Ипполитова в Пакгаузах, которые еще и находятся на Стрелке, где так приятно гулять. Нижний Новгород.
«Хвост кометы» — меньше всего ожидаешь увидеть первоклассные произведения «левых» художников там, где Иван Васильевич менял профессию. Ростов Великий.
Ругать выставки будем уже в следующем году — праздник все-таки. #нетолькокниги
С новым годом, с новым счастьем! Желаем женихов, невест, кротких тещ, богатых дядей, выигрыш 200.000 (каждому), вежливых кондукторов и пр. пр. «Новое счастье» придумано по всей вероятности человеком лукавым и дипломатичным... С пожеланием более определенным и менее растяжимым нетрудно попасть впросак и заслужить упрек в недоброжелательстве. У всякого свой вкус и свое понятие о новом счастье... Пожелайте вы здоровья, докторские жены обидятся: «Какого же лешего мы есть будем, если публика будет здорова?» Пожелайте поменьше скандалов, репортер поморщится... Пожелание поменьше крахов и несостоятельностей приведет в ярость адвокатов и т. д. Будем же осторожны, воздержимся от подробных пожеланий и ограничимся одними только «общими местами» вроде нового счастья... Пожелаем, чтобы все были сыты, и чтоб никто не страдал несварением желудка, чтобы жены не бегали от мужей, а мужья от жен, <…> чтобы люди не лгали, не ели чужого, не пьянствовали, не невежничали...
Так уклончиво поздравлял своих современников Антон Павлович. Все это, конечно, актуально, но пусть в 2025 сбудется то, чего мы по-настоящему хотим, глухая провинция у моря вернет статус окна, а мы с вами будем свободно выбирать — мысли, книги, выставки, спектакли, страны. С Новым годом!
Так уклончиво поздравлял своих современников Антон Павлович. Все это, конечно, актуально, но пусть в 2025 сбудется то, чего мы по-настоящему хотим, глухая провинция у моря вернет статус окна, а мы с вами будем свободно выбирать — мысли, книги, выставки, спектакли, страны. С Новым годом!
Если вы легкомысленно продолжаете грызть англосаксонский язык, проверьте свои достижения в сленге 2024. #english
Nytimes
Quiz: Do You Speak 2024? (Published 2024)
A varied assortment of words entered (or re-entered) the lexicon this year. How well do you know them?
«Балетные» елки Мариинки — с жар-птицами, эскизами к «Шехеразаде» Бакста, фото юного Дягилева в фуражке и его же, но постарше и в цилиндре — и «Щелкунчик» с детками.
В этом году всё. #театр
В этом году всё. #театр
На новогодней раздаче плюшек New Year Honours Стивен Фрай, 67, закрепил статус национального достояния, получив от Карла III рыцарский титул за заслуги в области повышения осведомленности о психическом здоровье и экоактивизм. Фрай, откровенно рассказывающий о своей борьбе с биполярным расстройством, заявил, что награда для него полная неожиданность (“when you are recognised it does make you feel a bit ‘crikey’”), но самые сильные эмоции он испытывает, вспоминая о детстве, когда он ужасно страдал и натворил массу глупостей: “And for my parents, really, what a disaster. I mean every time the phone rang, they thought: ‘Oh, God, what has Stephen done now?’ It was a sort of joke in the family.”
Также в рыцари был посвящен Алан Холлингхерст, получивший в 2004 году Букера за роман The Line of Beauty, Роберт Харрис стал Командором Ордена Британской империи, а Сэр Кадзуо Исигуро, 70, уже имеющий рыцарский титул с 2019 года, — членом Ордена Кавалеров Чести, в котором одновременно могут состоять не более 65 человек, включая монарха.
Также в рыцари был посвящен Алан Холлингхерст, получивший в 2004 году Букера за роман The Line of Beauty, Роберт Харрис стал Командором Ордена Британской империи, а Сэр Кадзуо Исигуро, 70, уже имеющий рыцарский титул с 2019 года, — членом Ордена Кавалеров Чести, в котором одновременно могут состоять не более 65 человек, включая монарха.