Мариинка умеет не только радовать, особенно если «Рождественская оратория» Баха исполняется угрюмее, чем его же «Страсти по Иоанну». Под этот мерный стон захотелось поделиться давно прочитанным, а именно соображениями выдающихся умов о цензуре в России (оставим за кадром то, что на это сказал бы старина Фрейд).

Герцен из своего прекрасного далека называл цензуру «двигателем литературы»: «цензура сильно способствует развитию искусства слога и умения обуздывать свою речь». Практичный Некрасов предложил рабочий способ найти на нее управу:
Переносится действие в Пизу —
И спасен многотомный роман.

В «Сатириконе» в качестве метафоры для изображения русской действительности выступала экономически отсталая азиатская деспотия Персия: в «Сказочке» Ди-Аволо простой «русский мужик» Михрютка хочет «прорубить окно в Европу», но «полицейский» крадет у него «плант» и подсовывает другой, и Михрютка вместо Европы прорубает окно в Персию, где людей сажают на кол.

С оглушительной бранью на цензуру обрушивался Ленин в статье «Партийная организация и партийная литература» (1912): «Проклятая пора эзоповских речей, литературного холопства, рабьего языка, идейного крепостничества! Пролетариат положил конец этой гнусности, от которой задыхалось все живое и свежее на Руси», а что Ленин понимал под литературой, очевидно из того факта, что в графе «профессия» в опросных листках он имел обыкновение ставить «литератор».

Под занавес миниквиз: о каком «собирателе земель русских» сложил стих Наум Коржавин?
Был ты видом – довольно противен.
Сердцем – подл…
          Но – не в этом суть.
Исторически прогрессивен
Оказался твой жизненный путь.
Ответ: о князе Иване Калите.

«Казус Мейерхольда, или “Ревизора” хочется всегда» в Театральном музее — лучшая выставка года в СПб, где на более чем достойном уровне выдержан баланс между формой и содержанием, — и, главное, она свободна от подчеркнутой аполитичности, которой грешат большинство современных выставок (и тем выигрывает у внешне эффектнейшего эрмитажного Снейдерса). Выставка занимает всего три зала, но компрессия русской (и не только) культуры зело велика: здесь пересекаются Пушкин, Брюллов, Теляковский, Луначарский, Щусев, Эйзенштейн, Кукрыниксы, Пикассо, Вавилонская башня и Страшный суд. А еще это гимн Петербургу: «Город Петра — только он, только его воздух, его камни, его каналы способны создать таких людей, с таким влечением к строительству... Жить и умереть в С. Петербурге! Какое счастье!» (Мейерхольд, 1915).
***
Гоголь находился под сильнейшим впечатлением от «Последнего дня Помпеи»: «Картина Брюллова может назваться полным, всемирным созданием. В ней всё заключилось. Мысль ее принадлежит совершенно вкусу нашего века, который вообще, как бы сам чувствуя свое страшное раздробление, стремится совокуплять все явления в общие группы и выбирает сильные кризисы, чувствуемые целою массою... Эта вся группа, остановившаяся в минуту удара и выразившая тысячи разных чувств... — всё это у него так мощно, так смело, так гармонически сведено в одно, как только могло это возникнуть в голове гения всеобщего» (1834). Картина стала источником вдохновения для «немой сцены», а действие «Ревизора» Мейерхольд разворачивает в декорациях, великолепие которых называли «брюлловским» — но не без влияния Пикассо. А вот кураторы выставки-«блокбастера» «Великий Карл» в Русском музее исследованием влияния Брюллова на потомков не заморачивались, сосредоточившись на окраске стен в ядовитые цвета. #музей

Мысли о мире во время воздушного налета. Вирджиния Вулф, 2024

В эссе, подготовленных Леонардом Вулфом к публикации post mortem, ВВ пишет, как свою первую зарплату рецензента ухнула на персидского кота, как поход в лавку за карандашом стал величайшим приключением, а также о феминизме, книгах и о том, как прекратить войны.
***
Мы, высоколобые, можем одеваться элегантно или убого, но никогда — так, как положено: в нашем гардеробе просто отсутствуют подходящие для этого вещи. Я перехожу к следующему вопросу: о чем положено говорить? Каким ножом положено пользоваться за столом? Какую книгу положено хвалить? Мой ум бессилен перед этими загадками. Мы, высоколобые, читаем то, что нам нравится, занимаемся тем, что нам нравится, хвалим то, что нам нравится. Мы также знаем, что нам не нравится, — например, тоненькие ломтики хлеба с маслом, подаваемые к чаю. Я всегда полагала, что одна из самых непреодолимых жизненных проблем — тонкие бутерброды с маслом, когда ты в гостях и на руках у тебя, соответственно, белые лайковые перчатки. Не нравятся мне и издания классиков в кожаных переплетах, стоящие в шкафах со стеклянными дверцами. У меня также не вызывают доверия те, кто говорит «Билл», подразумевая как Шекспира, так и Вордсворта, — эта привычка еще и чревата недоразумениями.

О книге среднелоба: …написано не хорошо, но и не дурно. Не целомудренно, но и не фривольно — короче говоря, ни то ни се. Что ж, если и есть на свете книги, к которым я не питаю прочной симпатии, то это книги из разряда «ни то ни се».

Вопрос к низколобым: …может быть, вы думаете, что ваша жизнь, если описать ее правдиво, никогда не покажется светлой, а будет выглядеть лишь убого и отвратительно? Может, потому-то вы предпочитаете взгляд среднелобых на то, что они нахально именуют «человечеством, каково оно на самом деле»? Сооружение из благодушия и сантиментов, склеенное липким, склизким холодцом из телячьих ножек? Правда — если только вы в нее поверите — во много раз красивее любой лжи.

…как вообще смеют среднелобые учить вас правильно читать — например, читать Шекспира? Просто читайте его, и всё. <…> Если «Гамлет» покажется вам сложным, пригласите его на чай. Он высоколобый. Позовите Офелию встретиться с ним. Она низколобая. Побеседуйте с ними так, как вы беседуете со мной, и вы узнаете о Шекспире больше, чем смогут вам поведать все среднелобые на свете…

…что там вечно покупают среднелобые? … ничего нового они никогда не покупают: ни картин ныне живущих художников, ни стульев ныне живущих краснодеревщиков, ни книг ныне живущих писателей, — ибо невозможно покупать живое искусство, не имея живого вкуса. #nonfiction

Путешествие в Россию. Йозеф Рот, 2023

Журналист Рот два месяца колесил по России летом 1926 года: «Окажись я на другой планете, и то впечатления были бы не такими чуждыми и странными». Рот понял нас гораздо лучше (и раньше), чем нам хотелось бы.
***
Театры почти повсеместно работают себе в убыток. Девяносто процентов русских театров финансируются государством. Цены разные. Есть дорогие и дешевые места. Ложи и стоячие места за креслами. Но в провинции публика в ложах такая же, как на галерке. Эта публика обнаруживает и подтверждает антибольшевистское требование circenses [зрелищ]. Театр отбросил условности. Рабочий приходит в блузе, нэпман тоже. Крестьянка сидит в ложе в тужурке, на голове платок. Слышен тихий хруст: челюсти перемалывают семечки. <…> Критическое мышление еще спит, аплодисменты раздаются регулярно, в каждой паузе.

В Москве по-другому. <…> Женщины приходят в театр нарядные. <…> Встречаются даже отдельные юные барышни, без ума от искусства, проникновенные создания, но несколько нереальные, такое впечатление, что они получили от правительства временное разрешение на жизнь. А схватишь за косичку, и они растают. <…> Новых граждан, спекулянтов, нэпманов, существующих только потому, что марксизм смотрит на них сквозь пальцы, можно опознать по особому поведению. Они не любят сидеть в первых рядах, чтобы не попасться на глаза полиции и налоговой службе. Платья на их женах, помада, румяна и пудра, выписанные из Парижа, дорого обошедшиеся на таможне, заметны и без того. То и дело попадаются красноармейцы, отличающиеся элегантностью. Летчики или политическая военная полиция; элегантность у военных — признак интеллигентности. В большой московской опере («balschoj teatr») обладатели контрамарок сидят в ложах. Это представители коммунистической партии, члены Центрального комитета, колесики и винтики госаппарата, с официальным видом, одетые намеренно и демонстративно в повседневную одежду, с карманами, набитыми газетами. <…> Остальные билеты продаются со скидкой. Публика отличается равнодушием. Примы-балерины стары, они танцевали еще в те времена, когда Россия в метафорическом смысле была вулканом. Театральные бинокли здесь ни к чему, даже если бы они были в наличии. Оперные и балетные спектакли столь же стары, как всеобщие любимицы в балетном хороводе. А еще здешняя публика любит немой балет, блистающую красками пантомиму, некогда усладу царей и челяди, теперь же социально адаптированную черную икру для народа.

Политический и художественный почерк Мейерхольда отчетливее проявляется в оформлении зрительного зала, нежели в революционной режиссуре, с помощью которой драматургия мейерхольдизируется. Этот Мейерхольд, машинист на локомотиве времени, с успехом делает ставку на неудобство для зрителя. Театр, — говорит он себе, — больше не жертвенник для поклонения далекому от повседневности искусству и не место для вечерних услад, где можно развеяться: это пропагандистский форум политического действия, пространство для народа. Поэтому он составляет в ряд узкие стулья, создавая полную противоположность моим представлениям — я, например, мечтал, чтобы все участники народного собрания сидели в удобных креслах. Мейерхольду наплевать на ложи, и его отвращение к традиционному буржуазному «наслаждению» искусством столь велико, что у него в театре участие в спектакле может превратиться в истязание. Зрительный зал безобразен, гол и холоден (тогда как в вестибюле тепло), чтобы подчеркнуть его полную идентичность с дворцом спорта. Дело не в отоплении, а в принципе. <…> Пролетариат получает контрамарки, иностранцы платят, буржуа тоже. <…> На премьеру идут снобы — уже существует снобизм нового типа — критики и богатые граждане, а также государственные представители народного образования. Можно, таким образом, увидеть зачатки своего рода нового «общества». <…> В конце на поклоны выходит сам Мейерхольд, в нарочито желтом спортивном костюме, своего рода идейном наряде. #nonfiction #russia