Что такое agley, catawampous, antigodlin и ahooh? Если ответом будет «сразу не соображу / понятия не имею / да вы издеваетесь!», есть хорошая новость: в OED собираются включить больше слов из региональных диалектов, от нью-йоркского до новозеландского.
[правильный ответ: «криво висящая картина»]. Начинаем принимать успокоительное.
[правильный ответ: «криво висящая картина»]. Начинаем принимать успокоительное.
«Отдел» Алексей Сальников (2018):
Автор «Петровых в гриппе» здесь решительно выступает как «мизантроп со снобистским лицом заядлого ездока на ночной мигрени», издевательски делая читателю очень страшно.
Общая атмосфера - тотальные «жмурки»: «появилась некая сила, перед которой бесполезно с хоругвями ходить», поэтому в заброшенной котельной исправно функционирует таинственный отдел, который занимается физическим устранением потенциально опасных объектов. В отделе трудятся бывшие работники «из органов», которых по разным причинам оттуда вылетели, но рефлекса исполнения приказов не утратили. Рабочая легенда: подготовка к открытию художественной галереи. Критерии опасного объекта: не установлены.
Мелкие детали (вроде холодильника «Юрюзань» в углу) создают жуткий эффект правдоподобия, вынуждая как минимум задуматься, что такая юрюзань может происходить под боком и взаправду. Утешительный приз: на фоне того, что творится сейчас, апокалиптическое будущее кажется не худшей альтернативой.
И читать жутко, и оторваться невозможно.
Автор «Петровых в гриппе» здесь решительно выступает как «мизантроп со снобистским лицом заядлого ездока на ночной мигрени», издевательски делая читателю очень страшно.
Общая атмосфера - тотальные «жмурки»: «появилась некая сила, перед которой бесполезно с хоругвями ходить», поэтому в заброшенной котельной исправно функционирует таинственный отдел, который занимается физическим устранением потенциально опасных объектов. В отделе трудятся бывшие работники «из органов», которых по разным причинам оттуда вылетели, но рефлекса исполнения приказов не утратили. Рабочая легенда: подготовка к открытию художественной галереи. Критерии опасного объекта: не установлены.
Мелкие детали (вроде холодильника «Юрюзань» в углу) создают жуткий эффект правдоподобия, вынуждая как минимум задуматься, что такая юрюзань может происходить под боком и взаправду. Утешительный приз: на фоне того, что творится сейчас, апокалиптическое будущее кажется не худшей альтернативой.
И читать жутко, и оторваться невозможно.
«Нутро любого человека. Интимные дневники Логана Маунтстюарта» (Any Human Heart) Уильям Бойд (лонг-лист Букер 2002):
Роман написан в виде дневника вымышленного персонажа: «достоинства: англичанин, работает в мире искусства, знаком со всеми обалденными художниками, где только ни жил, писал романы, сидел в тюрьме.» Знакомства несуществовавший Маунтстюарт водит с фигурами самыми что ни есть историческими: Ивлин Во, Пикассо, Вирджиния Вулф, Хемингуэй («Джексон Поллок американской литературы»), Ян Флеминг, герцог и герцогиня Виндзорские (aka Эдуард VIII и Уоллис Симпсон).
Дневник охватывает период с 1923 по 1977, и помимо интроспекций даёт картину безжалостно мутирующего мира XX столетия, а вымышленность автора «Интимных дневников» предоставляет фантазии Бойда возможность разгуляться по полной. Перед читателем мелькают страны и континенты:
Британия. Оксфорд. Январь 1927. «Джизус-Колледж. Зверский холод. Отправляясь нынче утром в умывальню, надел, чтобы пересечь дворик, шляпу и пальто с шарфом, а после еще пришлось разбивать в раковине умывальника лед.»
Франция. 1920-е. Приятно увидеть упоминание про парижский ‘Шекспир-энд-Ко’ куда герой пришёл за ‘Улиссом’, но осилил только треть романа. А д’Орсэ - ещё вокзал.
Германия. 1933. «Во всех немецких городах появились таблички с надписью „Die Juden sind hier unwünscht“ [В евреях здесь не нуждаются].»
Испания. 1936. «На каждом втором перекрестке <Барселоны> красуется огромный плакат с портретом Маркса, или Ленина, или Троцкого».
Снова Британия. 1938. «Гитлер войны не желает — ему нужна военная добыча, потому-то он так изворотлив и, похоже, движется от одного успеха к другому. Военная добыча без войны. Возможно, Чемберлен понял это, и пошел на последнюю уступку, разумно выторговав за нее мир.»
Нигерия. 1960-е. Сердце отчётливо заныло при чтении описания университета в Африке, к тому же во время гражданской войны. (Когда российские преподаватели дождутся условий работы, как в Нигерии?!)
Ещё будут война и мир, терроризм, Швейцария, Багамы, Нью-Йорк, Италия, Франция - увлекательная жизнь была у Логана Маунтстюарта, хоть и нескладная.
P.S. Лучше, конечно, читать в оригинале, но тогда можно лишиться радости от примечаний переводчика, у которого digestifs - пищеварительные средства (франц.), а, скажем, tarte du jour - дежурный торт (франц.)
Ему <сыну Маунтстюарта> кажется, что он нашел для себя новую группу — „Цикады“, фолк-трио. Хочет переименовать ее в „Мертвые души“. Как это, сказал я, в честь романа Гоголя? Какого романа? Великого романа Гоголя, „Мертвые души“, одного из величайших, когда-либо написанных. Ты хочешь сказать, что уже есть роман под названием „Мертвые души“? МАТЬ! Он бранился и пустословил: таким возбужденным я его еще ни разу не видел. Отнесись к этому, как к плюсу, посоветовал я: если ты о нем не знаешь, шансов, что знают другие, не так уж и много — а на тех, кто знает, это произведет впечатление. (Что бы с парнем стало, узнай он что роман «Мать» тоже есть?)
Роман написан в виде дневника вымышленного персонажа: «достоинства: англичанин, работает в мире искусства, знаком со всеми обалденными художниками, где только ни жил, писал романы, сидел в тюрьме.» Знакомства несуществовавший Маунтстюарт водит с фигурами самыми что ни есть историческими: Ивлин Во, Пикассо, Вирджиния Вулф, Хемингуэй («Джексон Поллок американской литературы»), Ян Флеминг, герцог и герцогиня Виндзорские (aka Эдуард VIII и Уоллис Симпсон).
Дневник охватывает период с 1923 по 1977, и помимо интроспекций даёт картину безжалостно мутирующего мира XX столетия, а вымышленность автора «Интимных дневников» предоставляет фантазии Бойда возможность разгуляться по полной. Перед читателем мелькают страны и континенты:
Британия. Оксфорд. Январь 1927. «Джизус-Колледж. Зверский холод. Отправляясь нынче утром в умывальню, надел, чтобы пересечь дворик, шляпу и пальто с шарфом, а после еще пришлось разбивать в раковине умывальника лед.»
Франция. 1920-е. Приятно увидеть упоминание про парижский ‘Шекспир-энд-Ко’ куда герой пришёл за ‘Улиссом’, но осилил только треть романа. А д’Орсэ - ещё вокзал.
Германия. 1933. «Во всех немецких городах появились таблички с надписью „Die Juden sind hier unwünscht“ [В евреях здесь не нуждаются].»
Испания. 1936. «На каждом втором перекрестке <Барселоны> красуется огромный плакат с портретом Маркса, или Ленина, или Троцкого».
Снова Британия. 1938. «Гитлер войны не желает — ему нужна военная добыча, потому-то он так изворотлив и, похоже, движется от одного успеха к другому. Военная добыча без войны. Возможно, Чемберлен понял это, и пошел на последнюю уступку, разумно выторговав за нее мир.»
Нигерия. 1960-е. Сердце отчётливо заныло при чтении описания университета в Африке, к тому же во время гражданской войны. (Когда российские преподаватели дождутся условий работы, как в Нигерии?!)
Ещё будут война и мир, терроризм, Швейцария, Багамы, Нью-Йорк, Италия, Франция - увлекательная жизнь была у Логана Маунтстюарта, хоть и нескладная.
P.S. Лучше, конечно, читать в оригинале, но тогда можно лишиться радости от примечаний переводчика, у которого digestifs - пищеварительные средства (франц.), а, скажем, tarte du jour - дежурный торт (франц.)
Ему <сыну Маунтстюарта> кажется, что он нашел для себя новую группу — „Цикады“, фолк-трио. Хочет переименовать ее в „Мертвые души“. Как это, сказал я, в честь романа Гоголя? Какого романа? Великого романа Гоголя, „Мертвые души“, одного из величайших, когда-либо написанных. Ты хочешь сказать, что уже есть роман под названием „Мертвые души“? МАТЬ! Он бранился и пустословил: таким возбужденным я его еще ни разу не видел. Отнесись к этому, как к плюсу, посоветовал я: если ты о нем не знаешь, шансов, что знают другие, не так уж и много — а на тех, кто знает, это произведет впечатление. (Что бы с парнем стало, узнай он что роман «Мать» тоже есть?)
The Remains of the Day. Kazuo Ishiguro (Booker 1989):
Роман надо обязательно читать в оригинале, чтобы оценить стиль, а заодно и повторить лексику (very formal): вдруг послезавтра CPE сдавать (never say never).
Единственный нарратор - дворецкий, рядом с которым Дживс кажется игривым щенком (A butler of any quality must be seen to inhabit his role, utterly and fully). Он оттачивает профессиональную галантность и command of language, читая сентиментальные дамские романы, и пытается приобрести навык говорить witticisms, слушая комиков по радио.
Книга прекрасная с элементами путеводителя How it works up there? Вопрос о степени вины британской аристократии в становлении нацизма и антисемитизма остаётся без ответа (It’s hardly a secret our new king has always been an enthusiast for the Nazis).
В парке дворецкого окликнул человечек, похожий на бродягу, и сказал, что, если хватит сил забраться наверх, увидишь лучший вид во всей Англии. Ответом ему вместо «Решил прокатиться - развеюсь немного. Внизу тоже приятно!» Было церемонное: I happen to be embarking on a motoring trip during the course of which I hope to see many splendid views. To seek the best before I have properly begun would be somewhat premature.
Clash of styles - человечек ничего не понял! #BigJubileeRead
Роман надо обязательно читать в оригинале, чтобы оценить стиль, а заодно и повторить лексику (very formal): вдруг послезавтра CPE сдавать (never say never).
Единственный нарратор - дворецкий, рядом с которым Дживс кажется игривым щенком (A butler of any quality must be seen to inhabit his role, utterly and fully). Он оттачивает профессиональную галантность и command of language, читая сентиментальные дамские романы, и пытается приобрести навык говорить witticisms, слушая комиков по радио.
Книга прекрасная с элементами путеводителя How it works up there? Вопрос о степени вины британской аристократии в становлении нацизма и антисемитизма остаётся без ответа (It’s hardly a secret our new king has always been an enthusiast for the Nazis).
В парке дворецкого окликнул человечек, похожий на бродягу, и сказал, что, если хватит сил забраться наверх, увидишь лучший вид во всей Англии. Ответом ему вместо «Решил прокатиться - развеюсь немного. Внизу тоже приятно!» Было церемонное: I happen to be embarking on a motoring trip during the course of which I hope to see many splendid views. To seek the best before I have properly begun would be somewhat premature.
Clash of styles - человечек ничего не понял! #BigJubileeRead
«Дневник книготорговца» Шон Байтелл (2017):
«Пожилая покупательница сказала, что в ее книжном клубе собираются читать Дракулу, но она никак не может припомнить, что он написал.» И такая дребедень каждый день.
Книготорговля переживает не лучшие времена, бюджет не позволяет ангажировать персонал с адекватным чувством времени и целесообразности, а тут ещё кот пропал...
И все же многие наверняка захотели бы побывать на месте владельца букинистического магазина и взглянуть на книжный бизнес изнутри (секреты ремесла, you know). ⚠️высокая вероятность возненавидеть Amazon и Kindle (кот нашёлся).
Магазин Шона в шотландском «книжном» городе Уигтауне не раз входил в список 10 Weird and Wonderful Bookshops Worldwide по версии The Guardian.
P.S. Польские рабочие — примета времени — и здесь попали в кадр: они задумают сжечь срубленную ими живую изгородь и невкусно надымят, причинив дискомфорт мирному населению.
«Пожилая покупательница сказала, что в ее книжном клубе собираются читать Дракулу, но она никак не может припомнить, что он написал.» И такая дребедень каждый день.
Книготорговля переживает не лучшие времена, бюджет не позволяет ангажировать персонал с адекватным чувством времени и целесообразности, а тут ещё кот пропал...
И все же многие наверняка захотели бы побывать на месте владельца букинистического магазина и взглянуть на книжный бизнес изнутри (секреты ремесла, you know). ⚠️высокая вероятность возненавидеть Amazon и Kindle (кот нашёлся).
Магазин Шона в шотландском «книжном» городе Уигтауне не раз входил в список 10 Weird and Wonderful Bookshops Worldwide по версии The Guardian.
P.S. Польские рабочие — примета времени — и здесь попали в кадр: они задумают сжечь срубленную ими живую изгородь и невкусно надымят, причинив дискомфорт мирному населению.
Cake — так ЕС теперь называет любой невозможный запрос со стороны Британии в контексте Брекзита, хотя уже в 1546 в сборнике пословиц было зафиксировано нечто обратное: Woulde ye bothe eate your cake, and haue your cake?
В новейшее время слово cake также применяют как название made-up drug, вызывающего отек мозга, что приводит к дезориентации.
В новейшее время слово cake также применяют как название made-up drug, вызывающего отек мозга, что приводит к дезориентации.
«Авиатор» Евгений Водолазкин (2016):
То, что получается, когда историк (хороший) пишет фикшн. Ведь жизнеописателю позволено то, что запрещено историку (хорошему), в частности быть пристрастным и использовать элементы «детектива и лавбургера» для создания художественного эффекта.
Некто Платонов 1900 г.р. был подвергнут глубокой заморозке во время эксперимента на заключённых на Соловках и оказался единственным, кто по неизвестной науке причине выжил. Из обрывочных воспоминаний детства: нынешнее Репино называется Куоккала, а мужья, приезжавшие к семьям на дачу только по выходным, - шампаньолики... После «воскрешения» Платонову нужно продолжать жить
в другое время и в другой стране, вернее вне времени и пространства - «хронотоплес».
«... я смотрел телевизор – то, что здесь по-английски называют talk-show. Все друг друга перебивают. Интонации склочные и малокультурные, пошлость невыносимая. Неужели это мои новые современники?»
«В мое время это называли пульверизатором, а сейчас – спреем. Спрей, конечно, короче. В английском много таких словечек – маленьких, звонких, как шарик для пинг-понга, – удобных, в общем, и экономных. Только вот раньше на речи не экономили.»
Платонова реабилитировали, наградили орденом Мужества, сняли в рекламе замороженных овощей, но с самого начала ясно, что шансы на будущее у «ровесника века» минимальны, а вопрос «что лучше: пребывать в утопии и быть счастливым или быть свободным, но печальным?» останется без ответа.
То, что получается, когда историк (хороший) пишет фикшн. Ведь жизнеописателю позволено то, что запрещено историку (хорошему), в частности быть пристрастным и использовать элементы «детектива и лавбургера» для создания художественного эффекта.
Некто Платонов 1900 г.р. был подвергнут глубокой заморозке во время эксперимента на заключённых на Соловках и оказался единственным, кто по неизвестной науке причине выжил. Из обрывочных воспоминаний детства: нынешнее Репино называется Куоккала, а мужья, приезжавшие к семьям на дачу только по выходным, - шампаньолики... После «воскрешения» Платонову нужно продолжать жить
в другое время и в другой стране, вернее вне времени и пространства - «хронотоплес».
«... я смотрел телевизор – то, что здесь по-английски называют talk-show. Все друг друга перебивают. Интонации склочные и малокультурные, пошлость невыносимая. Неужели это мои новые современники?»
«В мое время это называли пульверизатором, а сейчас – спреем. Спрей, конечно, короче. В английском много таких словечек – маленьких, звонких, как шарик для пинг-понга, – удобных, в общем, и экономных. Только вот раньше на речи не экономили.»
Платонова реабилитировали, наградили орденом Мужества, сняли в рекламе замороженных овощей, но с самого начала ясно, что шансы на будущее у «ровесника века» минимальны, а вопрос «что лучше: пребывать в утопии и быть счастливым или быть свободным, но печальным?» останется без ответа.
Похищение Европы. Евгений Водолазкин, 2005
Bildungsroman, написанный от имени фантастически красивого молодого немца, есть история трансформации по траектории «закомплексованный интроверт - лидер молодёжного движения за эмансипацию Европы - обитатель православного монастыря». «Повествование от первого лица тем и хорошо, что лицо это гарантированно выживает»: а удача герою понадобится, поскольку не обойдётся без экшна слегка в духе Дэна Брауна (за тем существенным отличием, что Браун и не литератор вовсе).
В целом, роман смахивает на изящную хрестоматию для начинающего политолога, где (слава Богу, не списком) предъявлен пестрый спектр глобальных проблем: от распада двухполярного мира до политизации футбола; от локальных войн («всякий последовательный зеленый должен непременно поддерживать войну: чем меньше людей, тем ведь лучше для природы») до механизмов создания общественного мнения («нашим звездным часом стало падение СССР»); от оголтелого феминизма («женщина пишет в журнале, что слова общего рода следует перевести в грамматический женский род») до кризиса культурной самоидентификации («новые русские дворяне старательно следуют всему, что им удалось вычитать у графа Толстого (кроме разве что разговоров по-французски), а в свободную минуту соревнуются в разборке матрешки на время»). #fiction
Bildungsroman, написанный от имени фантастически красивого молодого немца, есть история трансформации по траектории «закомплексованный интроверт - лидер молодёжного движения за эмансипацию Европы - обитатель православного монастыря». «Повествование от первого лица тем и хорошо, что лицо это гарантированно выживает»: а удача герою понадобится, поскольку не обойдётся без экшна слегка в духе Дэна Брауна (за тем существенным отличием, что Браун и не литератор вовсе).
В целом, роман смахивает на изящную хрестоматию для начинающего политолога, где (слава Богу, не списком) предъявлен пестрый спектр глобальных проблем: от распада двухполярного мира до политизации футбола; от локальных войн («всякий последовательный зеленый должен непременно поддерживать войну: чем меньше людей, тем ведь лучше для природы») до механизмов создания общественного мнения («нашим звездным часом стало падение СССР»); от оголтелого феминизма («женщина пишет в журнале, что слова общего рода следует перевести в грамматический женский род») до кризиса культурной самоидентификации («новые русские дворяне старательно следуют всему, что им удалось вычитать у графа Толстого (кроме разве что разговоров по-французски), а в свободную минуту соревнуются в разборке матрешки на время»). #fiction
Fifteen Dogs. André Alexis (2013):
Однажды вечером в Торонто два брата засиделись в таверне и, разойдясь во мнениях насчёт человеческой натуры и языка, заключили пари. — Human languages are too vague, said Apollo. — That may be, said Hermes, but it makes humans more amusing.
Да-да, спорщиками были Аполлон, the god of plague and poetry, и Гермес, the god of thieves and translators, а спорили они о том, будут ли животные «по-человечески» несчастны в конце жизни, если чудесным образом получат разум человека. В качестве подопытных произвольно выбрали 15 собак, оставленных на ночь в ветеринарной клинике. Открыть клетку очень просто, и вот она свобода! А дальше - безрадостная перспектива оказаться в межвидовом пространстве с интеллектом человека и инстинктами пса. Хуже этого только стать заложником в игре азартных и нечистых на руку богов.
As the god of translators, he [Hermes] was also the god of mistranslation and misunderstanding. It was he who, in a manner of speaking, muddied waters that became too clear or clarified those that had grown murky.
They [Nira the woman and Mahmoud the dog] had similar misunderstandings when they spoke of ‘government’ (a group of masters deciding how a pack should behave) and ‘religion’ (a group of masters deciding how a pack should behave toward a master of masters). The more Nira spoke of these things, the more difficult it was for Majnoun to believe that any group of masters — especially human ones — could act in concert, whatever the purpose or end. So that both ‘government’ and ‘religion’ began to seem like very bad ideas.
Majnoun’s favourite human language was English. There was no doubt about that. This had little to do with the fact he’d learned English first. It was that English, of all the languages he experienced, was the one best suited to dogs. A dog had to think differently in English, yes, but the sounds and rhythms of English were those that best mimicked the rhythms and tonal range of a dog’s natural tongue. <...>
From being a dog who knew English fairly well, Majnoun became one who understood all human languages. Walking in Roncesvalles, he sometimes had to stop himself from listening to conversation in Polish, say
— Te pomidory są zgniłe!
or Hungarian
— Megőrültél? (Дело происходит в Канаде, но и там - оп! - снова поляки).
Hearing other languages was like hearing new rhythms, melodies and reasons.
Однажды вечером в Торонто два брата засиделись в таверне и, разойдясь во мнениях насчёт человеческой натуры и языка, заключили пари. — Human languages are too vague, said Apollo. — That may be, said Hermes, but it makes humans more amusing.
Да-да, спорщиками были Аполлон, the god of plague and poetry, и Гермес, the god of thieves and translators, а спорили они о том, будут ли животные «по-человечески» несчастны в конце жизни, если чудесным образом получат разум человека. В качестве подопытных произвольно выбрали 15 собак, оставленных на ночь в ветеринарной клинике. Открыть клетку очень просто, и вот она свобода! А дальше - безрадостная перспектива оказаться в межвидовом пространстве с интеллектом человека и инстинктами пса. Хуже этого только стать заложником в игре азартных и нечистых на руку богов.
As the god of translators, he [Hermes] was also the god of mistranslation and misunderstanding. It was he who, in a manner of speaking, muddied waters that became too clear or clarified those that had grown murky.
They [Nira the woman and Mahmoud the dog] had similar misunderstandings when they spoke of ‘government’ (a group of masters deciding how a pack should behave) and ‘religion’ (a group of masters deciding how a pack should behave toward a master of masters). The more Nira spoke of these things, the more difficult it was for Majnoun to believe that any group of masters — especially human ones — could act in concert, whatever the purpose or end. So that both ‘government’ and ‘religion’ began to seem like very bad ideas.
Majnoun’s favourite human language was English. There was no doubt about that. This had little to do with the fact he’d learned English first. It was that English, of all the languages he experienced, was the one best suited to dogs. A dog had to think differently in English, yes, but the sounds and rhythms of English were those that best mimicked the rhythms and tonal range of a dog’s natural tongue. <...>
From being a dog who knew English fairly well, Majnoun became one who understood all human languages. Walking in Roncesvalles, he sometimes had to stop himself from listening to conversation in Polish, say
— Te pomidory są zgniłe!
or Hungarian
— Megőrültél? (Дело происходит в Канаде, но и там - оп! - снова поляки).
Hearing other languages was like hearing new rhythms, melodies and reasons.