Saint Sebastian's Abyss. Mark Haber, 2022
Два студента-искусствоведа, вместо Бога верившие в искусство, сошлись в Оксфорде на почве общего интереса к северному Возрождению, в частности, голландскому маньеризму, а именно, к картине Saint Sebastian’s Abyss кисти Хуго Беккенбауэра. Полотно находится в Museu Nacional d’Art de Catalunya в Барселоне — непременно прокатитесь с горы Монжуик над акваторией порта на подвесной дороге, которую не ремонтировали с 1929 года, — после этого вас уже ничто не сможет испугать (частное мнение автора канала).
Добро пожаловать в герметичный мир, где балом правит интеллектуальный снобизм, хороший арт-критик узнается по количеству врагов, провенансы лепятся из наития и палок, слабые легкие считаются признаком возвышенной души, дискуссии о Кандинском заканчиваются плевком в тарелку оппонента, а университетская дружба — жестокой междоусобной распрей с регулярным обменом файерболами и участием агрессивных disciples-полудурков.
Дружба-одержимость одной картиной разрушила два брака нарратора с художественно бездарными женами — one a lowbrow, the other a pseudoscholar immersed in the forensics of garbage, — но не пережила that horrible thing, которую он сказал, хуже того, написал (дважды!): art is subjective and art is for everyone, namely a layman’s opinion is equal to an expert’s. Ведь только арт-критику дано наделять произведение ценностью. В противном случае, будут очеловечены несогласные, что живопись умерла в 1906 году вместе с Сезанном, и даже бессмысленные создания, посещающие музеи раз в год — для галочки.
Возможно ли живущему в башне из слоновой кости простить такие чудовищные crimes of art criticism даже на смертном одре? Боги смеются. Улыбнется и читатель, узнав знакомых персонажей в банке с пауками aka world of art overflowing with charlatans and pigs, oafs and incompetents. В романе нет захватывающих поворотов сюжета, зато полно тонкой иронии, которая непременно оскорбит тех, кого передергивает от одного предположения, что искусство может быть romantic or democratic. #fiction #art
Два студента-искусствоведа, вместо Бога верившие в искусство, сошлись в Оксфорде на почве общего интереса к северному Возрождению, в частности, голландскому маньеризму, а именно, к картине Saint Sebastian’s Abyss кисти Хуго Беккенбауэра. Полотно находится в Museu Nacional d’Art de Catalunya в Барселоне — непременно прокатитесь с горы Монжуик над акваторией порта на подвесной дороге, которую не ремонтировали с 1929 года, — после этого вас уже ничто не сможет испугать (частное мнение автора канала).
Добро пожаловать в герметичный мир, где балом правит интеллектуальный снобизм, хороший арт-критик узнается по количеству врагов, провенансы лепятся из наития и палок, слабые легкие считаются признаком возвышенной души, дискуссии о Кандинском заканчиваются плевком в тарелку оппонента, а университетская дружба — жестокой междоусобной распрей с регулярным обменом файерболами и участием агрессивных disciples-полудурков.
Дружба-одержимость одной картиной разрушила два брака нарратора с художественно бездарными женами — one a lowbrow, the other a pseudoscholar immersed in the forensics of garbage, — но не пережила that horrible thing, которую он сказал, хуже того, написал (дважды!): art is subjective and art is for everyone, namely a layman’s opinion is equal to an expert’s. Ведь только арт-критику дано наделять произведение ценностью. В противном случае, будут очеловечены несогласные, что живопись умерла в 1906 году вместе с Сезанном, и даже бессмысленные создания, посещающие музеи раз в год — для галочки.
Возможно ли живущему в башне из слоновой кости простить такие чудовищные crimes of art criticism даже на смертном одре? Боги смеются. Улыбнется и читатель, узнав знакомых персонажей в банке с пауками aka world of art overflowing with charlatans and pigs, oafs and incompetents. В романе нет захватывающих поворотов сюжета, зато полно тонкой иронии, которая непременно оскорбит тех, кого передергивает от одного предположения, что искусство может быть romantic or democratic. #fiction #art
Еще про вайбы обложек и переводов заглавий: на который охотнее бы клюнули вы?
Much Ado About Numbers: Shakespeare’s Mathematical Life and Times. Rob Eastaway, 2024
Помимо конспиративных теорий об авторстве, некоторые шекспироведы утверждают, что в текстах Шекспира зашифрованы сообщения о том, что он был тайным католиком, переводил отрывки из Библии короля Якова, курил марихуану и даже предсказал убийство Авраама Линкольна. Жизнь и творчество Барда повелось анализировать в привязке буквально к любой теме — от садоводства до Гарри Поттера. Эта книга рассматривает их через призму математики, которая в шекспировские времена считалась видом колдовства, а слово calculating было синонимом conjuring. Когда Кассиус в Julius Caesar удивляется ‘Why children calculate’, он имеет в виду не таблицу умножения, а таинственные пророчества. Не Хогвартс, конечно, но тоже нечто за пределами разумения.
Базовые знания по математике Шекспир получил в grammar school, хотя, судя по цитате из As You Like It, впечатления о годах учебы у него остались не самые радостные:
Then the whining schoolboy, with his satchel
And shining morning face, creeping like snail
Unwillingly to school.
В те времена примерно 40 учеников в классе сидели на скамейках aka forms, лицом к центру, — впрочем, доски тогда не было. Мальчики всех возрастов учились вместе: семилетки занимали первый ряд (first form), восьмилетки — второй (second form), etc. Со всей этой оравой управлялся единственный учитель с помощником aka usher. Предполагалось (как минимум, в теории), что старшие ученики будут помогать в учебе младшим. Главным предметом была латынь. Ее зубрили шесть дней в неделю с 7 утра до 5 вечера, за исключением двухчасового перерыва, хотя и во время игр школяры были обязаны говорить на латыни — нарушителей пороли. Для занятий темными зимними вечерам. мальчики приносили свечи из дома.
A plague o’ both your houses! Zounds, a dog, a rat . . . a rogue, a villain, that fights by the book of arithmetic!
Упоминание book of arithmetic в Romeo and Juliet подтверждает, что Шекспир знал о существовании такой книги, хотя из-за дороговизны вряд ли мог позволить иметь собственную. Однако его учителю пособием почти наверняка служил The Ground of Arts Роберта Рекорда (1542) — один из первых учебников по арифметике на английском языке, продержавшийся целых сто лет. Популярности ему добавлял юмор, e.g. на первых страницах Рекорд разъясняет, почему без умения считать в жизни не преуспеть:
If number be lacking
It maketh men dumb
So that to most questions
They must answer mum.
‘Mum’ здесь означает «немота или молчание», как во фразе mum’s the word, «хранить молчание», которое Шекспир использовал в Henry VI Part 2 (‘no words but mum’).
Упоминания о Пифагоре встречаются в пьесах Шекспира четыре раза, но они лишь отражают его знакомство с Metamorphoses Овидия: Пифагор считал, что животные обладают бессмертной душой и могут перевоплощаться в людей. Про гипотенузу ни слова.
Помимо конспиративных теорий об авторстве, некоторые шекспироведы утверждают, что в текстах Шекспира зашифрованы сообщения о том, что он был тайным католиком, переводил отрывки из Библии короля Якова, курил марихуану и даже предсказал убийство Авраама Линкольна. Жизнь и творчество Барда повелось анализировать в привязке буквально к любой теме — от садоводства до Гарри Поттера. Эта книга рассматривает их через призму математики, которая в шекспировские времена считалась видом колдовства, а слово calculating было синонимом conjuring. Когда Кассиус в Julius Caesar удивляется ‘Why children calculate’, он имеет в виду не таблицу умножения, а таинственные пророчества. Не Хогвартс, конечно, но тоже нечто за пределами разумения.
Базовые знания по математике Шекспир получил в grammar school, хотя, судя по цитате из As You Like It, впечатления о годах учебы у него остались не самые радостные:
Then the whining schoolboy, with his satchel
And shining morning face, creeping like snail
Unwillingly to school.
В те времена примерно 40 учеников в классе сидели на скамейках aka forms, лицом к центру, — впрочем, доски тогда не было. Мальчики всех возрастов учились вместе: семилетки занимали первый ряд (first form), восьмилетки — второй (second form), etc. Со всей этой оравой управлялся единственный учитель с помощником aka usher. Предполагалось (как минимум, в теории), что старшие ученики будут помогать в учебе младшим. Главным предметом была латынь. Ее зубрили шесть дней в неделю с 7 утра до 5 вечера, за исключением двухчасового перерыва, хотя и во время игр школяры были обязаны говорить на латыни — нарушителей пороли. Для занятий темными зимними вечерам. мальчики приносили свечи из дома.
A plague o’ both your houses! Zounds, a dog, a rat . . . a rogue, a villain, that fights by the book of arithmetic!
Упоминание book of arithmetic в Romeo and Juliet подтверждает, что Шекспир знал о существовании такой книги, хотя из-за дороговизны вряд ли мог позволить иметь собственную. Однако его учителю пособием почти наверняка служил The Ground of Arts Роберта Рекорда (1542) — один из первых учебников по арифметике на английском языке, продержавшийся целых сто лет. Популярности ему добавлял юмор, e.g. на первых страницах Рекорд разъясняет, почему без умения считать в жизни не преуспеть:
If number be lacking
It maketh men dumb
So that to most questions
They must answer mum.
‘Mum’ здесь означает «немота или молчание», как во фразе mum’s the word, «хранить молчание», которое Шекспир использовал в Henry VI Part 2 (‘no words but mum’).
Упоминания о Пифагоре встречаются в пьесах Шекспира четыре раза, но они лишь отражают его знакомство с Metamorphoses Овидия: Пифагор считал, что животные обладают бессмертной душой и могут перевоплощаться в людей. Про гипотенузу ни слова.
Класс, где учился Шекспир, и расписание уроков для 12-летних школьников во времена Елизаветы Тюдор
Три экранизации Нила Геймана отменены (Dead Boy Detectives, Netflix) или приостановлены (третий сезон Good Omens, Amazon, и The Graveyard Book, Disney) из-за обвинений автора Coraline и The Sandman в сексуальных домогательствах. Заявительницы — няня по имени Скарлетт, работавшая в семье писателя в Новой Зеландии, и некая женщина с инициалом K. Это грязное дело закрутилось в июле после заявления Каролины Уоллнер о том, что Гейман принудил ее к сексу в обмен на разрешение пожить в его недвижимости в Нью-Йорке и заставил подписать соглашение о неразглашении в обмен на $275,000. Сам Гейман факт любого принуждения отрицает.
Осень ‘24 урожайна на англоязычные новинки с выраженной политической ангажированностью, но и потешиться будет чем.
***
Авторы фикшна с заслугами и кредитом доверия, не подведите:
Intermezzo by Sally Rooney. В центре четвертого романа повзрослевшей Руни о странностях любви и сексуального этикета лежит соперничество между циничным адвокатом и его младшим братом, помешанном на шахматах.
Playground by Richard Powers. Очередной экологический роман:мир океан, дружба, жвачка капитализм.
Our Evenings by Alan Hollinghurst. После семи лет ожидания наградой фанатам будет роман-мемуары актера-полукровки о выносимой нелегкости бытия в мире сословных привилегий и частных школ с временным размахом от 60-х до Covid.
Gliff by Ali Smith. Первая часть нового проекта, где сопротивление государству надзора оказывают два юных сиблинга и лошадь, может иметь практическую ценность.
The Proof of My Innocence by Jonathan Coe. Сosy-crime murder mystery на фоне взлета и падения Лиз Трасс, ностальгии по 80-м и махинаций крайне правых.
***
Неясно, как скоро появятся русскоязычные переводы, поэтому, чтобы держаться в фарватере мировой литературы, доверимся английским версиям — или учим японский:
Annihilation by Michel Houellebecq. Антиутопия, где Франция страдает от всевозможных кризисов и таинственных кибератак. Наблюдать за корчами соседей всегда приятно, поэтому — европейский бестселлер.
The Empusium by Olga Tokarczuk. Курортный хоррор, в котором в 1913 году молодой чахоточный поляк приезжает в санаторий в горах Силезии. Повод перечитать «Волшебную гору» Томаса Манна.
The City and Its Uncertain Walls by Haruki Murakami. Признание в любви книгам и библиотекам через историю поиска исчезнувшей подруги героя.
***
Нонфикшн в этом сезоне сведен к политическим мемуарам, за небольшим, но приятным, исключением:
A Woman Like Me: A Memoir by Diane Abbott. Первая чернокожая членка британского парламента, давно вошедшая в учебники, рассказывает, каким ветром ее занесло в политику и как ей с этим жилось.
Something Lost, Someghing Gained: Reflections on Life, Love and Liberty by Hillary Rodham Clinton.
Citizen: My Life After the White House by President Bill Clinton. Муж и жена одна сатана Клинтоны делятся деталями боевых действий на политическом и супружеском фронтах. Пренебречь.
Unleashed by Boris Johnson. Неизвестно, какой шедевр сподобился скрафтить одиозный экс-премьер, но свой аванс в размере £510 000 он ужепотратил получил.
Freedom: Memories 1954-2021 by Angela Merkel. Канцлер беженцев, фрау Риббентроп, бескорыстная домохозяйка из Forbes или просто mutti наконец созрела для того, чтобы высказаться насчет ЕС, иммиграции и Путина.
Patriot by Alexei Navalny. Посмертные мемуары, начатые после первого покушения в 2020 году.
The Revenge of the Tipping Point by Malcolm Gladwell. Что-то малоутешительное о состоянии социальных связей на фоне Covid, опиоидного кризиса и политической поляризации.
***
Вся надежда на старую гвардию шоубиза и средиземноморскую кухню:
What Ate in One Year by Stanley Tucci. Из food diary автора бестселлера Taste (2021) мы узнаем, что, где, когда и с кем он ел. Вкусно — и Туччи.
Sonny Boy by Al Pacino. 84-летнему оскароносцу нечего бояться и нечего скрывать. Пристегиваемся простынями.
Cher: The Memoir, Part One by Cher. Альбомы в течение семи десятилетий, эпатажные костюмы, перманентно молодеющие бойфренды: эпоху в один том не втиснуть. А мы и рады — истории про удаление ребер гораздо духоподъемнее, чем вот это всё.
***
Авторы фикшна с заслугами и кредитом доверия, не подведите:
Intermezzo by Sally Rooney. В центре четвертого романа повзрослевшей Руни о странностях любви и сексуального этикета лежит соперничество между циничным адвокатом и его младшим братом, помешанном на шахматах.
Playground by Richard Powers. Очередной экологический роман:
Our Evenings by Alan Hollinghurst. После семи лет ожидания наградой фанатам будет роман-мемуары актера-полукровки о выносимой нелегкости бытия в мире сословных привилегий и частных школ с временным размахом от 60-х до Covid.
Gliff by Ali Smith. Первая часть нового проекта, где сопротивление государству надзора оказывают два юных сиблинга и лошадь, может иметь практическую ценность.
The Proof of My Innocence by Jonathan Coe. Сosy-crime murder mystery на фоне взлета и падения Лиз Трасс, ностальгии по 80-м и махинаций крайне правых.
***
Неясно, как скоро появятся русскоязычные переводы, поэтому, чтобы держаться в фарватере мировой литературы, доверимся английским версиям — или учим японский:
Annihilation by Michel Houellebecq. Антиутопия, где Франция страдает от всевозможных кризисов и таинственных кибератак. Наблюдать за корчами соседей всегда приятно, поэтому — европейский бестселлер.
The Empusium by Olga Tokarczuk. Курортный хоррор, в котором в 1913 году молодой чахоточный поляк приезжает в санаторий в горах Силезии. Повод перечитать «Волшебную гору» Томаса Манна.
The City and Its Uncertain Walls by Haruki Murakami. Признание в любви книгам и библиотекам через историю поиска исчезнувшей подруги героя.
***
Нонфикшн в этом сезоне сведен к политическим мемуарам, за небольшим, но приятным, исключением:
A Woman Like Me: A Memoir by Diane Abbott. Первая чернокожая членка британского парламента, давно вошедшая в учебники, рассказывает, каким ветром ее занесло в политику и как ей с этим жилось.
Something Lost, Someghing Gained: Reflections on Life, Love and Liberty by Hillary Rodham Clinton.
Citizen: My Life After the White House by President Bill Clinton. Муж и жена одна сатана Клинтоны делятся деталями боевых действий на политическом и супружеском фронтах. Пренебречь.
Unleashed by Boris Johnson. Неизвестно, какой шедевр сподобился скрафтить одиозный экс-премьер, но свой аванс в размере £510 000 он уже
Freedom: Memories 1954-2021 by Angela Merkel. Канцлер беженцев, фрау Риббентроп, бескорыстная домохозяйка из Forbes или просто mutti наконец созрела для того, чтобы высказаться насчет ЕС, иммиграции и Путина.
Patriot by Alexei Navalny. Посмертные мемуары, начатые после первого покушения в 2020 году.
The Revenge of the Tipping Point by Malcolm Gladwell. Что-то малоутешительное о состоянии социальных связей на фоне Covid, опиоидного кризиса и политической поляризации.
***
Вся надежда на старую гвардию шоубиза и средиземноморскую кухню:
What Ate in One Year by Stanley Tucci. Из food diary автора бестселлера Taste (2021) мы узнаем, что, где, когда и с кем он ел. Вкусно — и Туччи.
Sonny Boy by Al Pacino. 84-летнему оскароносцу нечего бояться и нечего скрывать. Пристегиваемся простынями.
Cher: The Memoir, Part One by Cher. Альбомы в течение семи десятилетий, эпатажные костюмы, перманентно молодеющие бойфренды: эпоху в один том не втиснуть. А мы и рады — истории про удаление ребер гораздо духоподъемнее, чем вот это всё.
the Guardian
From a new Murakami to a memoir by Cher: the best books of the autumn
Cosy crime, eco-thrillers, political memoirs, YA fantasy: there’s something for everyone in our pick of the books to look out for in the months ahead
Публика ходит в БДТ в кислотно-розовых туфлях для танцев на пилоне и в удобных тренировочных штанах Adidas. Впрочем, относительно комфортным просмотр спектакля могут сделать только беруши. Режиссер верит в магию децибелов и право уродовать авторский текст по своему усмотрению. Остается только перечитать Андреева и подивиться, как можно было запороть такой материал. Мы так и поступили. #театр
В «шестикнижье» шортлиста Booker 2024 вошли пять книг авторов-женщин, что является рекордом за всю 55-летнюю историю премии. Саманта Харви — единственная британка, The Safekeep — единственный дебютный роман первого ever голландского автора; Шарлотта Вуд — первый австралийский автор, включенный в короткий список за последнее десятилетие. Из двух прочитанных мною романов из лонглиста борьбу продолжат оба — 100%-ное попадание методом гадания по обложке (ну, почти). Зарекаться прочесть что-то еще равносильно обещанию деве юной любови вечной на земле, поэтому придется болеть за американку Кушнер с Creation Lake. Чтобы узнать, кому достанутся лавры и £50k, ждем 12 ноября. #booker2024
В Эрмитаже в декабре откроется выставка «Ландшафт души. Каспар Давид Фридрих и Россия» к 250-летию со дня рождения художника. У музея самая большая коллекция его работ за пределами Германии: первую картину в 1820 году купил по просьбе жены Николай I в свою бытность великим князем. В дальнейшем посредником в сделках между художником и царской семьей выступал Василий Жуковский.
Магия тишины. Путешествие Каспара Давида Фридриха сквозь время. Флориан Иллиес, 2024
Работы Фридриха отличались какой-то повышенной виктимностью. В 1901 году вместе с родным домом художника сгорел его автопортрет, а еще восемь картин сильно пострадали и были «отреставрированы» так, что трудно сказать, что и хуже. В 1911 году, как минимум, две важные работы сгорели синим пламенем от свечей с елки при дворе Матильды Саксонской — «толстая и страшная» принцесса собственноручно пыталась потушить огонь. В 1931 году девять картин сгорели при страшном пожаре в Стеклянном дворце в Мюнхене, где проходила выставка произведений немецких романтиков. В 1943 году в результате бомбардировки британскими ВВС превратились в пепел картина маслом и множество рисунков из частной коллекции, всего двенадцатью часами ранее переданные для хранения в «безопасное место» — Лейпцигский университет. Даже фотографии сделать не успели. 28 апреля 1945 года Красная армия вошла в Нойбранденбург, до того момента никак от войны не пострадавший. В результате поджогов за ночь сгорело более 80% старого города — вместе с произведениями Фридриха, принадлежавших его потомкам. В неразберихе первых послевоенных месяцев сгинули три картины из Музейного острова в Берлине и, как минимум, одна растворилась на бескрайних просторах России.
Творчество Фридриха вызывало неоднозначную реакцию: Гёте «бушевал и колотил по этим картинам, положив их на стол ....> стрелял по ним и т.д.»; среди его поклонников были Лени Рифеншталь и Сэмюэл Беккет — “This was the source for Waiting for Godot, you know”. В конце XIX века имя Фридриха было полностью забыто, а во время WWI его объявили защитником Германии, которой приходится «защищать себя и свои ценности от враждебного мира», — ведь он так любил писать запрещенное старонемецкое платье. Нацисты превратили его в национального героя и весной 1943 года последнее пушечное мясо перед отправкой на Восточный фронт снабдили книжечкой «Каспар Давид Фридрих и его родина» с ч/б репродукциями нордических картин с видами моря или дубов и сообщением, что художник был блондином и его вдохновляла «непоколебимая, святая вера в Германию». В 1974 году в ГДР выпустили юбилейные почтовые марки, особо чествуя тот факт, что Фридрих никогда не выезжал за пределы будущей ГДР, а в каталоге дрезденской «Галереи новых мастеров» его объявили предтечей соцреализма.
Восьмой из десяти детей мыловара, начавший писать красками 33-х лет от роду, снимавший стресс рисованием елок и разводивший канареек задолго до того, как это стало трендом, Фридрих наивно полагал, что его имя всегда будет на слуху, и за всю жизнь не подписал ни одной картины. Он наверняка подивился бы метаморфозам своей репутации. Впрочем, за проявление смутного томления по недостижимому идеалу потомки порой склонны принимать даже природные феномены. Облака пепла после извержения вулкана Тамбора на индонезийском острове Сумбава в апреле 1815 года вызвали в Европе бесконечные дожди, год без лета, неурожай и голод. Но когда лучи солнца всё же пробивались через частицы серы, рассеивание света создавало невиданные доселе эффекты. Так что огненные небеса на картинах художников 1815-16 годов — не Sehnsucht, а чистый реализм. #nonfiction #biography #art
P.S. А в Эрмитаж пойдем, конечно, ведь другие Фридрихи ‘24 — это Гамбург, Берлин, Дрезден и Нью-Йорк.
Магия тишины. Путешествие Каспара Давида Фридриха сквозь время. Флориан Иллиес, 2024
Работы Фридриха отличались какой-то повышенной виктимностью. В 1901 году вместе с родным домом художника сгорел его автопортрет, а еще восемь картин сильно пострадали и были «отреставрированы» так, что трудно сказать, что и хуже. В 1911 году, как минимум, две важные работы сгорели синим пламенем от свечей с елки при дворе Матильды Саксонской — «толстая и страшная» принцесса собственноручно пыталась потушить огонь. В 1931 году девять картин сгорели при страшном пожаре в Стеклянном дворце в Мюнхене, где проходила выставка произведений немецких романтиков. В 1943 году в результате бомбардировки британскими ВВС превратились в пепел картина маслом и множество рисунков из частной коллекции, всего двенадцатью часами ранее переданные для хранения в «безопасное место» — Лейпцигский университет. Даже фотографии сделать не успели. 28 апреля 1945 года Красная армия вошла в Нойбранденбург, до того момента никак от войны не пострадавший. В результате поджогов за ночь сгорело более 80% старого города — вместе с произведениями Фридриха, принадлежавших его потомкам. В неразберихе первых послевоенных месяцев сгинули три картины из Музейного острова в Берлине и, как минимум, одна растворилась на бескрайних просторах России.
Творчество Фридриха вызывало неоднозначную реакцию: Гёте «бушевал и колотил по этим картинам, положив их на стол ....> стрелял по ним и т.д.»; среди его поклонников были Лени Рифеншталь и Сэмюэл Беккет — “This was the source for Waiting for Godot, you know”. В конце XIX века имя Фридриха было полностью забыто, а во время WWI его объявили защитником Германии, которой приходится «защищать себя и свои ценности от враждебного мира», — ведь он так любил писать запрещенное старонемецкое платье. Нацисты превратили его в национального героя и весной 1943 года последнее пушечное мясо перед отправкой на Восточный фронт снабдили книжечкой «Каспар Давид Фридрих и его родина» с ч/б репродукциями нордических картин с видами моря или дубов и сообщением, что художник был блондином и его вдохновляла «непоколебимая, святая вера в Германию». В 1974 году в ГДР выпустили юбилейные почтовые марки, особо чествуя тот факт, что Фридрих никогда не выезжал за пределы будущей ГДР, а в каталоге дрезденской «Галереи новых мастеров» его объявили предтечей соцреализма.
Восьмой из десяти детей мыловара, начавший писать красками 33-х лет от роду, снимавший стресс рисованием елок и разводивший канареек задолго до того, как это стало трендом, Фридрих наивно полагал, что его имя всегда будет на слуху, и за всю жизнь не подписал ни одной картины. Он наверняка подивился бы метаморфозам своей репутации. Впрочем, за проявление смутного томления по недостижимому идеалу потомки порой склонны принимать даже природные феномены. Облака пепла после извержения вулкана Тамбора на индонезийском острове Сумбава в апреле 1815 года вызвали в Европе бесконечные дожди, год без лета, неурожай и голод. Но когда лучи солнца всё же пробивались через частицы серы, рассеивание света создавало невиданные доселе эффекты. Так что огненные небеса на картинах художников 1815-16 годов — не Sehnsucht, а чистый реализм. #nonfiction #biography #art
P.S. А в Эрмитаж пойдем, конечно, ведь другие Фридрихи ‘24 — это Гамбург, Берлин, Дрезден и Нью-Йорк.