В 2022 году Миранда Джулай объявила о расставании с мужем и монетизировала семейную драму, написав The First Great Perimenopause Novel — “very close to the bone”.
All Fours by Miranda July (2024) — не поваренная книга, а приличного литературного уровня каталог метаний благополучной небинарной американки не первой молодости (Regular life—my actual life—was completely gray, a colorless, never-ending expanse. I rose from my grave. I made a smoothie, toasted a waffle…). Одни увидят в нем искренность космического уровня, другие —самообман и выворачивание кишок на публике. На светлой стороне предлагается возможность:
—убедиться в универсальности желания сбежать на край света или переклеить обои, хоть бы и в отеле;
—сравнить нюансы современного восприятия материнства, настигающие вовремя не сообразивших не заводить детей;
—ознакомиться с графиком выработки эстрогена и результатами опроса по кризису среднего возраста;
—порефлексировать о живучести института брака (The marriage dream might have been a fallacy, but it was old and familiar, like Santa Claus. Something had to replace it. Although, come to think of it, nothing had replaced Santa Claus, just reality, growing up);
—протестировать границы приемлемого: от nonconforming family и небинарности ребенка (Don’t gender my child) до описания актов с разной степенью пенетрации и процедуры выстригания собачьего ануса;
—позаимствовать у амишей идею rumspringa, перед тем, как отпустить либидо в последний путь;
—прийти к выводу, что жизнь после менопаузы только начинается, если, конечно, вовремя подобрать гормонозаместительную терапию, а не выходить в окно, как старшие родственницы протагонистки. Carpe fucking diem.
P.S. Предистория знакомства с романом: подруга посетовала, что прочитала 27 страниц и больше не может сдюжить ни строчки. Вроде, многие хвалят — вдруг с ней что-то не так? Как говорил Джейми Ланнистер, чего не сделаешь ради любви: через неделю в кофейне кратко пересказываю содержание. Утерев слезы от хохота, подруга завела было старую песню об актуализации проблем в соответствии с пирамидой Маслоу, но тут кофе был допит, а ювелирная выставка в музее Фаберже сама себя не посмотрит. #fiction
All Fours by Miranda July (2024) — не поваренная книга, а приличного литературного уровня каталог метаний благополучной небинарной американки не первой молодости (Regular life—my actual life—was completely gray, a colorless, never-ending expanse. I rose from my grave. I made a smoothie, toasted a waffle…). Одни увидят в нем искренность космического уровня, другие —самообман и выворачивание кишок на публике. На светлой стороне предлагается возможность:
—убедиться в универсальности желания сбежать на край света или переклеить обои, хоть бы и в отеле;
—сравнить нюансы современного восприятия материнства, настигающие вовремя не сообразивших не заводить детей;
—ознакомиться с графиком выработки эстрогена и результатами опроса по кризису среднего возраста;
—порефлексировать о живучести института брака (The marriage dream might have been a fallacy, but it was old and familiar, like Santa Claus. Something had to replace it. Although, come to think of it, nothing had replaced Santa Claus, just reality, growing up);
—протестировать границы приемлемого: от nonconforming family и небинарности ребенка (Don’t gender my child) до описания актов с разной степенью пенетрации и процедуры выстригания собачьего ануса;
—позаимствовать у амишей идею rumspringa, перед тем, как отпустить либидо в последний путь;
—прийти к выводу, что жизнь после менопаузы только начинается, если, конечно, вовремя подобрать гормонозаместительную терапию, а не выходить в окно, как старшие родственницы протагонистки. Carpe fucking diem.
P.S. Предистория знакомства с романом: подруга посетовала, что прочитала 27 страниц и больше не может сдюжить ни строчки. Вроде, многие хвалят — вдруг с ней что-то не так? Как говорил Джейми Ланнистер, чего не сделаешь ради любви: через неделю в кофейне кратко пересказываю содержание. Утерев слезы от хохота, подруга завела было старую песню об актуализации проблем в соответствии с пирамидой Маслоу, но тут кофе был допит, а ювелирная выставка в музее Фаберже сама себя не посмотрит. #fiction
Кумир китайских диссидентов Угрешич (1949-2023) пишет об проблемах на культурных грядках хлестко и жестко, не для нежных «фиялок».
A Muzzle for Witches. Dubravka Ugresic, 2024
В 1992 году Министерство образования и культуры Хорватии предписало, чтобы в школьных библиотеках все книги были только на хорватском языке и на латинице, а их авторы и переводчики — этническими хорватами. В 1998 году были подняты налоги на книжную продукцию, а собранные средства направлены на очистку хорватских библиотек от книг “in Serbian and similar languages”. К 2000 году в результате knjigocid’а было уничтожено более 3 млн книг, и на безрыбье в бестселлеры выбились Пауло Коэльо и Mein Kampf. Почетный титул «хорватского Гомера» был присвоен автору, который во время WWII отвечал за выполнение законов о расовой чистоте и отправил в лагеря смерти тысячи евреев, сербов и цыган. Сгоряча чуть не избавились даже от Никола Теслы, но, осознав степень его коммерческой привлекательности для туризма, нашли компромисс: “American and Croatian inventor of Serbian descent.”
Общий язык бывшей Югославии был поделен на четыре: хорватский, боснийский, сербский и черногорский. В 2017 году группа авторов подписала Declaration on the Common Language, которую Академия наук и искусств Хорватии заклеймила как “бессмысленную, абсурдную и бесполезную инициативу, цель которой оспорить право хорватского народа на родной язык, признанный одним из официальных языков Евросоюза». Впрочем, в войну языков бывают втянуты даже выдуманные народы. У жителей разных частей деревни смурфов (Smurfs), созданных бельгийским иллюстратором Peyo (Pierre Culliford), есть собственная версия языка: если северяне называют некий предмет “bottle smurfer,” то для южан он “smurf opener.” Это злая пародия на taalstrijd между французским и голландским комьюнити Бельгии.
Хорватия позиционирует себя как жертву — коммунизма, сербской агрессии, коррупции политических элит, войны, которая закончилась тридцать лет назад. Это полумафиозное полицейское государство с сокращающимся населением, диктатура правого толка — democratorship (“demokratura”) — со всеми сопутствующими социальными патологиями: оголтелым патриотизмом, национализмом и мизогинией.
Феминизм сдался на милость всемогущего рынка. В борьбе с архетипом женщины-жертвы феминистки снова и снова забивают гол в собственные ворота: лучшим индикатором силы инерции являются мировые бестселлеры, которые, в основном, покупают женщины. Трилогия Fifty Shades of Grey была переведена на 52 языка и разошлась миллионными тиражами, не считая «сопутствующих товаров» — от экранизации до секс-игрушек.
Для коммерческого успеха персональный литературный профиль важнее творчества. Сейчас в тренде марксизм и бисексуальность. В итоге, запоминаются авторы, а не книги. Литература стала формой социализации — вроде соцсети, — а значительная доля читателей потребляет лишь то, что читают другие. Писатели мутируют в “TED talkers”, вещая на «обязательные» темы: Восток и Запад; традиции и модерность; религии, гендер, ЛГБТ; права человека; респект (умеренно) левым взглядам и молчаливая поддержка правых; мир без насилия; экология; тотальная толерантность. И неважно, что эмпатия уже не отличается от “pragmatic indifference.”
На аукционе личных вещей Сильвии Плат, помимо скалки и карт таро за $200k, с молотка ушла ее шотландская мини-юбка. Описание сего предмета семантически богаче, чем иные рецензии на поэзию: “The skirt represents Plath and her personality in every way—the conflict inside, her inner art monster, cloaked by the most precise, nearly persnickety, clothes. (…) Plath was miserable, but she created art, and the skirt is a representation of that struggle.” WTF?!
Желание оставить след на земле переросло в нарциссическую истерию, а мейнстрим свелся к жанру агиографии. В погоне за славой лауреату Букера трудно тягаться с актрисами, продающими свечи с ароматом своих вагин, но литература умирает под натиском ноунеймов, инфлюэнсеров, политиков, порнодив, медиагуру etc, когда от The Life and Work of X остается только The Life of X.
A Muzzle for Witches. Dubravka Ugresic, 2024
В 1992 году Министерство образования и культуры Хорватии предписало, чтобы в школьных библиотеках все книги были только на хорватском языке и на латинице, а их авторы и переводчики — этническими хорватами. В 1998 году были подняты налоги на книжную продукцию, а собранные средства направлены на очистку хорватских библиотек от книг “in Serbian and similar languages”. К 2000 году в результате knjigocid’а было уничтожено более 3 млн книг, и на безрыбье в бестселлеры выбились Пауло Коэльо и Mein Kampf. Почетный титул «хорватского Гомера» был присвоен автору, который во время WWII отвечал за выполнение законов о расовой чистоте и отправил в лагеря смерти тысячи евреев, сербов и цыган. Сгоряча чуть не избавились даже от Никола Теслы, но, осознав степень его коммерческой привлекательности для туризма, нашли компромисс: “American and Croatian inventor of Serbian descent.”
Общий язык бывшей Югославии был поделен на четыре: хорватский, боснийский, сербский и черногорский. В 2017 году группа авторов подписала Declaration on the Common Language, которую Академия наук и искусств Хорватии заклеймила как “бессмысленную, абсурдную и бесполезную инициативу, цель которой оспорить право хорватского народа на родной язык, признанный одним из официальных языков Евросоюза». Впрочем, в войну языков бывают втянуты даже выдуманные народы. У жителей разных частей деревни смурфов (Smurfs), созданных бельгийским иллюстратором Peyo (Pierre Culliford), есть собственная версия языка: если северяне называют некий предмет “bottle smurfer,” то для южан он “smurf opener.” Это злая пародия на taalstrijd между французским и голландским комьюнити Бельгии.
Хорватия позиционирует себя как жертву — коммунизма, сербской агрессии, коррупции политических элит, войны, которая закончилась тридцать лет назад. Это полумафиозное полицейское государство с сокращающимся населением, диктатура правого толка — democratorship (“demokratura”) — со всеми сопутствующими социальными патологиями: оголтелым патриотизмом, национализмом и мизогинией.
Феминизм сдался на милость всемогущего рынка. В борьбе с архетипом женщины-жертвы феминистки снова и снова забивают гол в собственные ворота: лучшим индикатором силы инерции являются мировые бестселлеры, которые, в основном, покупают женщины. Трилогия Fifty Shades of Grey была переведена на 52 языка и разошлась миллионными тиражами, не считая «сопутствующих товаров» — от экранизации до секс-игрушек.
Для коммерческого успеха персональный литературный профиль важнее творчества. Сейчас в тренде марксизм и бисексуальность. В итоге, запоминаются авторы, а не книги. Литература стала формой социализации — вроде соцсети, — а значительная доля читателей потребляет лишь то, что читают другие. Писатели мутируют в “TED talkers”, вещая на «обязательные» темы: Восток и Запад; традиции и модерность; религии, гендер, ЛГБТ; права человека; респект (умеренно) левым взглядам и молчаливая поддержка правых; мир без насилия; экология; тотальная толерантность. И неважно, что эмпатия уже не отличается от “pragmatic indifference.”
На аукционе личных вещей Сильвии Плат, помимо скалки и карт таро за $200k, с молотка ушла ее шотландская мини-юбка. Описание сего предмета семантически богаче, чем иные рецензии на поэзию: “The skirt represents Plath and her personality in every way—the conflict inside, her inner art monster, cloaked by the most precise, nearly persnickety, clothes. (…) Plath was miserable, but she created art, and the skirt is a representation of that struggle.” WTF?!
Желание оставить след на земле переросло в нарциссическую истерию, а мейнстрим свелся к жанру агиографии. В погоне за славой лауреату Букера трудно тягаться с актрисами, продающими свечи с ароматом своих вагин, но литература умирает под натиском ноунеймов, инфлюэнсеров, политиков, порнодив, медиагуру etc, когда от The Life and Work of X остается только The Life of X.
В No 10, Downing Street появился новый резидент. Вообще-то, дети Кейра Стармера хотели немецкую овчарку, но после длительных переговоров согласились на белоснежного сибирского котенка по кличке Prince (похоже на популистский выпад в адрес монархии). Неизвестно, очаруют ли голубые глазки нынешнего питомца премьер-министра rescue cat JoJo и постоянного обитателя резиденции chief mouser Larry (судя по фото, он не особо рад), но британцы в умилении.
Кому война, а кому сами знаете. Лучше любой официальной пропаганды «на стороне доктора Геббельса выступали голландский сыр, бельгийские кружева и парижский шелк». Были и менее очевидные бенефициары:
—Я тоже работаю на войну. Я пластический хирург. Сейчас я много оперирую, улучшаю груди. <…> Когда немецкие мужчины возвращаются домой из Франции и с Балкан, они часто критикуют фигуры своих жен. А у нацистов есть деньги, как вы понимаете. И я делаю операции.
Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов. Эндрю Нагорски, 2023
—Я тоже работаю на войну. Я пластический хирург. Сейчас я много оперирую, улучшаю груди. <…> Когда немецкие мужчины возвращаются домой из Франции и с Балкан, они часто критикуют фигуры своих жен. А у нацистов есть деньги, как вы понимаете. И я делаю операции.
Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов. Эндрю Нагорски, 2023
От «Правды» до Икара: «энтомологическая»коллекция от ювелира-самоучки Ильгиза Фазулзянова. Выставка «На свет из темноты». Музей Фаберже. До 8.01. 25 #нетолькокниги
Сначала Россия, потом Тибет. Роберт Байрон, 1933, пер. 2024
Описание «художественного паломничества» Байрона по степени экзотизации и сарказма не уступает The Innocents Abroad («Простаки за границей») Марка Твена. Байрон посетил крайности, что «подтверждалось даже их внешним видом: Россия кажется ниже и бесцветнее, Тибет выше и красочнее любой страны на земле». Россия представляет собой своего рода карикатуру на Запад, ее убеждения проповедуются как вызов Западу — здесь надо думать, спорить и защищаться. Тибет вызова не бросает: его сопротивление пассивно — нужно только созерцать и сочувствовать. В России 1932 года «моральное влияние промышленной революции достигло мрачного апофеоза», но, как и в доиндустриальном Тибете, запустение страны затмевает все остальные впечатления, а в полной мере насладиться прелестями местной жизни можно только в столице.
27-летний Байрон очень быстро обнаруживает, что европейца, который ценит наследие гуманизма, в России считают опасным реакционером, страстно желающим немедленного разрушения Российского государства. Ему любопытно, подчинятся ли пролетарии «безрадостной безликой эксплуатации со стороны властей, взамен на начальное образование и радиовещание». Впрочем, «образование заключается в том, чтобы привить ученикам (от шести до шестидесяти лет) веру в то, что продолжение [классовой] борьбы является истинной целью всех людей и особой — всех добропорядочных россиян. Что касается общих принципов, благовидная безнравственность внушается через обычные тетрадки. Девиз русского детства: “Шпионь за соседом и береги станок!»
Ленинград стоит как памятник господству западных идей в России в XVIII и XIX веках и последнему расцвету англофильского либерализма, потерпевшего поражение, когда самодержавие пало, сменившись демократией. Эта неудача привела к установлению новой автократии, поддерживаемой новой ортодоксией и новой фазой духовной изоляции от остального мира, которая сначала просто носила отрицательный характер, но теперь кристаллизуется в откровенный национальный эгоизм. Из-за невозможности путешествовать, общаться с иностранцами, читать иностранные книги, как образованные, так и полуобразованные русские искренне верят, что только в них самих сосредоточена прогрессивная мысль всего мира. Этот духовный шовинизм усиливается постоянными страхами перед войной. В Москве Байрона поразили трамваи, украшенные плакатами, призывающими мудрого гражданина, пока не поздно, купить себе противогаз: ходили злые слухи, что так пытались сбыть гражданскому населению бракованные предметы личной защиты из армейских запасов. Несмотря на самомнение, русские страдают от тщеславия, как дебютантки на международной сцене, и пыжатся любыми способами произвести впечатление на иностранцев иллюзией процветания. Однако триумф русской литературы и балета в Западной Европе ничего не меняет для обычного русского, который продолжает жить в романтических славянских сумерках, в вишневом саду собственной никчемности, где всё оправдывается заламыванием рук и ссылкой на темперамент.
В глазах заморского гостя, завороженного древней иконописью и архитектурой, современная ему Россия — это «скучная и непритягательная» страна, где солдаты похожи «на толпу гоблинов с адской миссией», в годовщину смерти Ленина власти устраивают «латиноамериканскую показуху» с элементами «английского шабаша», а тайную полицию «Гэпэу» вслух так называют исключительно иностранцы, потому что русские это слово никогда не произносят, хотя могут шепотом намекнуть: «сами знаете кто». Справедливости ради, у каждого народа свой жупел — в Италии автор слышал, как в автобусе говорили о Муссолини, называя его «мистер Смит», а об удовольствиях Капри (центра квир-культуры) — в еще более загадочных выражениях. #nonfiction #memoir #travel
Описание «художественного паломничества» Байрона по степени экзотизации и сарказма не уступает The Innocents Abroad («Простаки за границей») Марка Твена. Байрон посетил крайности, что «подтверждалось даже их внешним видом: Россия кажется ниже и бесцветнее, Тибет выше и красочнее любой страны на земле». Россия представляет собой своего рода карикатуру на Запад, ее убеждения проповедуются как вызов Западу — здесь надо думать, спорить и защищаться. Тибет вызова не бросает: его сопротивление пассивно — нужно только созерцать и сочувствовать. В России 1932 года «моральное влияние промышленной революции достигло мрачного апофеоза», но, как и в доиндустриальном Тибете, запустение страны затмевает все остальные впечатления, а в полной мере насладиться прелестями местной жизни можно только в столице.
27-летний Байрон очень быстро обнаруживает, что европейца, который ценит наследие гуманизма, в России считают опасным реакционером, страстно желающим немедленного разрушения Российского государства. Ему любопытно, подчинятся ли пролетарии «безрадостной безликой эксплуатации со стороны властей, взамен на начальное образование и радиовещание». Впрочем, «образование заключается в том, чтобы привить ученикам (от шести до шестидесяти лет) веру в то, что продолжение [классовой] борьбы является истинной целью всех людей и особой — всех добропорядочных россиян. Что касается общих принципов, благовидная безнравственность внушается через обычные тетрадки. Девиз русского детства: “Шпионь за соседом и береги станок!»
Ленинград стоит как памятник господству западных идей в России в XVIII и XIX веках и последнему расцвету англофильского либерализма, потерпевшего поражение, когда самодержавие пало, сменившись демократией. Эта неудача привела к установлению новой автократии, поддерживаемой новой ортодоксией и новой фазой духовной изоляции от остального мира, которая сначала просто носила отрицательный характер, но теперь кристаллизуется в откровенный национальный эгоизм. Из-за невозможности путешествовать, общаться с иностранцами, читать иностранные книги, как образованные, так и полуобразованные русские искренне верят, что только в них самих сосредоточена прогрессивная мысль всего мира. Этот духовный шовинизм усиливается постоянными страхами перед войной. В Москве Байрона поразили трамваи, украшенные плакатами, призывающими мудрого гражданина, пока не поздно, купить себе противогаз: ходили злые слухи, что так пытались сбыть гражданскому населению бракованные предметы личной защиты из армейских запасов. Несмотря на самомнение, русские страдают от тщеславия, как дебютантки на международной сцене, и пыжатся любыми способами произвести впечатление на иностранцев иллюзией процветания. Однако триумф русской литературы и балета в Западной Европе ничего не меняет для обычного русского, который продолжает жить в романтических славянских сумерках, в вишневом саду собственной никчемности, где всё оправдывается заламыванием рук и ссылкой на темперамент.
В глазах заморского гостя, завороженного древней иконописью и архитектурой, современная ему Россия — это «скучная и непритягательная» страна, где солдаты похожи «на толпу гоблинов с адской миссией», в годовщину смерти Ленина власти устраивают «латиноамериканскую показуху» с элементами «английского шабаша», а тайную полицию «Гэпэу» вслух так называют исключительно иностранцы, потому что русские это слово никогда не произносят, хотя могут шепотом намекнуть: «сами знаете кто». Справедливости ради, у каждого народа свой жупел — в Италии автор слышал, как в автобусе говорили о Муссолини, называя его «мистер Смит», а об удовольствиях Капри (центра квир-культуры) — в еще более загадочных выражениях. #nonfiction #memoir #travel
Во время тура по Шуваловскому дворцу (теперь закрытая частная территория) рассказали, что именно оттуда была отправлена телеграмма о прорыве блокады, а еще там пел Высоцкий, подавая два этих факта как равновеликие — такова была слава Владимира Семеновича. Михаил Шемякин тоже вниманием публики не обижен. Их дружбе посвящена выставка «Высоцкий и Шемякин. Созвучие», где, в основном, представлены иллюстрации к песням. У Шемякина образ и поэзия Высоцкого ассоциируются с Франсуа Вийоном — отсюда непреодолимое желание «отчаянно балагурить», зная, что за это крамольное зубоскальство тебя ждет эшафот: чего стоит жуткий «Разговор с палачом». Бонус: толковый 🎧аудиогид. Центр Михаила Шемякина, до 29.09.24 #нетолькокниги