Сначала Россия, потом Тибет. Роберт Байрон, 1933, пер. 2024

Описание «художественного паломничества» Байрона по степени экзотизации и сарказма не уступает The Innocents Abroad («Простаки за границей») Марка Твена. Байрон посетил крайности, что «подтверждалось даже их внешним видом: Россия кажется ниже и бесцветнее, Тибет выше и красочнее любой страны на земле». Россия представляет собой своего рода карикатуру на Запад, ее убеждения проповедуются как вызов Западу — здесь надо думать, спорить и защищаться. Тибет вызова не бросает: его сопротивление пассивно — нужно только созерцать и сочувствовать. В России 1932 года «моральное влияние промышленной революции достигло мрачного апофеоза», но, как и в доиндустриальном Тибете, запустение страны затмевает все остальные впечатления, а в полной мере насладиться прелестями местной жизни можно только в столице.

27-летний Байрон очень быстро обнаруживает, что европейца, который ценит наследие гуманизма, в России считают опасным реакционером, страстно желающим немедленного разрушения Российского государства. Ему любопытно, подчинятся ли пролетарии «безрадостной безликой эксплуатации со стороны властей, взамен на начальное образование и радиовещание». Впрочем, «образование заключается в том, чтобы привить ученикам (от шести до шестидесяти лет) веру в то, что продолжение [классовой] борьбы является истинной целью всех людей и особой — всех добропорядочных россиян. Что касается общих принципов, благовидная безнравственность внушается через обычные тетрадки. Девиз русского детства: “Шпионь за соседом и береги станок!»

Ленинград стоит как памятник господству западных идей в России в XVIII и XIX веках и последнему расцвету англофильского либерализма, потерпевшего поражение, когда самодержавие пало, сменившись демократией. Эта неудача привела к установлению новой автократии, поддерживаемой новой ортодоксией и новой фазой духовной изоляции от остального мира, которая сначала просто носила отрицательный характер, но теперь кристаллизуется в откровенный национальный эгоизм. Из-за невозможности путешествовать, общаться с иностранцами, читать иностранные книги, как образованные, так и полуобразованные русские искренне верят, что только в них самих сосредоточена прогрессивная мысль всего мира. Этот духовный шовинизм усиливается постоянными страхами перед войной. В Москве Байрона поразили трамваи, украшенные плакатами, призывающими мудрого гражданина, пока не поздно, купить себе противогаз: ходили злые слухи, что так пытались сбыть гражданскому населению бракованные предметы личной защиты из армейских запасов. Несмотря на самомнение, русские страдают от тщеславия, как дебютантки на международной сцене, и пыжатся любыми способами произвести впечатление на иностранцев иллюзией процветания. Однако триумф русской литературы и балета в Западной Европе ничего не меняет для обычного русского, который продолжает жить в романтических славянских сумерках, в вишневом саду собственной никчемности, где всё оправдывается заламыванием рук и ссылкой на темперамент.

В глазах заморского гостя, завороженного древней иконописью и архитектурой, современная ему Россия — это «скучная и непритягательная» страна, где солдаты похожи «на толпу гоблинов с адской миссией», в годовщину смерти Ленина власти устраивают «латиноамериканскую показуху» с элементами «английского шабаша», а тайную полицию «Гэпэу» вслух так называют исключительно иностранцы, потому что русские это слово никогда не произносят, хотя могут шепотом намекнуть: «сами знаете кто». Справедливости ради, у каждого народа свой жупел — в Италии автор слышал, как в автобусе говорили о Муссолини, называя его «мистер Смит», а об удовольствиях Капри (центра квир-культуры) — в еще более загадочных выражениях. #nonfiction #memoir #travel

«Зритель, будь активен!»: Как музеи рассказывали об искусстве в 1920-1930-е годы. Андрей Ефиц, 2024

«Не лавка древностей, а цех культурной революции»: впервые в истории пролетариат побуждают интересоваться современным искусством. Анкета Эрмитажа спрашивала, «достаточно ли показано значение гравюры как проводника новой буржуазной идеологии», в то время как посетители задавали вопросы типа «Существует ли сейчас Голландия?», а культурные поездки вполне могли закончиться «грандиозными пьянками», драками и стрельбой.

Помимо основной роли музея «помочь сохранить базовый рассудок во времена варварства», Эрмитаж выполнял функцию яслей и поставщика реквизита для кино. В 1927 году из-за стрельбы боевыми патронами во время съемок «Конца Санкт-Петербурга» Пудовкина в Зимнем дворце было выбито 123 окна и повреждены украшения над ними. В 1929 году к 8 марта Эрмитаж открыл детскую комнату: пока родители осматривали музей, малыши от года до трех находились под присмотром врача, медсестры и няни, могли поспать, поесть манной каши с маслом и выпить молока. Поход в музей не всегда был приятной прогулкой, особенно зимой: температура в Эрмитаже опускалась ниже нуля, и дети даже падали в обморок от холода. Из-за отсутствия освещения до в конца 1930-х музей закрывался в 16:00, а допоздна работали лишь патриотические проекты: так в феврале 1939 года выставка «Военное прошлое русского народа» была открыта до 22:00.

Повестка музеев жестко контролировалась государством. К концу 1920-х стал активно применяться пояснительный этикетаж: «Эрмитаж — это сплошь экспликации, диаграммы, марксизм», когда «зритель не понимал, что ему делать: воспринимать ли замечательнейшие картины или же осуждать художников, которые написали эти картины». Лекторы должны были уметь ответить на вопрос: «Как пением, музыкой, статуями и роскошью архитектуры церковь и правящие классы одурманивали сознание масс?» или рассказать о «близости искусства Матисса идеологии пассивных паразитарных групп рантьеризирующейся буржуазии». Куратор мог быть репрессирован за неверное слово: в 1938 году в методичке по Рыцарскому залу партком увидел восхваление доблести германского оружия и превосходство Нюрнберга, придя к выводу, что экспозиция является иллюстрацией к фашистской оси Рим - Берлин. #nonfiction #музей

Гендерной справедливости ради в словарь субкультур ‘24 надо бы добавить himbo. Мужской аналог bimbo в начале 2020-х претерпел схожие изменения и стал ассоциироваться с положительным маскулинным архетипом туповатого красавца с добрым сердцем — "human version of a golden retriever—beautiful, incredibly well-intentioned, and dumb.”