В соцреализме книга назначена символом эмансипации женщины, а работники физического труда повышают сознательность и надои, коллективно читая газеты на пленэре. «Образы счастья. Академическая живопись 1950-1960-х», Изборск #книгавмузее
Верещагин. Аркадий Кудря, 2010
Хотя Поленов тоже ездил на фронт по велению души, а Шишкин поколачивал немцев на их же территории, легендой еще при жизни стал именно Василий Верещагин. Мнения о «живописце, солдате, путешественнике» разнились от «личность, выходящая из ряду вон и чуждая всякой вульгарности» до «невыносимый, татарский деспот, Тамерлан». И оба суждения соответствовали действительности. Третьякова ВВ обвинял в «скудоумии, с которым разные аршинные кулебяки выступают советчиками серьезных художников и, пожалуй, мыслителей, каковым я себя считаю, кажется, кое с какими основаниями». Банкеты в свою честь принципиально игнорировал: «Позвольте поблагодарить Вас за приглашение почавкать в компании, только позвольте также с полной откровенностью отклонить его». Отказался от звания профессора Академии художеств («все чины и отличия в искусстве безусловно вредны»), что защитники устоев сочли неуважением власти. Прямо с выставки вырезал и сжег три не одобренные императором картины — «дал им плюху». На встрече с американскими «барынями» объявил: «коли они найдут мой английский язык слишком ломаным, пусть скажут, — я сейчас же начну говорить по-русски».
Будущего пацифиста и автора «Апофеоза войны» готовили к военной карьере — «сыну столбового дворянина сделаться художником — что за срам!», и за участие в кампании по «мирной» колонизации Средней Азии он даже был представлен к награждению георгиевским крестом, правда, сначала за реплику, что «генерал оставил крепость на произвол судьбы», офицеры из свиты командующего сгоряча предложили его расстрелять.
Противники полагали, что своими полотнами он порочит славную российскую армию: «будь он истинным патриотом, так мог бы написать государя вручающим георгиевские кресты раненым героям или со слезами на глазах утешающим страдальцев». Его выставки запрещали посещать детям и военным — из соображений, что они могут «отвратить молодежь от войны, а это нежелательно». Сам же он подчеркивал, что «патриотизм состоит не в том, чтобы скрывать ошибки человека, слабость армии, даже целого народа», и неверно протестующих против зол войны приравнивать к отрицающим государство, а «питье, хотя и в необыкновенном количестве, квасу и клюквенного морса еще не дает права считать себя русским по преимуществу».
ВВ пришел к глубокому убеждению, что война «только развивает разврат во всех его видах, притупляя чувство совести», и рекомендовал деньги, идущие на войну, «употреблять на искоренение бедности». Опасность, угрожающая обществу, пророчил ВВ на лекции в Будапеште (1886), исходит от накопленной веками массы голодных и оборванных людей. «Современное общество, правда, располагает для собственной защиты двумя главнейшими учреждениями — армией и церковью. На сторону общества должны встать и талантливые люди. <…> Приступая к его спасению, мы защищаем собственную шкуру, так как талант, как принцип неравенства, должен считаться новым обществом излишней роскошью, без которой очень приятно обойтись. <…> [Голодающие массы] ничего не пощадят, если дело их восторжествует. Церкви, дворцы, картины и музеи будут преданы сожжению». Стасов назвал эту речь «верхом бестолковости, нелепости и глупости», не найдя в ней ничего, «кроме ординарнейшей и притом вральной жвачки».
Кандидат на присуждение первой Нобелевской премии мира (1901), ВВ погиб как воин во время Русско-японской войны, уйдя на дно со взорванным броненосцем «Петропавловск». «СПб ведомости» написали: «Макарова оплакивает вся Россия; Верещагина оплакивает весь мир». #nonfiction #biography #art
Хотя Поленов тоже ездил на фронт по велению души, а Шишкин поколачивал немцев на их же территории, легендой еще при жизни стал именно Василий Верещагин. Мнения о «живописце, солдате, путешественнике» разнились от «личность, выходящая из ряду вон и чуждая всякой вульгарности» до «невыносимый, татарский деспот, Тамерлан». И оба суждения соответствовали действительности. Третьякова ВВ обвинял в «скудоумии, с которым разные аршинные кулебяки выступают советчиками серьезных художников и, пожалуй, мыслителей, каковым я себя считаю, кажется, кое с какими основаниями». Банкеты в свою честь принципиально игнорировал: «Позвольте поблагодарить Вас за приглашение почавкать в компании, только позвольте также с полной откровенностью отклонить его». Отказался от звания профессора Академии художеств («все чины и отличия в искусстве безусловно вредны»), что защитники устоев сочли неуважением власти. Прямо с выставки вырезал и сжег три не одобренные императором картины — «дал им плюху». На встрече с американскими «барынями» объявил: «коли они найдут мой английский язык слишком ломаным, пусть скажут, — я сейчас же начну говорить по-русски».
Будущего пацифиста и автора «Апофеоза войны» готовили к военной карьере — «сыну столбового дворянина сделаться художником — что за срам!», и за участие в кампании по «мирной» колонизации Средней Азии он даже был представлен к награждению георгиевским крестом, правда, сначала за реплику, что «генерал оставил крепость на произвол судьбы», офицеры из свиты командующего сгоряча предложили его расстрелять.
Противники полагали, что своими полотнами он порочит славную российскую армию: «будь он истинным патриотом, так мог бы написать государя вручающим георгиевские кресты раненым героям или со слезами на глазах утешающим страдальцев». Его выставки запрещали посещать детям и военным — из соображений, что они могут «отвратить молодежь от войны, а это нежелательно». Сам же он подчеркивал, что «патриотизм состоит не в том, чтобы скрывать ошибки человека, слабость армии, даже целого народа», и неверно протестующих против зол войны приравнивать к отрицающим государство, а «питье, хотя и в необыкновенном количестве, квасу и клюквенного морса еще не дает права считать себя русским по преимуществу».
ВВ пришел к глубокому убеждению, что война «только развивает разврат во всех его видах, притупляя чувство совести», и рекомендовал деньги, идущие на войну, «употреблять на искоренение бедности». Опасность, угрожающая обществу, пророчил ВВ на лекции в Будапеште (1886), исходит от накопленной веками массы голодных и оборванных людей. «Современное общество, правда, располагает для собственной защиты двумя главнейшими учреждениями — армией и церковью. На сторону общества должны встать и талантливые люди. <…> Приступая к его спасению, мы защищаем собственную шкуру, так как талант, как принцип неравенства, должен считаться новым обществом излишней роскошью, без которой очень приятно обойтись. <…> [Голодающие массы] ничего не пощадят, если дело их восторжествует. Церкви, дворцы, картины и музеи будут преданы сожжению». Стасов назвал эту речь «верхом бестолковости, нелепости и глупости», не найдя в ней ничего, «кроме ординарнейшей и притом вральной жвачки».
Кандидат на присуждение первой Нобелевской премии мира (1901), ВВ погиб как воин во время Русско-японской войны, уйдя на дно со взорванным броненосцем «Петропавловск». «СПб ведомости» написали: «Макарова оплакивает вся Россия; Верещагина оплакивает весь мир». #nonfiction #biography #art
На фоне псковского кремля идет запись видеоролика.
Фронтмен: Это были любимые места Пушкина…
Ассистент (перебивает): Не фига подобного — его сюда сослали!
Фронтмен: Тогда так — здесь мы попробовали любимые блюда Пушкина и теперь с полным основанием можем сказать, что он не только великий поэт, но и гастрономический эстет.
Снято.
Фронтмен: Это были любимые места Пушкина…
Ассистент (перебивает): Не фига подобного — его сюда сослали!
Фронтмен: Тогда так — здесь мы попробовали любимые блюда Пушкина и теперь с полным основанием можем сказать, что он не только великий поэт, но и гастрономический эстет.
Снято.
28 июля 2024 года ушла из жизни 93-летняя Эдна О’Брайен, один из последних светочей золотого века ирландской литературы. Филипп Рот считал ее “the most gifted woman now writing fiction in English”.
***
О’Брайен родилась в деревне в графстве Клэр в 1930 году и была младшим ребенком в «большой ирландской семье» (плеоназм, однако). Детство с отцом, пьяницей и игроком, было отмечено “money troubles, drink troubles, all sorts of troubles”. Выучившись на фармацевта, в 1950 году она скоропалительно, против воли семьи, вышла замуж за писателя Эрнеста Геблера, сбежав “from them, to him; from one house of control, to another”.
Писательский путь О’Брайен в литературной bro culture тоже не был усыпан розами: в 1960 году ее первый роман The Country Girls был сожжен на рыночной площади ее родного Скарриффа. Следующие шесть романов О’Брайен в Ирландии тоже были запрещены. Она получала анонимные письма с угрозами, “all malicious”, и ей пришлось перебраться в Лондон. Но в Ирландии, как и в России, надо жить долго. Страна воспылала к бунтарке нежной страстью, осыпав ее наградами, включая Irish PEN lifetime achievement award (2001), Ulysses medal (2006) и Saoi of Aosdána — вручая ей высшую литературную премию Ирландии, президент Майкл Д. Хиггинс назвал ее “fearless teller of truth”. Главный поставщик материала для романов О’Брайен — ее жизнь, но по дорогой цене: “that’s the bargain. Mephistopheles didn’t come, you know. He was already there.”
***
Начнем знакомство с «сезонного» летнего романа. ⚠️О’Брайен пишет откровенно, хлестко и неполиткорректно, не признавая никаких табу, которые со времени написания книги подверглись существенной мутации, e.g. сейчас нетрудно усмотреть расизм и гомофобию в строчках: He’s not a nigger writing about niggers, he’s a fairy writing about fairies.
August Is a Wicked Month. Edna O'Brien, 1965
Совсем недавно Irish, cottage, poor, typical, pink cheeks Эллен ходила на танцы с четками в сумочке, и вот ей 28, два года назад она рассталась с мужем, их семилетний сын проводит август с отцом. Чтобы залатать новую душевную рану, она покупает золотые сандалии через палец и запрещенные добрым католичкам брюки (As children they’d been told all that. And not to cross their knees because it caused Our Lady to blush) и едет на Лазурный берег, дрожа от предвкушения приключения с примесью греха. Любовнику она собирается отправить snappy, happy, I-don’t-give-a-damn-about-you postcard. В общем, сбрасывая старую кожу, поступает как мужчина. Но никакое Средиземноморье не способно вывезти Ирландию из девушки — the great brainwash began in childhood. Slipped in between the catechism advocating chastity for women was the secret message that a man and a man’s body was the true and absolute propitiation.
Море, пальмы, флирт с незнакомцами, предложения «посмотреть гравюры» (btw, современный аналог look at etchings — go for Netflix and chills): что может случиться страшнее, чем слегка обгореть или выйти из бюджета? Но к концу отпуска от прошлой жизни остаются только чайные ложечки. Притворившись summer reading, роман бьет в солнечное сплетение — и дышать не дает: if the days were never to be quite so lustrous-bright again, equally so the nights would not be as black. Or so she liked to think. #fiction #bannedbooks
***
О’Брайен родилась в деревне в графстве Клэр в 1930 году и была младшим ребенком в «большой ирландской семье» (плеоназм, однако). Детство с отцом, пьяницей и игроком, было отмечено “money troubles, drink troubles, all sorts of troubles”. Выучившись на фармацевта, в 1950 году она скоропалительно, против воли семьи, вышла замуж за писателя Эрнеста Геблера, сбежав “from them, to him; from one house of control, to another”.
Писательский путь О’Брайен в литературной bro culture тоже не был усыпан розами: в 1960 году ее первый роман The Country Girls был сожжен на рыночной площади ее родного Скарриффа. Следующие шесть романов О’Брайен в Ирландии тоже были запрещены. Она получала анонимные письма с угрозами, “all malicious”, и ей пришлось перебраться в Лондон. Но в Ирландии, как и в России, надо жить долго. Страна воспылала к бунтарке нежной страстью, осыпав ее наградами, включая Irish PEN lifetime achievement award (2001), Ulysses medal (2006) и Saoi of Aosdána — вручая ей высшую литературную премию Ирландии, президент Майкл Д. Хиггинс назвал ее “fearless teller of truth”. Главный поставщик материала для романов О’Брайен — ее жизнь, но по дорогой цене: “that’s the bargain. Mephistopheles didn’t come, you know. He was already there.”
***
Начнем знакомство с «сезонного» летнего романа. ⚠️О’Брайен пишет откровенно, хлестко и неполиткорректно, не признавая никаких табу, которые со времени написания книги подверглись существенной мутации, e.g. сейчас нетрудно усмотреть расизм и гомофобию в строчках: He’s not a nigger writing about niggers, he’s a fairy writing about fairies.
August Is a Wicked Month. Edna O'Brien, 1965
Совсем недавно Irish, cottage, poor, typical, pink cheeks Эллен ходила на танцы с четками в сумочке, и вот ей 28, два года назад она рассталась с мужем, их семилетний сын проводит август с отцом. Чтобы залатать новую душевную рану, она покупает золотые сандалии через палец и запрещенные добрым католичкам брюки (As children they’d been told all that. And not to cross their knees because it caused Our Lady to blush) и едет на Лазурный берег, дрожа от предвкушения приключения с примесью греха. Любовнику она собирается отправить snappy, happy, I-don’t-give-a-damn-about-you postcard. В общем, сбрасывая старую кожу, поступает как мужчина. Но никакое Средиземноморье не способно вывезти Ирландию из девушки — the great brainwash began in childhood. Slipped in between the catechism advocating chastity for women was the secret message that a man and a man’s body was the true and absolute propitiation.
Море, пальмы, флирт с незнакомцами, предложения «посмотреть гравюры» (btw, современный аналог look at etchings — go for Netflix and chills): что может случиться страшнее, чем слегка обгореть или выйти из бюджета? Но к концу отпуска от прошлой жизни остаются только чайные ложечки. Притворившись summer reading, роман бьет в солнечное сплетение — и дышать не дает: if the days were never to be quite so lustrous-bright again, equally so the nights would not be as black. Or so she liked to think. #fiction #bannedbooks
Проект «Тайны Карениной» на Витебском вокзале, приуроченный к выходу одноименного сериала, создан на основе исследования «Подлинная история Анны Карениной» Павла Басинского. Толстой назван первым героем русского кино: хронику его жизни на протяжении двух лет снимал пионер нашего кинематографа Александр Дранков; о последних днях Толстого Яков Протазанов создал художественный фильм «Уход великого старца» (1912), да и сам Лев Николаевич мечтал написать киносценарий. Правда, аудиоспектакль, совмещенный с прогулкой по интерьерам декадентски прекрасного сооружения, местами смахивает на шоковую психотерапию («а что бы вы сейчас сказали, глядя в глаза близкому человеку, которого предали?»), и в зале с чемоданами нужно включить защитный сарказм, чтобы воспринимать речи о «дискóннекте» и «чудовищной обструкции», которую Анну подвергла «референтная группа». До 30.09.24 #спб
И вот опять! Всемирный день кошек объявляют как-то подозрительно часто…
Кошки обосновались в литературе давно. Они были героями басен Эзопа (c. 620–560 BCE): Venus and the Cat метафорически иллюстрирует невозможность скрыть подлинную сущность. Мораль басни The Mice in Council — легче предложить ввязаться в сомнительную авантюру, чем найти желающего рискнуть, отсюда идиома belling the cat — «взяться за опасное дело».
В начале XIX века братья Гримм записали «криминальную» версию «Стрекозы и Муравья»: когда закончатся припасы на зиму, хозяйственная Мышь будет съедена легкомысленным Котом — “that is the way of the world.”
У трикстера из сказки Puss in Boots (Le Chat Botté) Шарля Перро (1697) есть английский аналог. Неизвестно, был ли кот у реального персонажа по имени Дик Виттингтон, который жил в XIV веке и неоднократно избирался на должность лорда-мэра Лондона, но, по легенде, к славе и богатству его привел именно кот. На Хайгейт-Хилл — там, где удрученный Дик якобы услышал в перезвоне церковных колоколов намек не сдаваться, — бесстрашному мышелову установлен памятник.
Версия о происхождении кошки есть в ветхозаветной легенде: в ответ на мольбы Ноя избавить ковчег от крыс, Бог заставил льва чихнуть и выбросить первую в мире кошку из ноздрей. По другой легенде, мэнкс (Manx cat) опоздал на посадку и лишился хвоста, когда Ной захлопнул дверь.
Один из самых известных литературных котиков — Чеширский кот из Alice’s Adventures in Wonderland Льюиса Кэрролла (1865). Однако выражение grinning like a Cheshire Cat придумал не Кэрролл — оно старше «Алисы» минимум на полвека. Прототипами мурлык из книг Беатрикс Поттер были кошки, жившие в ее сельском доме в Озерном крае. Имена питомцев Поттер — Tom, Tabitha, Miss Moppet, Simpkin и Ginger — «ушли в народ». Правда, с именем Том надо быть осторожным — бедняга, перемазавшись в тесте, превратился в roly-poly pudding и пошел на ужин крысам.
The Cat That Walked by Himself (в переводе кот сменил пол) из Just So Stories Киплинга (1902), “waving his wild tail and walking by his wild lone,” хитроумно доказывает собственную эстетическую ценность, лишенную практического применения — заметно опережая Канта.
Поколения малышей учились читать по хрестоматийному The Cat in the Hat Теодора Гейзеля aka Dr. Seuss, вышедшему в США в 1950-х.
В художественной литературе для взрослых кошки редко выбивались на главные роли: исключения — булгаковский Бегемот из «Мастера и Маргариты», да жуткий персонаж из рассказа Эдгара По “The Black Cat” (1843). Зато в последние десятилетия набирает популярность поджанр детективного романа cat mysteries, где преступления раскрывает детектив-любитель с помощью пушистого ватсона.
Поэтов кошки вдохновляли больше, чем прозаиков. Томас Грей скорбил о безвременно почившем любимце в “Ode on the Death of a Favorite Cat Drowned in a Tub of Gold Fishes” (1748); Джон Китс в “Sonnet to a Cat” (c. 1818) отдал должное потасканному старому коту-астматику, а Уильям Вордсворт (1770–1850) слагал вирши о котенке, игравшем с листьями. Чаще всего цитируются nonsense rhyme “The Owl and the Pussycat” Эдварда Лира (1871) и Old Possum’s Book of Practical Cats (1939) T. С. Элиота.
Многие писатели, включая Элиота, сами держали кошек. Памятник коту по имени Hodge стоит перед лондонским домом Самюэля Джонсона, составителя словаря английского языка (1755). В своих романах Чарльз Диккенс (1812–1870) выводит котов пособниками негодяев, но в жизни он души в них не чаял и хранил лапку своего любимца на рабочем столе. Потомки Snowball, шестипалого кота Эрнеста Хемингуэя (1899–1961), до сих пор живут в его доме-музее во Флориде.
The Cat Encyclopedia: The Definitive Visual Guide, DK
Кошки обосновались в литературе давно. Они были героями басен Эзопа (c. 620–560 BCE): Venus and the Cat метафорически иллюстрирует невозможность скрыть подлинную сущность. Мораль басни The Mice in Council — легче предложить ввязаться в сомнительную авантюру, чем найти желающего рискнуть, отсюда идиома belling the cat — «взяться за опасное дело».
В начале XIX века братья Гримм записали «криминальную» версию «Стрекозы и Муравья»: когда закончатся припасы на зиму, хозяйственная Мышь будет съедена легкомысленным Котом — “that is the way of the world.”
У трикстера из сказки Puss in Boots (Le Chat Botté) Шарля Перро (1697) есть английский аналог. Неизвестно, был ли кот у реального персонажа по имени Дик Виттингтон, который жил в XIV веке и неоднократно избирался на должность лорда-мэра Лондона, но, по легенде, к славе и богатству его привел именно кот. На Хайгейт-Хилл — там, где удрученный Дик якобы услышал в перезвоне церковных колоколов намек не сдаваться, — бесстрашному мышелову установлен памятник.
Версия о происхождении кошки есть в ветхозаветной легенде: в ответ на мольбы Ноя избавить ковчег от крыс, Бог заставил льва чихнуть и выбросить первую в мире кошку из ноздрей. По другой легенде, мэнкс (Manx cat) опоздал на посадку и лишился хвоста, когда Ной захлопнул дверь.
Один из самых известных литературных котиков — Чеширский кот из Alice’s Adventures in Wonderland Льюиса Кэрролла (1865). Однако выражение grinning like a Cheshire Cat придумал не Кэрролл — оно старше «Алисы» минимум на полвека. Прототипами мурлык из книг Беатрикс Поттер были кошки, жившие в ее сельском доме в Озерном крае. Имена питомцев Поттер — Tom, Tabitha, Miss Moppet, Simpkin и Ginger — «ушли в народ». Правда, с именем Том надо быть осторожным — бедняга, перемазавшись в тесте, превратился в roly-poly pudding и пошел на ужин крысам.
The Cat That Walked by Himself (в переводе кот сменил пол) из Just So Stories Киплинга (1902), “waving his wild tail and walking by his wild lone,” хитроумно доказывает собственную эстетическую ценность, лишенную практического применения — заметно опережая Канта.
Поколения малышей учились читать по хрестоматийному The Cat in the Hat Теодора Гейзеля aka Dr. Seuss, вышедшему в США в 1950-х.
В художественной литературе для взрослых кошки редко выбивались на главные роли: исключения — булгаковский Бегемот из «Мастера и Маргариты», да жуткий персонаж из рассказа Эдгара По “The Black Cat” (1843). Зато в последние десятилетия набирает популярность поджанр детективного романа cat mysteries, где преступления раскрывает детектив-любитель с помощью пушистого ватсона.
Поэтов кошки вдохновляли больше, чем прозаиков. Томас Грей скорбил о безвременно почившем любимце в “Ode on the Death of a Favorite Cat Drowned in a Tub of Gold Fishes” (1748); Джон Китс в “Sonnet to a Cat” (c. 1818) отдал должное потасканному старому коту-астматику, а Уильям Вордсворт (1770–1850) слагал вирши о котенке, игравшем с листьями. Чаще всего цитируются nonsense rhyme “The Owl and the Pussycat” Эдварда Лира (1871) и Old Possum’s Book of Practical Cats (1939) T. С. Элиота.
Многие писатели, включая Элиота, сами держали кошек. Памятник коту по имени Hodge стоит перед лондонским домом Самюэля Джонсона, составителя словаря английского языка (1755). В своих романах Чарльз Диккенс (1812–1870) выводит котов пособниками негодяев, но в жизни он души в них не чаял и хранил лапку своего любимца на рабочем столе. Потомки Snowball, шестипалого кота Эрнеста Хемингуэя (1899–1961), до сих пор живут в его доме-музее во Флориде.
The Cat Encyclopedia: The Definitive Visual Guide, DK
Сожгите это немедленно: в штате Юта из школьных библиотек будут изъяты 13 книг, 12 из которых написаны женщинами. На том основании, что они содержат “pornographic or indecent” материалы, под запрет, в частности, попали шесть романов Сары Маас в жанре фэнтези, Oryx and Crake Маргарет Этвуд и Milk and Honey Рупи Каур. От книг, оказавшихся вне закона, надлежит «избавиться легальным образом», т.е. их нельзя продать или раздать. Скорее всего, смущающие неокрепшие умы книги окажутся на помойке, что мало чем отличается от сожжения на костре. Неравнодушные граждане выражают опасения, что грядут темные времена и демократия в опасности. Эх, наивные племянники дяди Сэма, то, что вы еще не знаете, мы уже забыли… #bannedbooks