28 июля 2024 года ушла из жизни 93-летняя Эдна О’Брайен, один из последних светочей золотого века ирландской литературы. Филипп Рот считал ее “the most gifted woman now writing fiction in English”.
***
О’Брайен родилась в деревне в графстве Клэр в 1930 году и была младшим ребенком в «большой ирландской семье» (плеоназм, однако). Детство с отцом, пьяницей и игроком, было отмечено “money troubles, drink troubles, all sorts of troubles”. Выучившись на фармацевта, в 1950 году она скоропалительно, против воли семьи, вышла замуж за писателя Эрнеста Геблера, сбежав “from them, to him; from one house of control, to another”.
Писательский путь О’Брайен в литературной bro culture тоже не был усыпан розами: в 1960 году ее первый роман The Country Girls был сожжен на рыночной площади ее родного Скарриффа. Следующие шесть романов О’Брайен в Ирландии тоже были запрещены. Она получала анонимные письма с угрозами, “all malicious”, и ей пришлось перебраться в Лондон. Но в Ирландии, как и в России, надо жить долго. Страна воспылала к бунтарке нежной страстью, осыпав ее наградами, включая Irish PEN lifetime achievement award (2001), Ulysses medal (2006) и Saoi of Aosdána — вручая ей высшую литературную премию Ирландии, президент Майкл Д. Хиггинс назвал ее “fearless teller of truth”. Главный поставщик материала для романов О’Брайен — ее жизнь, но по дорогой цене: “that’s the bargain. Mephistopheles didn’t come, you know. He was already there.”
***
Начнем знакомство с «сезонного» летнего романа. ⚠️О’Брайен пишет откровенно, хлестко и неполиткорректно, не признавая никаких табу, которые со времени написания книги подверглись существенной мутации, e.g. сейчас нетрудно усмотреть расизм и гомофобию в строчках: He’s not a nigger writing about niggers, he’s a fairy writing about fairies.
August Is a Wicked Month. Edna O'Brien, 1965
Совсем недавно Irish, cottage, poor, typical, pink cheeks Эллен ходила на танцы с четками в сумочке, и вот ей 28, два года назад она рассталась с мужем, их семилетний сын проводит август с отцом. Чтобы залатать новую душевную рану, она покупает золотые сандалии через палец и запрещенные добрым католичкам брюки (As children they’d been told all that. And not to cross their knees because it caused Our Lady to blush) и едет на Лазурный берег, дрожа от предвкушения приключения с примесью греха. Любовнику она собирается отправить snappy, happy, I-don’t-give-a-damn-about-you postcard. В общем, сбрасывая старую кожу, поступает как мужчина. Но никакое Средиземноморье не способно вывезти Ирландию из девушки — the great brainwash began in childhood. Slipped in between the catechism advocating chastity for women was the secret message that a man and a man’s body was the true and absolute propitiation.
Море, пальмы, флирт с незнакомцами, предложения «посмотреть гравюры» (btw, современный аналог look at etchings — go for Netflix and chills): что может случиться страшнее, чем слегка обгореть или выйти из бюджета? Но к концу отпуска от прошлой жизни остаются только чайные ложечки. Притворившись summer reading, роман бьет в солнечное сплетение — и дышать не дает: if the days were never to be quite so lustrous-bright again, equally so the nights would not be as black. Or so she liked to think. #fiction #bannedbooks
***
О’Брайен родилась в деревне в графстве Клэр в 1930 году и была младшим ребенком в «большой ирландской семье» (плеоназм, однако). Детство с отцом, пьяницей и игроком, было отмечено “money troubles, drink troubles, all sorts of troubles”. Выучившись на фармацевта, в 1950 году она скоропалительно, против воли семьи, вышла замуж за писателя Эрнеста Геблера, сбежав “from them, to him; from one house of control, to another”.
Писательский путь О’Брайен в литературной bro culture тоже не был усыпан розами: в 1960 году ее первый роман The Country Girls был сожжен на рыночной площади ее родного Скарриффа. Следующие шесть романов О’Брайен в Ирландии тоже были запрещены. Она получала анонимные письма с угрозами, “all malicious”, и ей пришлось перебраться в Лондон. Но в Ирландии, как и в России, надо жить долго. Страна воспылала к бунтарке нежной страстью, осыпав ее наградами, включая Irish PEN lifetime achievement award (2001), Ulysses medal (2006) и Saoi of Aosdána — вручая ей высшую литературную премию Ирландии, президент Майкл Д. Хиггинс назвал ее “fearless teller of truth”. Главный поставщик материала для романов О’Брайен — ее жизнь, но по дорогой цене: “that’s the bargain. Mephistopheles didn’t come, you know. He was already there.”
***
Начнем знакомство с «сезонного» летнего романа. ⚠️О’Брайен пишет откровенно, хлестко и неполиткорректно, не признавая никаких табу, которые со времени написания книги подверглись существенной мутации, e.g. сейчас нетрудно усмотреть расизм и гомофобию в строчках: He’s not a nigger writing about niggers, he’s a fairy writing about fairies.
August Is a Wicked Month. Edna O'Brien, 1965
Совсем недавно Irish, cottage, poor, typical, pink cheeks Эллен ходила на танцы с четками в сумочке, и вот ей 28, два года назад она рассталась с мужем, их семилетний сын проводит август с отцом. Чтобы залатать новую душевную рану, она покупает золотые сандалии через палец и запрещенные добрым католичкам брюки (As children they’d been told all that. And not to cross their knees because it caused Our Lady to blush) и едет на Лазурный берег, дрожа от предвкушения приключения с примесью греха. Любовнику она собирается отправить snappy, happy, I-don’t-give-a-damn-about-you postcard. В общем, сбрасывая старую кожу, поступает как мужчина. Но никакое Средиземноморье не способно вывезти Ирландию из девушки — the great brainwash began in childhood. Slipped in between the catechism advocating chastity for women was the secret message that a man and a man’s body was the true and absolute propitiation.
Море, пальмы, флирт с незнакомцами, предложения «посмотреть гравюры» (btw, современный аналог look at etchings — go for Netflix and chills): что может случиться страшнее, чем слегка обгореть или выйти из бюджета? Но к концу отпуска от прошлой жизни остаются только чайные ложечки. Притворившись summer reading, роман бьет в солнечное сплетение — и дышать не дает: if the days were never to be quite so lustrous-bright again, equally so the nights would not be as black. Or so she liked to think. #fiction #bannedbooks
Проект «Тайны Карениной» на Витебском вокзале, приуроченный к выходу одноименного сериала, создан на основе исследования «Подлинная история Анны Карениной» Павла Басинского. Толстой назван первым героем русского кино: хронику его жизни на протяжении двух лет снимал пионер нашего кинематографа Александр Дранков; о последних днях Толстого Яков Протазанов создал художественный фильм «Уход великого старца» (1912), да и сам Лев Николаевич мечтал написать киносценарий. Правда, аудиоспектакль, совмещенный с прогулкой по интерьерам декадентски прекрасного сооружения, местами смахивает на шоковую психотерапию («а что бы вы сейчас сказали, глядя в глаза близкому человеку, которого предали?»), и в зале с чемоданами нужно включить защитный сарказм, чтобы воспринимать речи о «дискóннекте» и «чудовищной обструкции», которую Анну подвергла «референтная группа». До 30.09.24 #спб
И вот опять! Всемирный день кошек объявляют как-то подозрительно часто…
Кошки обосновались в литературе давно. Они были героями басен Эзопа (c. 620–560 BCE): Venus and the Cat метафорически иллюстрирует невозможность скрыть подлинную сущность. Мораль басни The Mice in Council — легче предложить ввязаться в сомнительную авантюру, чем найти желающего рискнуть, отсюда идиома belling the cat — «взяться за опасное дело».
В начале XIX века братья Гримм записали «криминальную» версию «Стрекозы и Муравья»: когда закончатся припасы на зиму, хозяйственная Мышь будет съедена легкомысленным Котом — “that is the way of the world.”
У трикстера из сказки Puss in Boots (Le Chat Botté) Шарля Перро (1697) есть английский аналог. Неизвестно, был ли кот у реального персонажа по имени Дик Виттингтон, который жил в XIV веке и неоднократно избирался на должность лорда-мэра Лондона, но, по легенде, к славе и богатству его привел именно кот. На Хайгейт-Хилл — там, где удрученный Дик якобы услышал в перезвоне церковных колоколов намек не сдаваться, — бесстрашному мышелову установлен памятник.
Версия о происхождении кошки есть в ветхозаветной легенде: в ответ на мольбы Ноя избавить ковчег от крыс, Бог заставил льва чихнуть и выбросить первую в мире кошку из ноздрей. По другой легенде, мэнкс (Manx cat) опоздал на посадку и лишился хвоста, когда Ной захлопнул дверь.
Один из самых известных литературных котиков — Чеширский кот из Alice’s Adventures in Wonderland Льюиса Кэрролла (1865). Однако выражение grinning like a Cheshire Cat придумал не Кэрролл — оно старше «Алисы» минимум на полвека. Прототипами мурлык из книг Беатрикс Поттер были кошки, жившие в ее сельском доме в Озерном крае. Имена питомцев Поттер — Tom, Tabitha, Miss Moppet, Simpkin и Ginger — «ушли в народ». Правда, с именем Том надо быть осторожным — бедняга, перемазавшись в тесте, превратился в roly-poly pudding и пошел на ужин крысам.
The Cat That Walked by Himself (в переводе кот сменил пол) из Just So Stories Киплинга (1902), “waving his wild tail and walking by his wild lone,” хитроумно доказывает собственную эстетическую ценность, лишенную практического применения — заметно опережая Канта.
Поколения малышей учились читать по хрестоматийному The Cat in the Hat Теодора Гейзеля aka Dr. Seuss, вышедшему в США в 1950-х.
В художественной литературе для взрослых кошки редко выбивались на главные роли: исключения — булгаковский Бегемот из «Мастера и Маргариты», да жуткий персонаж из рассказа Эдгара По “The Black Cat” (1843). Зато в последние десятилетия набирает популярность поджанр детективного романа cat mysteries, где преступления раскрывает детектив-любитель с помощью пушистого ватсона.
Поэтов кошки вдохновляли больше, чем прозаиков. Томас Грей скорбил о безвременно почившем любимце в “Ode on the Death of a Favorite Cat Drowned in a Tub of Gold Fishes” (1748); Джон Китс в “Sonnet to a Cat” (c. 1818) отдал должное потасканному старому коту-астматику, а Уильям Вордсворт (1770–1850) слагал вирши о котенке, игравшем с листьями. Чаще всего цитируются nonsense rhyme “The Owl and the Pussycat” Эдварда Лира (1871) и Old Possum’s Book of Practical Cats (1939) T. С. Элиота.
Многие писатели, включая Элиота, сами держали кошек. Памятник коту по имени Hodge стоит перед лондонским домом Самюэля Джонсона, составителя словаря английского языка (1755). В своих романах Чарльз Диккенс (1812–1870) выводит котов пособниками негодяев, но в жизни он души в них не чаял и хранил лапку своего любимца на рабочем столе. Потомки Snowball, шестипалого кота Эрнеста Хемингуэя (1899–1961), до сих пор живут в его доме-музее во Флориде.
The Cat Encyclopedia: The Definitive Visual Guide, DK
Кошки обосновались в литературе давно. Они были героями басен Эзопа (c. 620–560 BCE): Venus and the Cat метафорически иллюстрирует невозможность скрыть подлинную сущность. Мораль басни The Mice in Council — легче предложить ввязаться в сомнительную авантюру, чем найти желающего рискнуть, отсюда идиома belling the cat — «взяться за опасное дело».
В начале XIX века братья Гримм записали «криминальную» версию «Стрекозы и Муравья»: когда закончатся припасы на зиму, хозяйственная Мышь будет съедена легкомысленным Котом — “that is the way of the world.”
У трикстера из сказки Puss in Boots (Le Chat Botté) Шарля Перро (1697) есть английский аналог. Неизвестно, был ли кот у реального персонажа по имени Дик Виттингтон, который жил в XIV веке и неоднократно избирался на должность лорда-мэра Лондона, но, по легенде, к славе и богатству его привел именно кот. На Хайгейт-Хилл — там, где удрученный Дик якобы услышал в перезвоне церковных колоколов намек не сдаваться, — бесстрашному мышелову установлен памятник.
Версия о происхождении кошки есть в ветхозаветной легенде: в ответ на мольбы Ноя избавить ковчег от крыс, Бог заставил льва чихнуть и выбросить первую в мире кошку из ноздрей. По другой легенде, мэнкс (Manx cat) опоздал на посадку и лишился хвоста, когда Ной захлопнул дверь.
Один из самых известных литературных котиков — Чеширский кот из Alice’s Adventures in Wonderland Льюиса Кэрролла (1865). Однако выражение grinning like a Cheshire Cat придумал не Кэрролл — оно старше «Алисы» минимум на полвека. Прототипами мурлык из книг Беатрикс Поттер были кошки, жившие в ее сельском доме в Озерном крае. Имена питомцев Поттер — Tom, Tabitha, Miss Moppet, Simpkin и Ginger — «ушли в народ». Правда, с именем Том надо быть осторожным — бедняга, перемазавшись в тесте, превратился в roly-poly pudding и пошел на ужин крысам.
The Cat That Walked by Himself (в переводе кот сменил пол) из Just So Stories Киплинга (1902), “waving his wild tail and walking by his wild lone,” хитроумно доказывает собственную эстетическую ценность, лишенную практического применения — заметно опережая Канта.
Поколения малышей учились читать по хрестоматийному The Cat in the Hat Теодора Гейзеля aka Dr. Seuss, вышедшему в США в 1950-х.
В художественной литературе для взрослых кошки редко выбивались на главные роли: исключения — булгаковский Бегемот из «Мастера и Маргариты», да жуткий персонаж из рассказа Эдгара По “The Black Cat” (1843). Зато в последние десятилетия набирает популярность поджанр детективного романа cat mysteries, где преступления раскрывает детектив-любитель с помощью пушистого ватсона.
Поэтов кошки вдохновляли больше, чем прозаиков. Томас Грей скорбил о безвременно почившем любимце в “Ode on the Death of a Favorite Cat Drowned in a Tub of Gold Fishes” (1748); Джон Китс в “Sonnet to a Cat” (c. 1818) отдал должное потасканному старому коту-астматику, а Уильям Вордсворт (1770–1850) слагал вирши о котенке, игравшем с листьями. Чаще всего цитируются nonsense rhyme “The Owl and the Pussycat” Эдварда Лира (1871) и Old Possum’s Book of Practical Cats (1939) T. С. Элиота.
Многие писатели, включая Элиота, сами держали кошек. Памятник коту по имени Hodge стоит перед лондонским домом Самюэля Джонсона, составителя словаря английского языка (1755). В своих романах Чарльз Диккенс (1812–1870) выводит котов пособниками негодяев, но в жизни он души в них не чаял и хранил лапку своего любимца на рабочем столе. Потомки Snowball, шестипалого кота Эрнеста Хемингуэя (1899–1961), до сих пор живут в его доме-музее во Флориде.
The Cat Encyclopedia: The Definitive Visual Guide, DK
Сожгите это немедленно: в штате Юта из школьных библиотек будут изъяты 13 книг, 12 из которых написаны женщинами. На том основании, что они содержат “pornographic or indecent” материалы, под запрет, в частности, попали шесть романов Сары Маас в жанре фэнтези, Oryx and Crake Маргарет Этвуд и Milk and Honey Рупи Каур. От книг, оказавшихся вне закона, надлежит «избавиться легальным образом», т.е. их нельзя продать или раздать. Скорее всего, смущающие неокрепшие умы книги окажутся на помойке, что мало чем отличается от сожжения на костре. Неравнодушные граждане выражают опасения, что грядут темные времена и демократия в опасности. Эх, наивные племянники дяди Сэма, то, что вы еще не знаете, мы уже забыли… #bannedbooks
Catherine, the Princess of Wales. The Biography. Robert Jobson, 2024
Все больше британцев, особенно молодежь 18-24 лет, хотят быть гражданами, а не подданными. С бывшими колониями отношения еще напряженнее: во время визита Уэльсов на Ямайку премьер-министр страны открытым текстом заявил: ‘they were unlikely to ever be King and Queen of this country’. Для выживания монархии одной силы традиции уже недостаточно — нужно уметь подстраиваться под меняющиеся запросы нации, и Кэтрин считают главным стабилизирующим элементом системы.
Кэтрин стала десятой по счету принцессой Уэльской с 1328 года. Первой обладательницей титула была Fair Maid of Kent Джоанна Плантагенет, жена Черного принца, героя битвы при Креси. А девятой — Диана Спенсер, в которой текла кровь Стюартов через двух незаконнорожденных отпрысков Карла II. После коронации Уильям станет первым прямым потомком и Стюартов, и Ганноверов на британском троне, а простолюдинка Миддлтон — первой в истории королевой консорт с высшим образованием. Правда, имидж «Золушки» не более, чем фикция — Кейт из привилегированной среды, получила дорогое и престижное образование, и поначалу ее акцент был overly posh, даже по сравнению с Уильямом.
Сравнения нынешней принцессы Уэльской с ее предшественницей Дианой неизбежны, и их главное отличие в том, что Кэтрин никогда не жалуется на свою публичную роль. Для прессы наряды принцессы не менее, если не более важны, чем то, что она говорит и делает: повозмущавшись ‘I am not a clothes horse,’ Кэтрин приняла неизбежное (аутфиты Карла III обсуждать, увы, неинтересно). Ее влияние на экономику и индустрию моды — ‘Kate effect’ — оценивается в £1 млрд ежегодно. Помимо этого, diplomatic dressing играет важную роль в поддержании имиджа Короны — во время зарубежных визитов Кэтрин надевает цвета принимающей страны и изделия местных дизайнеров. Дома же она предпочитает оттенки красного, белого и синего: в этих цветах выполнены 67% аутфитов принцессы.
Поклонники прозвали ее Catherine the Great, но и недоброжелателей — тайных и явных — у нее хватает. Еще до свадьбы аристократическое окружение Уильяма зло подшучивало над ее «неблагородным» происхождением, а после злые языки навесили ей ярлыки incorrigible frump, plastic princess и anti-professional. Похоже, особенно сильно Кэтрин раздражает британских писательниц: ее на все лады осуждают за отсутствие индивидуальности, карьерных амбиций и личного дохода. Хилари Мантел назвала Кэтрин ‘jointed doll on which certain rags are hung’, добавив, что ‘Kate seems to have been selected for her role of princess because she was irreproachable: as painfully thin as anyone could wish, without quirks, without oddities, without the risk of the emergence of character,’ т.е. заклеймила принцессу бесцветной тощей молью примерного поведения.
За каждым шагом ‘Stepford-like royal wife’ бдительно следит не только пресса, но и online trolls и laptop warriors — особенно рьяны Sussex Squad, фанаты Меган Маркл, — вымещая на ней все претензии к жизни и монархии в целом: the British monarchy has worked its usual magic, turning a vibrant commoner into an underweight thirty-something with no pizazz.
***
Биография написана в доброжелательном ключе, и, помимо брендов одежды и аксессуаров с указанием цены, под одной обложкой собраны «очеловечивающие» детали, которые, впрочем, были в прессе разных лет, e.g. студентами будущие Уэльсы регистрировались в отелях под псевдонимом Mr and Mrs Smith; Кейт любит зеленые смузи, суши, карри и карамельный пудинг; в ее свадебном букете были цветы с названием Sweet William и на церемонии горели свечи с ее излюбленным ароматом Jo Malone London Orange Blossom Cologne.
#nonfiction #biography #britain #royals
Все больше британцев, особенно молодежь 18-24 лет, хотят быть гражданами, а не подданными. С бывшими колониями отношения еще напряженнее: во время визита Уэльсов на Ямайку премьер-министр страны открытым текстом заявил: ‘they were unlikely to ever be King and Queen of this country’. Для выживания монархии одной силы традиции уже недостаточно — нужно уметь подстраиваться под меняющиеся запросы нации, и Кэтрин считают главным стабилизирующим элементом системы.
Кэтрин стала десятой по счету принцессой Уэльской с 1328 года. Первой обладательницей титула была Fair Maid of Kent Джоанна Плантагенет, жена Черного принца, героя битвы при Креси. А девятой — Диана Спенсер, в которой текла кровь Стюартов через двух незаконнорожденных отпрысков Карла II. После коронации Уильям станет первым прямым потомком и Стюартов, и Ганноверов на британском троне, а простолюдинка Миддлтон — первой в истории королевой консорт с высшим образованием. Правда, имидж «Золушки» не более, чем фикция — Кейт из привилегированной среды, получила дорогое и престижное образование, и поначалу ее акцент был overly posh, даже по сравнению с Уильямом.
Сравнения нынешней принцессы Уэльской с ее предшественницей Дианой неизбежны, и их главное отличие в том, что Кэтрин никогда не жалуется на свою публичную роль. Для прессы наряды принцессы не менее, если не более важны, чем то, что она говорит и делает: повозмущавшись ‘I am not a clothes horse,’ Кэтрин приняла неизбежное (аутфиты Карла III обсуждать, увы, неинтересно). Ее влияние на экономику и индустрию моды — ‘Kate effect’ — оценивается в £1 млрд ежегодно. Помимо этого, diplomatic dressing играет важную роль в поддержании имиджа Короны — во время зарубежных визитов Кэтрин надевает цвета принимающей страны и изделия местных дизайнеров. Дома же она предпочитает оттенки красного, белого и синего: в этих цветах выполнены 67% аутфитов принцессы.
Поклонники прозвали ее Catherine the Great, но и недоброжелателей — тайных и явных — у нее хватает. Еще до свадьбы аристократическое окружение Уильяма зло подшучивало над ее «неблагородным» происхождением, а после злые языки навесили ей ярлыки incorrigible frump, plastic princess и anti-professional. Похоже, особенно сильно Кэтрин раздражает британских писательниц: ее на все лады осуждают за отсутствие индивидуальности, карьерных амбиций и личного дохода. Хилари Мантел назвала Кэтрин ‘jointed doll on which certain rags are hung’, добавив, что ‘Kate seems to have been selected for her role of princess because she was irreproachable: as painfully thin as anyone could wish, without quirks, without oddities, without the risk of the emergence of character,’ т.е. заклеймила принцессу бесцветной тощей молью примерного поведения.
За каждым шагом ‘Stepford-like royal wife’ бдительно следит не только пресса, но и online trolls и laptop warriors — особенно рьяны Sussex Squad, фанаты Меган Маркл, — вымещая на ней все претензии к жизни и монархии в целом: the British monarchy has worked its usual magic, turning a vibrant commoner into an underweight thirty-something with no pizazz.
***
Биография написана в доброжелательном ключе, и, помимо брендов одежды и аксессуаров с указанием цены, под одной обложкой собраны «очеловечивающие» детали, которые, впрочем, были в прессе разных лет, e.g. студентами будущие Уэльсы регистрировались в отелях под псевдонимом Mr and Mrs Smith; Кейт любит зеленые смузи, суши, карри и карамельный пудинг; в ее свадебном букете были цветы с названием Sweet William и на церемонии горели свечи с ее излюбленным ароматом Jo Malone London Orange Blossom Cologne.
#nonfiction #biography #britain #royals
Оба байопика могут похвастаться хорошим кастингом, великолепными костюмами и элегантной сценой похорон с траурными зонтами под проливным дождем:
«Мадам Клико» (2023) — производственная драма на фоне экономического эмбарго с хэппи эндом: изгнавшие Наполеона русские на радостях скупают шампанское урожая года кометы (1811) до последней бутылки, что залечивает личную травму похлеще любой психотерапии. Перевод затемняет оригинальное название Widow Clicquot (2023): в доме повешенного не говорят о веревке, а на всех вдов виноградников не напасешься.
***
«Болеро. Душа Парижа» (2024) — Морис Равель верил не в муз, а в музыку, не мог дирижировать в неправильных туфлях, редко пользовался своим сердцем и ходил в бордель, чтобы сыграть девчонкам на пианино и послушать, как звучат атласные перчатки — красные, как корсаж Миси Серт. Женщина-экзот Ида Рубинштейн — «при внешней невозмутимости русские женщины могут быть опасны» — получит свой балет, и в мире «гипнотическое крещендо» исполняется каждые 15 минут. #кино
«Мадам Клико» (2023) — производственная драма на фоне экономического эмбарго с хэппи эндом: изгнавшие Наполеона русские на радостях скупают шампанское урожая года кометы (1811) до последней бутылки, что залечивает личную травму похлеще любой психотерапии. Перевод затемняет оригинальное название Widow Clicquot (2023): в доме повешенного не говорят о веревке, а на всех вдов виноградников не напасешься.
***
«Болеро. Душа Парижа» (2024) — Морис Равель верил не в муз, а в музыку, не мог дирижировать в неправильных туфлях, редко пользовался своим сердцем и ходил в бордель, чтобы сыграть девчонкам на пианино и послушать, как звучат атласные перчатки — красные, как корсаж Миси Серт. Женщина-экзот Ида Рубинштейн — «при внешней невозмутимости русские женщины могут быть опасны» — получит свой балет, и в мире «гипнотическое крещендо» исполняется каждые 15 минут. #кино
“Kittens, kittens, every where” — от принтов Lime до карикатур в The New Yorker
Фрагменты «Подлинной истории Анны Карениной» Павла Басинского (2022) вошли в аудиоспектакль для выставки «Тайны Карениной»: побродите по интерьерам самого красивого в России вокзала, послушайте без VPN популярную в XIX веке французскую песенку “Frou-frou, frou-frou par son jupon la femme…” и согласитесь с Набоковым, что «книги живут дольше девушек».
***
Медовый пряник для кинематографа, роман зашел не всем. Тургенев отозвался о нем так: «…манерно и мелко – и даже (страшно сказать!) скучно. <…> …все это кисло, пахнет Москвой, ладаном, старой девой, славянщиной, дворянщиной и т. д.». К скептикам примкнул Салтыков-Щедрин: «Ужасно думать, что еще существует возможность строить романы на одних половых побуждениях. Ужасно видеть перед собой фигуру безмолвного кобеля Вронского. Мне кажется это подло и безнравственно. <…> Можно ли себе представить, что из коровьего романа Толстого делается какое-то политическое знамя?». Сам Толстой прекрасно понимал, что критики qu’ils savent plus long que moi [знают больше, чем я]. По этому поводу Голсуорси философски заметил: «…если железы человека выделяют большое количество гормонов, то он художник, если малое, то, по-видимому, моралист», но что с него взять: одно слово — англичанин.
В романе, отражающем русскую действительность, «английскости» полно: Бетси Тверская маскирует свою невзрачность супермодными платьями от Чарльза Ворта — их обожает даже императрица. Прототип таинственного английского проповедника сэра Джона, кумира Лидии Ивановны — звезда аристократических гостиных лорд Редсток: во время Крымской войны полковник Редсток заболел тяжелой формой малярии и едва не умер, после чего раздал нуждающимся свое немалое состояние и стал проповедовать в Англии, Европе и Индии, а в 1874 году прибыл в Петербург. Иностранный принц, которого сопровождал Вронский, — Альфред Эдинбургский, жених дочери Александра II Марии. Анна получает ящик книг от Готье, владельца известного в Москве магазина французских и английских книг. Эпизод, где меньшая дочь Долли Лили после причастия говорит священнику “Please, some more”, списан с сына Толстого Льва. Своего желтого сеттера Дору «зеркало русской революции» назвал в честь героини романа Диккенса «Давид Копперфильд».
Перед началом работы над «Анной Карениной» Толстой читал много английских семейных романов: “Эти романы кончаются тем, что он заносит свою руку round her waist, женится и получает имение и баронетство. <…> Но роман надо писать не столько о том, что произошло до их женитьбы, сколько о том, что произошло после женитьбы”. Вот тут-то и пригодилось выражение skeletons in the closet. #nonfiction
***
Медовый пряник для кинематографа, роман зашел не всем. Тургенев отозвался о нем так: «…манерно и мелко – и даже (страшно сказать!) скучно. <…> …все это кисло, пахнет Москвой, ладаном, старой девой, славянщиной, дворянщиной и т. д.». К скептикам примкнул Салтыков-Щедрин: «Ужасно думать, что еще существует возможность строить романы на одних половых побуждениях. Ужасно видеть перед собой фигуру безмолвного кобеля Вронского. Мне кажется это подло и безнравственно. <…> Можно ли себе представить, что из коровьего романа Толстого делается какое-то политическое знамя?». Сам Толстой прекрасно понимал, что критики qu’ils savent plus long que moi [знают больше, чем я]. По этому поводу Голсуорси философски заметил: «…если железы человека выделяют большое количество гормонов, то он художник, если малое, то, по-видимому, моралист», но что с него взять: одно слово — англичанин.
В романе, отражающем русскую действительность, «английскости» полно: Бетси Тверская маскирует свою невзрачность супермодными платьями от Чарльза Ворта — их обожает даже императрица. Прототип таинственного английского проповедника сэра Джона, кумира Лидии Ивановны — звезда аристократических гостиных лорд Редсток: во время Крымской войны полковник Редсток заболел тяжелой формой малярии и едва не умер, после чего раздал нуждающимся свое немалое состояние и стал проповедовать в Англии, Европе и Индии, а в 1874 году прибыл в Петербург. Иностранный принц, которого сопровождал Вронский, — Альфред Эдинбургский, жених дочери Александра II Марии. Анна получает ящик книг от Готье, владельца известного в Москве магазина французских и английских книг. Эпизод, где меньшая дочь Долли Лили после причастия говорит священнику “Please, some more”, списан с сына Толстого Льва. Своего желтого сеттера Дору «зеркало русской революции» назвал в честь героини романа Диккенса «Давид Копперфильд».
Перед началом работы над «Анной Карениной» Толстой читал много английских семейных романов: “Эти романы кончаются тем, что он заносит свою руку round her waist, женится и получает имение и баронетство. <…> Но роман надо писать не столько о том, что произошло до их женитьбы, сколько о том, что произошло после женитьбы”. Вот тут-то и пригодилось выражение skeletons in the closet. #nonfiction
В 1871 г. министр народного просвещения Д. А. Толстой ввел новый гимназический устав, по которому в основу преподавания в классических гимназиях было положено изучение греческого и латинского языков и изъяты естественные науки. Такая программа считалась хорошим средством для борьбы с «нигилизмом». Как распознать нигилиста среди людей? Он не отражается в зеркале Анна Каренина говорит про живущего у Вронского доктора: «Не то что совсем нигилист, но, знаешь, ест ножом…», т.е. кладет пищу в рот ножом, а не вилкой. Раз, по мнению девушек из высшего общества, дурные манеры — признак «нигилизма», остается таким, с позволения сказать, латентным докторам смолоду запретить растлевающую биологию и закрепить успех «Илиадой».