«…три четверти [любителей публичных лекций] пришли на лекцию в твердой уверенности, что Лопе де Вега — или тот испанский посол, с которым беседовала в «Онегине» Татьяна, или новый кандидат в президенты Венесуэльской республики. Последняя же четверть самым добродушным образом приписывала бедному испанскому драматургу как честь открытия мыса Доброй Надежды, так и участие в опере «Африканка» в качестве душки-мореходца Васко де Гамы», — злословил в газетном фельетоне душка Антон Павлович (вспоминается всякий раз, когда почтенная публика начинает задавать вопросы, которые, казалось бы, могли задать только инопланетяне…)
Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме. Йожеф Дебрецени, 2024
The NY Times Book Review включил в The 10 Best Books of the Year книгу, опубликованную в Югославии в 1950 году. Она вышла на венгерском, языке этнического меньшинства, а через год была переведена на сербохорватский, официальный язык страны. В атмосфере холодной войны ее «затерло льдами»: Западу были неприятны хвалебные слова в адрес Красной армии, освободившей Освенцим, а для сталинистов Востока был неприемлем акцент на уничтожении евреев взамен размытого определения «жертвы фашизма». Фокус смещен на отношения между узниками: на фабрике смерти расцвели те крысы, кто в прошлой жизни считались людьми никчемными, – тирания и насилие соответствовали их сущности. Самые жестокие палачи рождаются из рабов, а страх и равнодушие тех, кого Зло пока не коснулось, делают из них соучастников.
Нельзя объявлять громадную нацию, сыгравшую решающую роль во «множестве исторических событий, народ, подаривший миру Гете и Бетховена, лауреатов Нобелевской премии – таких знаменитых ученых, как Роберт Кох и Вильгельм Рентген, – в коллективном грехе маниакальных убийств, с одной стороны, и грабежей – с другой. Это было бы оскорблением не только для аналитического ума, но и для самой человеческой сути. И тем не менее это факт, что из восьмидесятимиллионной массы «думающих людей» по меньшей мере десять миллионов прямо или косвенно заинтересованы, а то и вовлечены в эту зверскую бойню. Осознанно или нет, миллионы являются сообщниками преступления. Террор не объясняет в достаточной мере практически полное отсутствие сопротивления. <…> Это единый народ. Со своими противоречиями, со своими заблуждениями.
***
Время этой книгипришло не уходило, а проклятые вопросы остаются без ответа. #nonfiction #WWII #germany
The NY Times Book Review включил в The 10 Best Books of the Year книгу, опубликованную в Югославии в 1950 году. Она вышла на венгерском, языке этнического меньшинства, а через год была переведена на сербохорватский, официальный язык страны. В атмосфере холодной войны ее «затерло льдами»: Западу были неприятны хвалебные слова в адрес Красной армии, освободившей Освенцим, а для сталинистов Востока был неприемлем акцент на уничтожении евреев взамен размытого определения «жертвы фашизма». Фокус смещен на отношения между узниками: на фабрике смерти расцвели те крысы, кто в прошлой жизни считались людьми никчемными, – тирания и насилие соответствовали их сущности. Самые жестокие палачи рождаются из рабов, а страх и равнодушие тех, кого Зло пока не коснулось, делают из них соучастников.
Нельзя объявлять громадную нацию, сыгравшую решающую роль во «множестве исторических событий, народ, подаривший миру Гете и Бетховена, лауреатов Нобелевской премии – таких знаменитых ученых, как Роберт Кох и Вильгельм Рентген, – в коллективном грехе маниакальных убийств, с одной стороны, и грабежей – с другой. Это было бы оскорблением не только для аналитического ума, но и для самой человеческой сути. И тем не менее это факт, что из восьмидесятимиллионной массы «думающих людей» по меньшей мере десять миллионов прямо или косвенно заинтересованы, а то и вовлечены в эту зверскую бойню. Осознанно или нет, миллионы являются сообщниками преступления. Террор не объясняет в достаточной мере практически полное отсутствие сопротивления. <…> Это единый народ. Со своими противоречиями, со своими заблуждениями.
***
Время этой книги
В Пульчинелле (1) дозволены шутки со смертью, а Терешкиной очень идет роль своенравной Пимпинеллы. Симфония в трех движениях (2-4) — резкий контраст веселью: волей парок, визуальных кузин Белой колдуньи, УЗИ фетуса оплетает колючая проволока, по сцене марширует кордебалет в черной униформе, а на фоне имперских амбиций человек (Сергеев) фатально беззащитен — зал цепенеет. Звезда Концертных танцев (5) Мей Нагахиса делает все возможное, чтобы поднять настроение, но, чтобы радоваться яркости третьего балета, нужно развидеть ужас второго. #театр
Балетоманам на заметку: в 2025 году дизайнеры предлагают приодеться в балетное. Tutu de façon poétique — в массы!
Заметки из путешествия в Россию. Эрнст Толлер, 2024
Немецкий драматург Эрнст Толлер (1893–1939) был добровольцем на WWI, пацифистом, политзаключенным, лидером Баварской Советской республики, командующим Красной армии, сценаристом Metro-Goldwyn-Meyer и самоубийцей. Он был убежден, что в случае успеха советского эксперимента на Земле начнется доселе невиданный процесс регенерации культур. Мечтая «напитаться кровью этой чужой земли», чтобы «постичь великое искусство Достоевского, Толстого, Гоголя», Толлер в 1926 году приехал в Москву и Ленинград где посетил самые разные институции: тюрьму, детский интернат, Дом крестьянина, институт труда («рука рабочего пристегивается к механически движущемуся молотку и следует за его движением полчаса, пока ритм не войдет в привычку»). В СССР его удивляло многое: невозможность купить калоши; манера пудрить нос, чтобы он стал похож на клоунский; официальная пропаганда контрацептивов; эмансипация женщин («Мы знаем русских крестьянок от литературы как туповатых созданий, отданных во власть фатума. Я видел здесь женщин, которые с боем пробили себе путь к самосознанию и сознанию общественному»). Толлера встретили как поп-звезду, но скоро через газету «Правда» обвинили в предательстве революции и поражении советской республики в Германии. Новую литературу «сентиментальный революционер» тоже представлял себе несколько иначе. Советская власть всегда умела гасить неумеренные восторги своих заморских обожателей.
***
Пролетарские писатели объединились в РАПП. Вместо ума у них — партбилет, вместо таланта — критиканство. Они прекрасно подходят на роль функционеров, секретарей, чиновников, агитаторов, они святее папы римского, «революционнее» вождей революции.
Цензор постоянно пытается расширить сферу своего влияния и стремится стать и критиком искусства, и блюстителем государственных устоев в одном лице. Он вводит невыполнимые критерии, одну книгу находит слишком сентиментальной, другую — мистической, третью — мелкобуржуазной и все их запрещает. Одного писателя упрекает в том, что тот слишком много говорит о любви, другого — в том, что гражданская война изображена недостаточно ярко. <…> Россия мстит и писателям, которые эмигрировали и пишут в антисоветском духе. Их произведения не читают, имена не упоминают. Создается впечатление, что эмигрантов, к какому бы классу они ни принадлежали, в России не любит никто. Люди самых разных политических взглядов едины во мнении: они покинули Россию и тем самым совершили настоящее предательство. Бежать нельзя. #nonfiction #memoir #russia
Немецкий драматург Эрнст Толлер (1893–1939) был добровольцем на WWI, пацифистом, политзаключенным, лидером Баварской Советской республики, командующим Красной армии, сценаристом Metro-Goldwyn-Meyer и самоубийцей. Он был убежден, что в случае успеха советского эксперимента на Земле начнется доселе невиданный процесс регенерации культур. Мечтая «напитаться кровью этой чужой земли», чтобы «постичь великое искусство Достоевского, Толстого, Гоголя», Толлер в 1926 году приехал в Москву и Ленинград где посетил самые разные институции: тюрьму, детский интернат, Дом крестьянина, институт труда («рука рабочего пристегивается к механически движущемуся молотку и следует за его движением полчаса, пока ритм не войдет в привычку»). В СССР его удивляло многое: невозможность купить калоши; манера пудрить нос, чтобы он стал похож на клоунский; официальная пропаганда контрацептивов; эмансипация женщин («Мы знаем русских крестьянок от литературы как туповатых созданий, отданных во власть фатума. Я видел здесь женщин, которые с боем пробили себе путь к самосознанию и сознанию общественному»). Толлера встретили как поп-звезду, но скоро через газету «Правда» обвинили в предательстве революции и поражении советской республики в Германии. Новую литературу «сентиментальный революционер» тоже представлял себе несколько иначе. Советская власть всегда умела гасить неумеренные восторги своих заморских обожателей.
***
Пролетарские писатели объединились в РАПП. Вместо ума у них — партбилет, вместо таланта — критиканство. Они прекрасно подходят на роль функционеров, секретарей, чиновников, агитаторов, они святее папы римского, «революционнее» вождей революции.
Цензор постоянно пытается расширить сферу своего влияния и стремится стать и критиком искусства, и блюстителем государственных устоев в одном лице. Он вводит невыполнимые критерии, одну книгу находит слишком сентиментальной, другую — мистической, третью — мелкобуржуазной и все их запрещает. Одного писателя упрекает в том, что тот слишком много говорит о любви, другого — в том, что гражданская война изображена недостаточно ярко. <…> Россия мстит и писателям, которые эмигрировали и пишут в антисоветском духе. Их произведения не читают, имена не упоминают. Создается впечатление, что эмигрантов, к какому бы классу они ни принадлежали, в России не любит никто. Люди самых разных политических взглядов едины во мнении: они покинули Россию и тем самым совершили настоящее предательство. Бежать нельзя. #nonfiction #memoir #russia
В TikTok может завируситься что угодно: от огурцов (кто-нибудь слышал про ‘cucumber guy’?) до книг — именно ему обязаны своим звездным статусом Коллин Гувер и Сара Дж. Маас. В BookTok обычно выстреливают любовные романы, фэнтези и YA, поэтому такого твиста не ожидал никто: в 2024 году четвертым по продаваемости в Британии переводным произведением стали «Белые ночи» Достоевского (‘White Nights’ Penguin Classics). Книгу обсуждают, растаскивают на цитаты и, по законам жанра, постят ламповые фотографии с чашками дымящегося кофе. White Nights Spotify playlist полон Чайковским и Шостаковичем (здесь должно быть что-нибудь скорбно-укоризненное об отмене русской культуры).
Почему ранее малоизвестная западному читателю русская новелла 1848 года вдруг стала мировым хитом? Причина прозаическая, но веская: она чуть длиннее 80 страниц, а многие BookTokers ставят целью за год прочитать определенное количество книг. С тоненькой книжицей не так страшно начинать погружение в пучину русской классики. К тому же сюжет созвучен настроениям пользователей соцсетей, которые усердно романтизируют свою жизнь, а пандемия усугубила чувство одиночества. Пока неясно, перерастет ли Fyodor fever в более глубокий интерес, но на данный момент “the BookTok girlies are picking up Dostoevsky. Now this is character development.”
Почему ранее малоизвестная западному читателю русская новелла 1848 года вдруг стала мировым хитом? Причина прозаическая, но веская: она чуть длиннее 80 страниц, а многие BookTokers ставят целью за год прочитать определенное количество книг. С тоненькой книжицей не так страшно начинать погружение в пучину русской классики. К тому же сюжет созвучен настроениям пользователей соцсетей, которые усердно романтизируют свою жизнь, а пандемия усугубила чувство одиночества. Пока неясно, перерастет ли Fyodor fever в более глубокий интерес, но на данный момент “the BookTok girlies are picking up Dostoevsky. Now this is character development.”
Mittelreich. Йозеф Бирбихлер, 2011, пер. 2024
Роман, созвучный Middle England Коу и Middlesex Евгенидиса с элементами магического реализма, с поправкой на ветер, можно примерить на любой глубинный народ. Автор беспощаден к читателям маленькому человеку, чьи отчаянные попытки законсервировать свою простую богоугодную жизнь на фоне тектонических социальных потрясений XX века не имеют шансов на успех. Жителей буколической баварской глубинки парализует обилие противоположностей: между городом и деревней, местными и чужаками, востоком и западом, отцами и детьми («видеть собственную потерянную юность в детях нестерпимо»), думающими и равнодушными. Простые люди не интересуются политикой — «все равно ничего не поделаешь»,— и безропотно подчиняются государству и церкви (если Творец допускает страшные вещи, то необходимо избегать даже знания о них, чтобы сохранить веру). Они заметают мусор эпохи под ковер, украшающий пол родной страны («Конечно, в лагерях - как бы это сказать - творились очень некрасивые вещи. Но все это стало известно уже потом. И теперь людям снова живется хорошо»), но никто не остался прежним: молодежь страстно желает вырваться из цепких когтей традиции, миф о едином народе рассыпается (виноваты коммунисты, мигранты, русские etc), а кредо «все живое достойно уважения» сменяется на «все, что приходит, хуже того, что ушло». Страшная и своевременная книга. It’s going to hurt.
***
Когда в жерле войны сгорели мечты одних крестьян, другие подхватили песню о крови и почве… Но очень скоро даже среди самых набожных чаще, чем о Боге, будут вестись разговоры о мире. А потом пришел общий стыд за покорно совершенные поступки и ненависть к тем, кто несет в мир несправедливость и мучения, снова и снова, вполне осознанно, потому что строит на этом свое господство и извлекает выгоду.
Несвободный человек не создан для безделья. Его достоинство проявляется только под ярмом гнета. Благосостояние потерявших человеческий облик людей дозируется таким образом, что они ведут себя спокойно, но не догадываются о существовании более полноценной жизни. Их обрабатывают, и в результате они уже не отличаются от хорошо откормленных стадных
животных. #fiction
Роман, созвучный Middle England Коу и Middlesex Евгенидиса с элементами магического реализма, с поправкой на ветер, можно примерить на любой глубинный народ. Автор беспощаден к читателям маленькому человеку, чьи отчаянные попытки законсервировать свою простую богоугодную жизнь на фоне тектонических социальных потрясений XX века не имеют шансов на успех. Жителей буколической баварской глубинки парализует обилие противоположностей: между городом и деревней, местными и чужаками, востоком и западом, отцами и детьми («видеть собственную потерянную юность в детях нестерпимо»), думающими и равнодушными. Простые люди не интересуются политикой — «все равно ничего не поделаешь»,— и безропотно подчиняются государству и церкви (если Творец допускает страшные вещи, то необходимо избегать даже знания о них, чтобы сохранить веру). Они заметают мусор эпохи под ковер, украшающий пол родной страны («Конечно, в лагерях - как бы это сказать - творились очень некрасивые вещи. Но все это стало известно уже потом. И теперь людям снова живется хорошо»), но никто не остался прежним: молодежь страстно желает вырваться из цепких когтей традиции, миф о едином народе рассыпается (виноваты коммунисты, мигранты, русские etc), а кредо «все живое достойно уважения» сменяется на «все, что приходит, хуже того, что ушло». Страшная и своевременная книга. It’s going to hurt.
***
Когда в жерле войны сгорели мечты одних крестьян, другие подхватили песню о крови и почве… Но очень скоро даже среди самых набожных чаще, чем о Боге, будут вестись разговоры о мире. А потом пришел общий стыд за покорно совершенные поступки и ненависть к тем, кто несет в мир несправедливость и мучения, снова и снова, вполне осознанно, потому что строит на этом свое господство и извлекает выгоду.
Несвободный человек не создан для безделья. Его достоинство проявляется только под ярмом гнета. Благосостояние потерявших человеческий облик людей дозируется таким образом, что они ведут себя спокойно, но не догадываются о существовании более полноценной жизни. Их обрабатывают, и в результате они уже не отличаются от хорошо откормленных стадных
животных. #fiction
Скандинавский минимализм на сцене Мариинки выглядит как план «Б» после пожара на складе декораций — разве что вагоны РЖД не горят. Алое платье Анны-Кондауровой во II акте равносильно красному платку, с помощью которого Джулия уничтожила соперницу в «Театре» Моэма, что в нашем случае только на пользу делу: Вронский-Ермаков артистичен, как Буратино до встречи с Папой Карло.
В очереди в гардероб совсем юная девушка пересказывала подруге содержание романа: «У Каренина с Анной были разные языки любви, но он же о ней заботился, блин!». Пришли к тому, что самым ярким событием дня у них был грибной суп. #театр
В очереди в гардероб совсем юная девушка пересказывала подруге содержание романа: «У Каренина с Анной были разные языки любви, но он же о ней заботился, блин!». Пришли к тому, что самым ярким событием дня у них был грибной суп. #театр
Наши в городе: среди светлых образов гигантов мысли затесался примкнувший к ним Виктор Пелевин под грифом «Портреты тех, кто пытался, иногда не без успеха, отделять естественную жизнь от сверхъестественной, пользуясь своими наблюдениями, теориями предшественников, а также разнообразными научными изобретениями. Крафт-базар «Время кукол», Севкабель