И вот опять! Всемирный день кошек объявляют как-то подозрительно часто…

Кошки обосновались в литературе давно. Они были героями басен Эзопа (c. 620–560 BCE): Venus and the Cat метафорически иллюстрирует невозможность скрыть подлинную сущность. Мораль басни The Mice in Council — легче предложить ввязаться в сомнительную авантюру, чем найти желающего рискнуть, отсюда идиома belling the cat — «взяться за опасное дело».

В начале XIX века братья Гримм записали «криминальную» версию «Стрекозы и Муравья»: когда закончатся припасы на зиму, хозяйственная Мышь будет съедена легкомысленным Котом — “that is the way of the world.”

У трикстера из сказки Puss in Boots (Le Chat Botté) Шарля Перро (1697) есть английский аналог. Неизвестно, был ли кот у реального персонажа по имени Дик Виттингтон, который жил в XIV веке и неоднократно избирался на должность лорда-мэра Лондона, но, по легенде, к славе и богатству его привел именно кот. На Хайгейт-Хилл — там, где удрученный Дик якобы услышал в перезвоне церковных колоколов намек не сдаваться, — бесстрашному мышелову установлен памятник.

Версия о происхождении кошки есть в ветхозаветной легенде: в ответ на мольбы Ноя избавить ковчег от крыс, Бог заставил льва чихнуть и выбросить первую в мире кошку из ноздрей. По другой легенде, мэнкс (Manx cat) опоздал на посадку и лишился хвоста, когда Ной захлопнул дверь.

Один из самых известных литературных котиков — Чеширский кот из Alice’s Adventures in Wonderland Льюиса Кэрролла (1865). Однако выражение grinning like a Cheshire Cat придумал не Кэрролл — оно старше «Алисы» минимум на полвека. Прототипами мурлык из книг Беатрикс Поттер были кошки, жившие в ее сельском доме в Озерном крае. Имена питомцев Поттер — Tom, Tabitha, Miss Moppet, Simpkin и Ginger — «ушли в народ». Правда, с именем Том надо быть осторожным — бедняга, перемазавшись в тесте, превратился в roly-poly pudding и пошел на ужин крысам.

The Cat That Walked by Himself (в переводе кот сменил пол) из Just So Stories Киплинга (1902), “waving his wild tail and walking by his wild lone,” хитроумно доказывает собственную эстетическую ценность, лишенную практического применения — заметно опережая Канта.

Поколения малышей учились читать по хрестоматийному The Cat in the Hat Теодора Гейзеля aka Dr. Seuss, вышедшему в США в 1950-х.

В художественной литературе для взрослых кошки редко выбивались на главные роли: исключения — булгаковский Бегемот из «Мастера и Маргариты», да жуткий персонаж из рассказа Эдгара По “The Black Cat” (1843). Зато в последние десятилетия набирает популярность поджанр детективного романа cat mysteries, где преступления раскрывает детектив-любитель с помощью пушистого ватсона.

Поэтов кошки вдохновляли больше, чем прозаиков. Томас Грей скорбил о безвременно почившем любимце в “Ode on the Death of a Favorite Cat Drowned in a Tub of Gold Fishes” (1748); Джон Китс в “Sonnet to a Cat” (c. 1818) отдал должное потасканному старому коту-астматику, а Уильям Вордсворт (1770–1850) слагал вирши о котенке, игравшем с листьями. Чаще всего цитируются nonsense rhyme “The Owl and the Pussycat” Эдварда Лира (1871) и Old Possum’s Book of Practical Cats (1939) T. С. Элиота.

Многие писатели, включая Элиота, сами держали кошек. Памятник коту по имени Hodge стоит перед лондонским домом Самюэля Джонсона, составителя словаря английского языка (1755). В своих романах Чарльз Диккенс (1812–1870) выводит котов пособниками негодяев, но в жизни он души в них не чаял и хранил лапку своего любимца на рабочем столе. Потомки Snowball, шестипалого кота Эрнеста Хемингуэя (1899–1961), до сих пор живут в его доме-музее во Флориде.
The Cat Encyclopedia: The Definitive Visual Guide, DK

Сожгите это немедленно: в штате Юта из школьных библиотек будут изъяты 13 книг, 12 из которых написаны женщинами. На том основании, что они содержат “pornographic or indecent” материалы, под запрет, в частности, попали шесть романов Сары Маас в жанре фэнтези, Oryx and Crake Маргарет Этвуд и Milk and Honey Рупи Каур. От книг, оказавшихся вне закона, надлежит «избавиться легальным образом», т.е. их нельзя продать или раздать. Скорее всего, смущающие неокрепшие умы книги окажутся на помойке, что мало чем отличается от сожжения на костре. Неравнодушные граждане выражают опасения, что грядут темные времена и демократия в опасности. Эх, наивные племянники дяди Сэма, то, что вы еще не знаете, мы уже забыли… #bannedbooks

Вечнозеленое факельное #cartoon

Catherine, the Princess of Wales. The Biography. Robert Jobson, 2024

Все больше британцев, особенно молодежь 18-24 лет, хотят быть гражданами, а не подданными. С бывшими колониями отношения еще напряженнее: во время визита Уэльсов на Ямайку премьер-министр страны открытым текстом заявил: ‘they were unlikely to ever be King and Queen of this country’. Для выживания монархии одной силы традиции уже недостаточно — нужно уметь подстраиваться под меняющиеся запросы нации, и Кэтрин считают главным стабилизирующим элементом системы.

Кэтрин стала десятой по счету принцессой Уэльской с 1328 года. Первой обладательницей титула была Fair Maid of Kent Джоанна Плантагенет, жена Черного принца, героя битвы при Креси. А девятой — Диана Спенсер, в которой текла кровь Стюартов через двух незаконнорожденных отпрысков Карла II. После коронации Уильям станет первым прямым потомком и Стюартов, и Ганноверов на британском троне, а простолюдинка Миддлтон — первой в истории королевой консорт с высшим образованием. Правда, имидж «Золушки» не более, чем фикция — Кейт из привилегированной среды, получила дорогое и престижное образование, и поначалу ее акцент был overly posh, даже по сравнению с Уильямом.

Сравнения нынешней принцессы Уэльской с ее предшественницей Дианой неизбежны, и их главное отличие в том, что Кэтрин никогда не жалуется на свою публичную роль. Для прессы наряды принцессы не менее, если не более важны, чем то, что она говорит и делает: повозмущавшись ‘I am not a clothes horse,’ Кэтрин приняла неизбежное (аутфиты Карла III обсуждать, увы, неинтересно). Ее влияние на экономику и индустрию моды — ‘Kate effect’ — оценивается в £1 млрд ежегодно. Помимо этого, diplomatic dressing играет важную роль в поддержании имиджа Короны — во время зарубежных визитов Кэтрин надевает цвета принимающей страны и изделия местных дизайнеров. Дома же она предпочитает оттенки красного, белого и синего: в этих цветах выполнены 67% аутфитов принцессы.

Поклонники прозвали ее Catherine the Great, но и недоброжелателей — тайных и явных — у нее хватает. Еще до свадьбы аристократическое окружение Уильяма зло подшучивало над ее «неблагородным» происхождением, а после злые языки навесили ей ярлыки incorrigible frump, plastic princess и anti-professional. Похоже, особенно сильно Кэтрин раздражает британских писательниц: ее на все лады осуждают за отсутствие индивидуальности, карьерных амбиций и личного дохода. Хилари Мантел назвала Кэтрин ‘jointed doll on which certain rags are hung’, добавив, что ‘Kate seems to have been selected for her role of princess because she was irreproachable: as painfully thin as anyone could wish, without quirks, without oddities, without the risk of the emergence of character,’ т.е. заклеймила принцессу бесцветной тощей молью примерного поведения.

За каждым шагом ‘Stepford-like royal wife’ бдительно следит не только пресса, но и online trolls и laptop warriors — особенно рьяны Sussex Squad, фанаты Меган Маркл, — вымещая на ней все претензии к жизни и монархии в целом: the British monarchy has worked its usual magic, turning a vibrant commoner into an underweight thirty-something with no pizazz.
***
Биография написана в доброжелательном ключе, и, помимо брендов одежды и аксессуаров с указанием цены, под одной обложкой собраны «очеловечивающие» детали, которые, впрочем, были в прессе разных лет, e.g. студентами будущие Уэльсы регистрировались в отелях под псевдонимом Mr and Mrs Smith; Кейт любит зеленые смузи, суши, карри и карамельный пудинг; в ее свадебном букете были цветы с названием Sweet William и на церемонии горели свечи с ее излюбленным ароматом Jo Malone London Orange Blossom Cologne.
#nonfiction #biography #britain #royals

Оба байопика могут похвастаться хорошим кастингом, великолепными костюмами и элегантной сценой похорон с траурными зонтами под проливным дождем:

«Мадам Клико» (2023) — производственная драма на фоне экономического эмбарго с хэппи эндом: изгнавшие Наполеона русские на радостях скупают шампанское урожая года кометы (1811) до последней бутылки, что залечивает личную травму похлеще любой психотерапии. Перевод затемняет оригинальное название Widow Clicquot (2023): в доме повешенного не говорят о веревке, а на всех вдов виноградников не напасешься.
***
«Болеро. Душа Парижа» (2024) — Морис Равель верил не в муз, а в музыку, не мог дирижировать в неправильных туфлях, редко пользовался своим сердцем и ходил в бордель, чтобы сыграть девчонкам на пианино и послушать, как звучат атласные перчатки — красные, как корсаж Миси Серт. Женщина-экзот Ида Рубинштейн — «при внешней невозмутимости русские женщины могут быть опасны» — получит свой балет, и в мире «гипнотическое крещендо» исполняется каждые 15 минут. #кино

Фрагменты «Подлинной истории Анны Карениной» Павла Басинского (2022) вошли в аудиоспектакль для выставки «Тайны Карениной»: побродите по интерьерам самого красивого в России вокзала, послушайте без VPN популярную в XIX веке французскую песенку “Frou-frou, frou-frou par son jupon la femme…” и согласитесь с Набоковым, что «книги живут дольше девушек».
***
Медовый пряник для кинематографа, роман зашел не всем. Тургенев отозвался о нем так: «…манерно и мелко – и даже (страшно сказать!) скучно. <…> …все это кисло, пахнет Москвой, ладаном, старой девой, славянщиной, дворянщиной и т. д.». К скептикам примкнул Салтыков-Щедрин: «Ужасно думать, что еще существует возможность строить романы на одних половых побуждениях. Ужасно видеть перед собой фигуру безмолвного кобеля Вронского. Мне кажется это подло и безнравственно. <…> Можно ли себе представить, что из коровьего романа Толстого делается какое-то политическое знамя?». Сам Толстой прекрасно понимал, что критики qu’ils savent plus long que moi [знают больше, чем я]. По этому поводу Голсуорси философски заметил: «…если железы человека выделяют большое количество гормонов, то он художник, если малое, то, по-видимому, моралист», но что с него взять: одно слово — англичанин.

В романе, отражающем русскую действительность, «английскости» полно: Бетси Тверская маскирует свою невзрачность супермодными платьями от Чарльза Ворта — их обожает даже императрица. Прототип таинственного английского проповедника сэра Джона, кумира Лидии Ивановны — звезда аристократических гостиных лорд Редсток: во время Крымской войны полковник Редсток заболел тяжелой формой малярии и едва не умер, после чего раздал нуждающимся свое немалое состояние и стал проповедовать в Англии, Европе и Индии, а в 1874 году прибыл в Петербург. Иностранный принц, которого сопровождал Вронский, — Альфред Эдинбургский, жених дочери Александра II Марии. Анна получает ящик книг от Готье, владельца известного в Москве магазина французских и английских книг. Эпизод, где меньшая дочь Долли Лили после причастия говорит священнику “Please, some more”, списан с сына Толстого Льва. Своего желтого сеттера Дору «зеркало русской революции» назвал в честь героини романа Диккенса «Давид Копперфильд».

Перед началом работы над «Анной Карениной» Толстой читал много английских семейных романов: “Эти романы кончаются тем, что он заносит свою руку round her waist, женится и получает имение и баронетство. <…> Но роман надо писать не столько о том, что произошло до их женитьбы, сколько о том, что произошло после женитьбы”. Вот тут-то и пригодилось выражение skeletons in the closet. #nonfiction

В 1871 г. министр народного просвещения Д. А. Толстой ввел новый гимназический устав, по которому в основу преподавания в классических гимназиях было положено изучение греческого и латинского языков и изъяты естественные науки. Такая программа считалась хорошим средством для борьбы с «нигилизмом». Как распознать нигилиста среди людей? Он не отражается в зеркале Анна Каренина говорит про живущего у Вронского доктора: «Не то что совсем нигилист, но, знаешь, ест ножом…», т.е. кладет пищу в рот ножом, а не вилкой. Раз, по мнению девушек из высшего общества, дурные манеры — признак «нигилизма», остается таким, с позволения сказать, латентным докторам смолоду запретить растлевающую биологию и закрепить успех «Илиадой».

Наш стамбульский корреспондент прислал идею для тех, кому книги уже складывать негде.

В The Guardian вышла автобиографическая статья Марка Хэддона о том, как важно беречь кукуху, даже когда грудина располосована циркулярной пилой. Операция на сердце, неэффективные антидепрессанты и Covid надолго лишили писателя способности не только писать, но и читать.

Хэддон перенес шунтирование сердца в начале 2019 года, за три недели до выхода его последнего романа The Porpoise. Интервью он
давал, вальяжно развалившись на своем диване в фирменной позе Барбары Картленд — не хватало только пуделя. С физическим восстановлением Хэддону повезло, но “brain was porridge”. Это состояние называют pump-head или post-perfusion syndrome. Через год после операции он ходил, бегал, ездил на велосипеде и демонстрировал отличный результат в New York Times Spelling Bee, — но на большее его схлопнувшийся мозг был, увы, неспособен. Потребовался
ровно Magic Year, чтобы туман в голове начал понемногу рассеиваться, но тут перестали работать mood-stabilising drugs, которые он принимал много лет. В аварийном режиме были подобраны новые антидепрессанты, поскольку у Хэддона уже был невеселый опыт: однажды у Jardin des Plantes в Париже он с ужасом осознал, что нужно крепко держаться, иначе вращением Земли унесет в бездну… Потом повторился Covid и, несмотря на заботу семьи и достаточные средства к существованию, было ощущение жизни в доме престарелых.

Одним из эффективных противоядий от fog depression оказалось искусство. Еще до Incident of the Dog in the Night-Time Хэддон иллюстрировал журналы и собственные книги для детей (в т.ч. The Curious). В тогдашнем прискорбном состоянии живопись и рисование ему не давались — они требуют постоянной концентрации, — но, благодаря способности, унаследованной от отца-архитектора, Хэддон научился ментально строить трехмерные формы на воображаемом столе, а затем воплощать их с помощью картона и акриловых красок. Способность создавать тексты вернулась, но, парадоксальным образом, даже спустя пять лет Хэддон не может читать: через полстраницы он безнадежно теряет мысль. А пока он совершает легкие пробежки вдоль Темзы, 29 августа выходит его новая книга Dogs and Monsters — верим, что наш attention span позволит ее прочесть.

Вряд ли сработает, но попытаться стоило. #cartoon

На нынешнем безрыбье отечественного глянца радует гражданское мужество МРИ, утолившего жажду музейной публики по pure beauty без идеологического отягощения.

В Британии слово heritage стало настолько элитистским и токсичным, что даже Department of National Heritage был оперативно переименован в Department for Culture, Media and Sport ради снижения частотности H-word. В России же классовый вопрос о наследии порешали заблаговременно — 90% дворянских гнезд разрушены, вишневые сады вырублены, томные патрицианки расстреляны. Мы об этом уже знаем, они еще нет. Выставка «Журнал красивой жизни» — это взгляд через замочную скважину на апофеоз аристократического патриотизма для платежеспособного потребителя. Засилие английской эстетики обусловлено англофильством владельца журнала, от своего староверческого бэкграунда сохранившего разве что купеческую хватку.

За неимением постоянной опции снимать индивидуальный стресс и национальную порчу беспощадным гламуром, утешаемся философией и 🎧 подкастом Арзамаса «Может ли настоящее искусство быть без драмы, “на позитиве”?»
#нетолькокниги #музей

Возможно, эти факты являются common knowledge, но моя жизнь уже не будет прежней:
1)в 2003 году американка Шелли Джексон запустила проект Skin, который отнесла к категории mortal work of art: по одному слову из ее одноименной новеллы татуируется на телах 2095 добровольцев aka Words — локация тату по выбору носителя;
2)в армянских деревнях едят ежей.