В TikTok может завируситься что угодно: от огурцов (кто-нибудь слышал про ‘cucumber guy’?) до книг — именно ему обязаны своим звездным статусом Коллин Гувер и Сара Дж. Маас. В BookTok обычно выстреливают любовные романы, фэнтези и YA, поэтому такого твиста не ожидал никто: в 2024 году четвертым по продаваемости в Британии переводным произведением стали «Белые ночи» Достоевского (‘White Nights’ Penguin Classics). Книгу обсуждают, растаскивают на цитаты и, по законам жанра, постят ламповые фотографии с чашками дымящегося кофе. White Nights Spotify playlist полон Чайковским и Шостаковичем (здесь должно быть что-нибудь скорбно-укоризненное об отмене русской культуры).

Почему ранее малоизвестная западному читателю русская новелла 1848 года вдруг стала мировым хитом? Причина прозаическая, но веская: она чуть длиннее 80 страниц, а многие BookTokers ставят целью за год прочитать определенное количество книг. С тоненькой книжицей не так страшно начинать погружение в пучину русской классики. К тому же сюжет созвучен настроениям пользователей соцсетей, которые усердно романтизируют свою жизнь, а пандемия усугубила чувство одиночества. Пока неясно, перерастет ли Fyodor fever в более глубокий интерес, но на данный момент “the BookTok girlies are picking up Dostoevsky. Now this is character development.”

Mittelreich. Йозеф Бирбихлер, 2011, пер. 2024

Роман, созвучный Middle England Коу и Middlesex Евгенидиса с элементами магического реализма, с поправкой на ветер, можно примерить на любой глубинный народ. Автор беспощаден к читателям маленькому человеку, чьи отчаянные попытки законсервировать свою простую богоугодную жизнь на фоне тектонических социальных потрясений XX века не имеют шансов на успех. Жителей буколической баварской глубинки парализует обилие противоположностей: между городом и деревней, местными и чужаками, востоком и западом, отцами и детьми («видеть собственную потерянную юность в детях нестерпимо»), думающими и равнодушными. Простые люди не интересуются политикой — «все равно ничего не поделаешь»,— и безропотно подчиняются государству и церкви (если Творец допускает страшные вещи, то необходимо избегать даже знания о них, чтобы сохранить веру). Они заметают мусор эпохи под ковер, украшающий пол родной страны («Конечно, в лагерях - как бы это сказать - творились очень некрасивые вещи. Но все это стало известно уже потом. И теперь людям снова живется хорошо»), но никто не остался прежним: молодежь страстно желает вырваться из цепких когтей традиции, миф о едином народе рассыпается (виноваты коммунисты, мигранты, русские etc), а кредо «все живое достойно уважения» сменяется на «все, что приходит, хуже того, что ушло». Страшная и своевременная книга. It’s going to hurt.
***
Когда в жерле войны сгорели мечты одних крестьян, другие подхватили песню о крови и почве… Но очень скоро даже среди самых набожных чаще, чем о Боге, будут вестись разговоры о мире. А потом пришел общий стыд за покорно совершенные поступки и ненависть к тем, кто несет в мир несправедливость и мучения, снова и снова, вполне осознанно, потому что строит на этом свое господство и извлекает выгоду.

Несвободный человек не создан для безделья. Его достоинство проявляется только под ярмом гнета. Благосостояние потерявших человеческий облик людей дозируется таким образом, что они ведут себя спокойно, но не догадываются о существовании более полноценной жизни. Их обрабатывают, и в результате они уже не отличаются от хорошо откормленных стадных
животных. #fiction

Мариинка умеет не только радовать, особенно если «Рождественская оратория» Баха исполняется угрюмее, чем его же «Страсти по Иоанну». Под этот мерный стон захотелось поделиться давно прочитанным, а именно соображениями выдающихся умов о цензуре в России (оставим за кадром то, что на это сказал бы старина Фрейд).

Герцен из своего прекрасного далека называл цензуру «двигателем литературы»: «цензура сильно способствует развитию искусства слога и умения обуздывать свою речь». Практичный Некрасов предложил рабочий способ найти на нее управу:
Переносится действие в Пизу —
И спасен многотомный роман.

В «Сатириконе» в качестве метафоры для изображения русской действительности выступала экономически отсталая азиатская деспотия Персия: в «Сказочке» Ди-Аволо простой «русский мужик» Михрютка хочет «прорубить окно в Европу», но «полицейский» крадет у него «плант» и подсовывает другой, и Михрютка вместо Европы прорубает окно в Персию, где людей сажают на кол.

С оглушительной бранью на цензуру обрушивался Ленин в статье «Партийная организация и партийная литература» (1912): «Проклятая пора эзоповских речей, литературного холопства, рабьего языка, идейного крепостничества! Пролетариат положил конец этой гнусности, от которой задыхалось все живое и свежее на Руси», а что Ленин понимал под литературой, очевидно из того факта, что в графе «профессия» в опросных листках он имел обыкновение ставить «литератор».

Под занавес миниквиз: о каком «собирателе земель русских» сложил стих Наум Коржавин?
Был ты видом – довольно противен.
Сердцем – подл…
          Но – не в этом суть.
Исторически прогрессивен
Оказался твой жизненный путь.
Ответ: о князе Иване Калите.

«Казус Мейерхольда, или “Ревизора” хочется всегда» в Театральном музее — лучшая выставка года в СПб, где на более чем достойном уровне выдержан баланс между формой и содержанием, — и, главное, она свободна от подчеркнутой аполитичности, которой грешат большинство современных выставок (и тем выигрывает у внешне эффектнейшего эрмитажного Снейдерса). Выставка занимает всего три зала, но компрессия русской (и не только) культуры зело велика: здесь пересекаются Пушкин, Брюллов, Теляковский, Луначарский, Щусев, Эйзенштейн, Кукрыниксы, Пикассо, Вавилонская башня и Страшный суд. А еще это гимн Петербургу: «Город Петра — только он, только его воздух, его камни, его каналы способны создать таких людей, с таким влечением к строительству... Жить и умереть в С. Петербурге! Какое счастье!» (Мейерхольд, 1915).
***
Гоголь находился под сильнейшим впечатлением от «Последнего дня Помпеи»: «Картина Брюллова может назваться полным, всемирным созданием. В ней всё заключилось. Мысль ее принадлежит совершенно вкусу нашего века, который вообще, как бы сам чувствуя свое страшное раздробление, стремится совокуплять все явления в общие группы и выбирает сильные кризисы, чувствуемые целою массою... Эта вся группа, остановившаяся в минуту удара и выразившая тысячи разных чувств... — всё это у него так мощно, так смело, так гармонически сведено в одно, как только могло это возникнуть в голове гения всеобщего» (1834). Картина стала источником вдохновения для «немой сцены», а действие «Ревизора» Мейерхольд разворачивает в декорациях, великолепие которых называли «брюлловским» — но не без влияния Пикассо. А вот кураторы выставки-«блокбастера» «Великий Карл» в Русском музее исследованием влияния Брюллова на потомков не заморачивались, сосредоточившись на окраске стен в ядовитые цвета. #музей