Мариинка умеет не только радовать, особенно если «Рождественская оратория» Баха исполняется угрюмее, чем его же «Страсти по Иоанну». Под этот мерный стон захотелось поделиться давно прочитанным, а именно соображениями выдающихся умов о цензуре в России (оставим за кадром то, что на это сказал бы старина Фрейд).

Герцен из своего прекрасного далека называл цензуру «двигателем литературы»: «цензура сильно способствует развитию искусства слога и умения обуздывать свою речь». Практичный Некрасов предложил рабочий способ найти на нее управу:
Переносится действие в Пизу —
И спасен многотомный роман.

В «Сатириконе» в качестве метафоры для изображения русской действительности выступала экономически отсталая азиатская деспотия Персия: в «Сказочке» Ди-Аволо простой «русский мужик» Михрютка хочет «прорубить окно в Европу», но «полицейский» крадет у него «плант» и подсовывает другой, и Михрютка вместо Европы прорубает окно в Персию, где людей сажают на кол.

С оглушительной бранью на цензуру обрушивался Ленин в статье «Партийная организация и партийная литература» (1912): «Проклятая пора эзоповских речей, литературного холопства, рабьего языка, идейного крепостничества! Пролетариат положил конец этой гнусности, от которой задыхалось все живое и свежее на Руси», а что Ленин понимал под литературой, очевидно из того факта, что в графе «профессия» в опросных листках он имел обыкновение ставить «литератор».

Под занавес миниквиз: о каком «собирателе земель русских» сложил стих Наум Коржавин?
Был ты видом – довольно противен.
Сердцем – подл…
          Но – не в этом суть.
Исторически прогрессивен
Оказался твой жизненный путь.
Ответ: о князе Иване Калите.

«Казус Мейерхольда, или “Ревизора” хочется всегда» в Театральном музее — лучшая выставка года в СПб, где на более чем достойном уровне выдержан баланс между формой и содержанием, — и, главное, она свободна от подчеркнутой аполитичности, которой грешат большинство современных выставок (и тем выигрывает у внешне эффектнейшего эрмитажного Снейдерса). Выставка занимает всего три зала, но компрессия русской (и не только) культуры зело велика: здесь пересекаются Пушкин, Брюллов, Теляковский, Луначарский, Щусев, Эйзенштейн, Кукрыниксы, Пикассо, Вавилонская башня и Страшный суд. А еще это гимн Петербургу: «Город Петра — только он, только его воздух, его камни, его каналы способны создать таких людей, с таким влечением к строительству... Жить и умереть в С. Петербурге! Какое счастье!» (Мейерхольд, 1915).
***
Гоголь находился под сильнейшим впечатлением от «Последнего дня Помпеи»: «Картина Брюллова может назваться полным, всемирным созданием. В ней всё заключилось. Мысль ее принадлежит совершенно вкусу нашего века, который вообще, как бы сам чувствуя свое страшное раздробление, стремится совокуплять все явления в общие группы и выбирает сильные кризисы, чувствуемые целою массою... Эта вся группа, остановившаяся в минуту удара и выразившая тысячи разных чувств... — всё это у него так мощно, так смело, так гармонически сведено в одно, как только могло это возникнуть в голове гения всеобщего» (1834). Картина стала источником вдохновения для «немой сцены», а действие «Ревизора» Мейерхольд разворачивает в декорациях, великолепие которых называли «брюлловским» — но не без влияния Пикассо. А вот кураторы выставки-«блокбастера» «Великий Карл» в Русском музее исследованием влияния Брюллова на потомков не заморачивались, сосредоточившись на окраске стен в ядовитые цвета. #музей