У террора нет сезона: два не «летних» нонфикшна о «фальшивых» людях, для которых гуманизм был важнее этнической принадлежности.

Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти. Элизабет Уайт, 2024

История польской графини Янины Суходольской уникальна: на самом деле ее звали Пепи Спиннер-Мельберг, она была блестящим математиком, офицером подпольной Армии Крайовой – и еврейкой, спасшей тысячи узников Майданека.

По поддельным документам Янина получила должность в Главном опекунском совете, которому немцы позволяли оказывать поддержку только этническим полякам. Совет доставлял в концлагерь собранные жителями Люблина еду, одеяла, солому для постелей, вакцины, книги, елки на Рождество и облатки на Пасху. Они устраивали свидания с близкими под видом сотрудников доставки и снабжали оружием участников лагерного Сопротивления. Янина ежедневно рисковала жизнью, прекрасно понимая, что многие ее сограждане – включая тех, кто работал с ней плечом к плечу, принимал от нее помощь и молился за нее — были ярыми антисемитами.

После освобождения Майданека «страшилки из Люблина» на Западе восприняли скептически, а все заслуги по помощи заключенным приписали польскому Красному Кресту. Коммунистический режим почти сразу перешел к репрессиям, и бараки начали наполняться солдатами АК и участниками польского подполья. Враждебность к польским евреям стала еще сильнее, чем до войны.

В Польше стремление выживших при Холокосте говорить о своем опыте привело к «войне воспоминаний» и битве за эксклюзивность страданий и статус главной жертвы расистской политики нацистов. Официальный нарратив игнорировал коллаборационизм поляков в притеснениях евреев и противопоставлял сопротивление поляков якобы пассивности евреев. В конце 1960-х было решено, что весь польский народ героически боролся за спасение польских евреев, за что те отплатили неблагодарностью и предательством.
***
Адольфо Камински, фальсификатор. Сара Камински, 2022

Во время WWII сын евреев из России с гражданством Аргентины, фантастически талантливый химик, еще совсем юнцом стал главным фальсификатором Парижа. Он спасал евреев от отправки в лагеря смерти (некоторые отказывались, уверенные, что это все лживая англо-американская пропаганда); работал на разведку, создавая легенду французским агентам, засланным на вражескую территорию для поиска засекреченных концлагерей; липовал документы для подпольной сети «Алия Бет», которая занималась отправкой в Палестину евреев из лагерей для перемещенных лиц.

Во все времена пострадавшие никому не нужны, грань между «сопротивлением» и «террором» опасно размыта, а политику определяют уязвленные самолюбия и фракционная возня. Наивная вера Камински, что после такой страшной войны в мире не останется места вражде и расовой нетерпимости, сменилась готовностью бороться за право каждого человека свободно перемещаться по земле. Он изготавливал испанские паспорта для революционеров-басков, которых выслеживали франкисты; помогал грекам в борьбе с «черными полковниками»; спасал от казни алжирских полевых командиров и диссидентов; сотрудничал с борцами с диктатурой в Гаити и Бразилии, с противниками апартеида из Южной Африке и с революционерами Латинской Америки. К нему обращались из Гвинеи, Гвинеи-Биссау и Анголы, сражавшихся за независимость от Португалии. Он снабжал пакетами поддельных документов чешских диссидентов, чтобы они смогли тайно покинуть страну, когда советские танки убили мечту о «социализме с человеческим лицом», и помогал американским пацифистам, не желавшим воевать во Вьетнаме. Он наладил поточное производство «швейцарских» паспортов и сжег кубометр фальшивых банкнот собственного изготовления. В свободное от «спецзаданий» время Камински делал декорации для кино, оформлял выставки, украшал интерьеры и витрины, снимал рекламу для журналов — и готовил «стажеров». #nonfiction #history #biography

Игра престолов на русской почве с убедительными статусными оргиями, где для каждого самый желанный партнер — трон. Ловко обыгранные гвардейский мундир Екатерины и памятник ей же, нагнетание через цвет костюмов, шагистика, гимнастика (одни упражнения на брусьях чего стоят), мертвая царевна на качелях, фокусы с текстилем и кульбиты, ошибка в которых может стать для танцовщиков фатальной. #театр

Нештатная ситуация в местном филиале Хогвардса, СПб

Настоящая находка для фанатов «очень интересного и очень доступного» изложения истории on the go — подкаст 🎧 «Время и деньги» о том:

— сколько стоил раб в Кордовском халифате и почему славяне оказывались в неволе;

— как воск стал причиной первого в истории России «ресурсного проклятия»;

— как опиум и Суэцкий канал помогли Лондону победить в «чайной» войне с бурятским поселком;

— как иконы стали нелегальным мерчем, а из-за грамоты, кофе и розовых халатов с владимирским людом сладу не стало, откуда пошла мода на резные наличники и какой «правительственный интерес» имел словарь офеней;

— почему Британия перешла к экспорту технологий, как немец, перепивший русского, построил в Нарве крупнейшую в мире мануфактуру, а ситец стал политикой;

— как Шухов заменил осликов с бурдюками нефтепроводом, почему Менделеев отказался от доли в нефтепереработке и схлестнулся с Нобелями;

— как Сытин опроверг стереотип «на книжках денег не сделаешь», почему его «Всеобщий календарь» стал суперхитом и как улучшить Гоголя и выпускать газету, не привлекая внимания цензоров;

— как НЭП почти реанимировал отечественный кинематограф, что такое «ленинская пропорция» и где добыть американскую «фильму» и не прогореть;

— как разбазарить золотой запас и культурное наследие; почему советский разведчик получал зарплату шубами, как Советский Союз обобрал собственных граждан и прикарманил золото конкистадоров;

— что такое «залитовать» песни, почему отменяли концерты Высоцкого и как в СССР работали «черные» гастрольные схемы.

P.S. Сказ о том, как пимокаты на киндаводствах промышляли — в пандан к языку офеней выпуск подкаста 🎧 «Тоже Россия» о тайных языках жгонов и алеманов.
#нетолькокниги #history #russia

Eighteen. A History of Britain in 18 Young Lives. Alice Loxton, 2024

Когда дело касается истории родного острова, британцы патронов не жалеют. На этот раз устроен ужин с танцами для селебрити: вместе славно повеселятся Елизавета Тюдор, Горацио Нельсон, самая необычная художница Сара Биффин, хирург Элси Инглис, которую сербы(!) считают святой, Розалинд Франклин, К. С. Льюис, Вита Сэквилл-Уэст, Ричард Бертон, Вивьен Вествуд и прочая разношерстная компания.

В XIV веке медианный возраст был 21 год, e.i. если вам 22, вы старше половины населения, в XIX веке — 25. Чосер называл 30-летнюю женщину winter forage, хотя сейчас принято считать, что как раз к 30 люди полностью «взрослеют», а до этого происходит nuanced transition. Что же успели наши звездные тинейджеры, помимо как осиротеть и/или покинуть отчий дом?

Беда [Достопочтенный], один из двух выживших в монастыре после эпидемии чумы, обрабатывает шкуры для пергамента, еще не зная, что ему предстоит написать и перевести четыре десятка книг (его переводами будут пользоваться вплоть до Второго Ватиканского собора в 1960-х), не покидая Нортумбрию, составить путеводитель по Святой Земле, ввести летоисчисление Anno Domini и получить камео резидента Рая в «Божественной комедии».

У Матильды за плечами шесть лет замужества, титул императрицы Священной Римской империи, отлучение супруга от церкви и гражданская война.

Чосер попал в плен к французам во время осады Реймса и был выкуплен королем за £16 — немалые деньги! Но первая известная нам запись о Father of English literature сделана двумя годами ранее и касается костюма: модные туники (paltoks) юных денди были ‘extremely short garments . . . which failed to conceal their arses or their private parts’.

Фридайвер Жак Франсис, вывезенный работорговцами из Восточной Африки, руководит операцией по подъему пушек с затонувшего судна Mary Rose — и это в XVI веке, когда даже купание в ванне считается опасным для здоровья.

Крошка Джеффри Хадсон — после пиратского плена и осады Бреды, — наслаждается статусом любимца двух королев и музы поэтов и художников эпохи барокко, в т.ч. Антониса ван Дейка. Главное, не забыть в ветреную погоду надеть туфли со свинцовыми утяжелителями.

Флора Макдональд помогла ускользнуть опальному Bonnie Prince Charlie, переодетому в женское платье, — и благодаря хорошим манерам избежала плахи за госизмену.

Мэри Эннинг, младенцем чудом выжившая после удара молнии, охотится за окаменелостями — они на пике моды: в 1808 году на день рождения короля принцесса Мария надела ‘superb dress of silver tissue . . . with a massy border of foil shells, fossils, and stones, studded in festoons.’ Эннинг найдет скелет ихтиозавра, а Королевское общество включит princess of palaeontology в топ-10 самых влиятельных британок в истории науки.

Изамбард Кингдом Брюнель с пылом следует своему инженерному призванию, буквально зашифрованному в диковинном германском имени: isarn (iron) + biart-r (bright) или barđa (axe) = iron-bright или iron-axe. Впрочем, его отец умел изобретать не только имена: в 1814 году Марк Брюнель предложил Александру I построить туннель под Невой, но русские сказали nyet, предпочтя мост. В 1818 году он начал строительство грандиозного туннеля в Лондоне.

Попутно автор умеет ловко вернуть лестные для Британии факты, e.g. знак равенства придумал валлиец Роберт Рекорд в 1557 году: ‘to avoid the tedious repetition of these words “is equal to” I will . . . use a pair of parallel lines of one length, thus: =, because no 2 things can be more equal’.

Последнее место за столом зарезервировано for you, dear reader. От таких приглашений не отказываются. #nonfiction #history #britain

Летит куда-то кондор,
Бежит куда-то лошадь.
Сидит за стойкой мальчик
По имени Алёша.
«А ты уроки сделал?
Ты выучил английский?
Ведь ты у англичанки,
Алёша, в черном списке».

Алёша затянулся,
Допил двойное виски
И выругался грубо,
Но, вроде, по английски.

Вообще-то английский полезен не только для демонстрации владения обсценной лексикой, но и для чтения книг, не дожидаясь перитонита перевода. Этой осенью ожидается небывалый урожай англоязычной художки на любой вкус: Салли Руни, Али Смит, Джонатан Коу, Уильям Бойд, Рэйчел Кушнер, Элизабет Страут, Ричард Осман, to name a few. Целую вечность заставили ждать новых опусов букероносцы Родди Дойл и Алан Холлингхерст (здесь отрывок из романа Our Evenings о расе, классе и пубертате). Унылость новостной ленты владеющим англосаксонской грамотой скрасят приключения от Харуки Мураками, феминистский хоррор Ольги Токарчук, политический триллер Роберта Харриса, переводной Карл Уве Кнаусгард или посмертный Джон Ле Карре, написанный его сыном Ником Харкауем.

…я боюсь, что если так будет и дальше, то весь последний период русской литературы войдет в историю под именем юркой школы, ибо неюркие вот уже два года молчат.

…главная причина молчания — не хлебная и не бумажная, а гораздо тяжелее, прочнее, железней. Главное в том, что настоящая литература может быть только там, где ее делают не исполнительные и благонадежные чиновники, а безумцы, отшельники, еретики, мечтатели, бунтари, скептики. А если писатель должен быть благоразумным, должен быть католически-правоверным, должен быть сегодня полезным, не может хлестать всех, как Свифт, не может улыбаться над всем, как Анатоль Франс,— тогда нет литературы бронзовой, а есть только бумажная, газетная, которую читают сегодня и в которую завтра завертывают глиняное мыло.

Я боюсь, что настоящей литературы у нас не будет, пока не перестанут смотреть на демос российский, как на ребенка, невинность которого надо оберегать. Я боюсь, что настоящей литературы у нас не будет, пока мы не излечимся от какого-то нового католицизма, который не меньше старого опасается всякого еретического слова. А если неизлечима эта болезнь — я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: ее прошлое.

«Я боюсь», Евгений Замятин, 1921 #листаястарыезаметки

UPD Пятница доброй не бывает: в реестр запрещенных сайтов внесли Goodreads за размещение произведений, содержащих «фейки»,«дискредитацию» и «пропаганду» сами знаете чего.

The Safekeep. Yael van der Wouden, 2024

Если очень надо, дебютный роман можно втиснуть в категорию summer reading, поскольку он содержит сцены купания и ухода за садом. Но это невеселая книга о темных пятнах истории, об избирательности памяти, антисемитизме, ксенофобии (things she’d heard said in connection to the word foreign—never good things, never safe things) и универсальности прискорбного явления, что жертвы — как отработанный материал — не интересуют ни государство, ни его граждан.
***
1961, голландский дом, два брата и сестра слегка за тридцать, чья нелюдимость как заржавевший болт, который невозможно раскрутить ни одному смертному мужу. Но Ева — герлфренд одного из братьев — не муж. Зачем только брат притащил в дом эту крашеную блондинку, одну из великого множества его пассий?(“Why are you so determined to dislike me?” “There’s no determination there. I dislike you—quite effortlessly.”). На пробуждение неортодоксальной сексуальности уйдет время, и запретный плод тоже будет (ничего похожего на кинки с абрикосами у Асимана). А из дома продолжают пропадать вещи…

В голодную зиму ‘42 голландцы немного завидовали узникам концлагерей (They treat us worse than Jews here <…> God, I wish they’d gas us, at least that’d be a way out). Из-за невыплаты ипотеки дома евреев со всем скарбом распродавали по сходной цене — в полном соответствии с буквой закона. После освобождения страны добросовестные благоприобретатели предпочли не задумываться над этичностью ситуации и не спешили расставаться даже с имуществом, оставленным для safekeeping.

В романе партизанский метод сработает, хотя и не по плану, и ложечки найдутся, но вопросы останутся, несмотря на частный хэппи энд — No one ever knows anything in this country. No one knows where they live, who did what, who went where. Everything is a mystery. Knowledge is elusive. #fiction longlist #booker2024