Есть зрители, которым хоть Шостаковича сыграй, хоть Кондаурову покажи, зациклятся на поиске аллюзий в декорациях и костюмах: эффектный минимализм супрематического толка с прямыми цитатами из Малевича и Ротко, нэпманская тулуз-лотрековщина и коричневые варвары, смахивающие на помолодевших, атлетичных кощеев из советских киносказок. #театр
Трофеи с выставки из серии «байки с моралью»:
Самый востребованный портретист своего времени Валентин Серов (1865-1911) обладал редкой привилегией писать только тех, кого считал нужным: он легко отказывал как обеспеченным обывателям с формулировкой «Потому что вы мне не нравитесь», так и императорской семье после событий 1905 года: «В этом доме я больше не работаю».
***
Художник М. Добужинский как-то сказал мне, что предлагал нескольким поэтам написать стихи, в которых рифмовалось бы слово «воспрещается» со словами «воз, прыщ, яйца», но все отказывались. Для спасения поэтической чести я придумал такую затейливую стихотворную комбинацию:
Возница-мальчик, видом сущий прыщ
(Прыщом младенцу быть не воспрещается),
Взялся перевезти яиц десяток «тыщ».
И что ж! Передавил, садясь на воз, прыщ яйца...
Из каталога «Журнал красивой жизни», Музей русского импрессионизма #москва
Самый востребованный портретист своего времени Валентин Серов (1865-1911) обладал редкой привилегией писать только тех, кого считал нужным: он легко отказывал как обеспеченным обывателям с формулировкой «Потому что вы мне не нравитесь», так и императорской семье после событий 1905 года: «В этом доме я больше не работаю».
***
Художник М. Добужинский как-то сказал мне, что предлагал нескольким поэтам написать стихи, в которых рифмовалось бы слово «воспрещается» со словами «воз, прыщ, яйца», но все отказывались. Для спасения поэтической чести я придумал такую затейливую стихотворную комбинацию:
Возница-мальчик, видом сущий прыщ
(Прыщом младенцу быть не воспрещается),
Взялся перевезти яиц десяток «тыщ».
И что ж! Передавил, садясь на воз, прыщ яйца...
Из каталога «Журнал красивой жизни», Музей русского импрессионизма #москва
Неожиданное открытие, которое мы сделали в книжном «Серовин и Коров» — серия книг «Сказки в стиле великих художников»издательства Voicebook. Небанальная визуальная интерпретация знакомых до зубовного скрежета сюжетов поможет воспитать маленького любителя искусства — хотя бы в себе.
Знаки ненасильственного сопротивления не обязательно вербальны: в оккупированной Норвегии студенты цепляли канцелярские скрепки за лацканы пиджаков, в верхнем кармане у них могла торчать деревянная спичка головкой кверху, а некоторые прикрепляли к пиджаку горошинку: скрепка – объединение против нацистов, спичка – знак «пламенной» ненависти к нацистам, а норвежское слово erter (‘горошек’) означает «дразнить».
Когда в 2020–2021 годах массовые белорусские протесты были жестоко подавлены, изображения и даже упоминания бело-красно-белого белорусского флага запретили. Тогда один житель Минска повесил на окно большой лист бумаги таким образом, чтобы с улицы можно было прочитать текст «Шардоне – Мерло – Рислинг». А другой минчанин написал на окне: «Деникин – Буденный – Колчак».
«Эзопов язык в русской литературе (современный период)». Лев Лосев, 2024
Когда в 2020–2021 годах массовые белорусские протесты были жестоко подавлены, изображения и даже упоминания бело-красно-белого белорусского флага запретили. Тогда один житель Минска повесил на окно большой лист бумаги таким образом, чтобы с улицы можно было прочитать текст «Шардоне – Мерло – Рислинг». А другой минчанин написал на окне: «Деникин – Буденный – Колчак».
«Эзопов язык в русской литературе (современный период)». Лев Лосев, 2024
Мир книг и автографов в «Столице и усадьбе», 2024
Первый российский глянец (1913 - 1917) был создан по образцу британских журналов Country Style и Tatler и адресован состоятельной публике — как аристократической, так и стремящейся приблизиться. Опубликованное в первом номере обращение издателя Владимира Крымова гласило: «Красивая жизнь доступна не всем, но она все-таки существует. Хотелось бы подчеркнуть красивое в настоящем. Эту задачу ставит себе редакция. Всякая политика, партийность, классовая рознь будут абсолютно чужды журналу». В ноябре 1913 года канцелярия градоначальника выдала разрешение на выпуск журнала с разделами: очерки современной жизни и прошлого; спорт, охота; коллекционирование; искусство и критика; хроника и отчеты о новых книгах и выставках; спортивная жизнь и охота; обзоры балов и приемов. Модный в декадентской среде депрессивный дух уже надоел читательской публике — журнал был обречен на успех. Аудитория «Столицы и усадьбы» быстро росла, несмотря на высокую цену номера; в конце концов журнал начала выписывать сама императрица Александра Фёдоровна.
Параллельно Крымов издавал и собственные сочинения, где «близко соседствовали внешняя литературная умелость, некоторый сатирический дар и отсутствие чувства меры и вкуса». Литературная и издательская деятельность не мешала масштабной бизнес-составляющей: «красочен Крымов был как делец, умел деньги делать из воздуха, был очень богат и чудовищно скуп». С началом WWI он стал эксклюзивным поставщиком американских «Паккардов» для гражданских и военных нужд: считается, что в этом деле ему помогли Великий князь Андрей Владимирович и Матильда Кшесинская. После Февральской революции, когда во всей России царило всенародное ликование, Крымов оказался «единственным провидцем»: весь свой капитал быстро перевел в Швецию, а сам с женой выехал из страны. Покинуть Россию тогда можно было лишь в восточном направлении, и он в первом классе сибирского экспресса пересек всю Сибирь и через Японию, не торопясь,
отправился в кругосветное путешествие и только в 1920 году прибыл в Европу — в Берлин. После прихода к власти нацистов Крымов так же провидчески быстро переехал во Францию, купив роскошную виллу под Парижем. В преклонном возрасте он пришел к умозаключению: «В юности, в молодости, я хотел, чтобы жизнь была прекрасна. Потом примирился на том, чтобы она была только хорошей... А теперь — научили революции и войны — я согласен, чтобы она была только удовлетворительной».
Первый российский глянец (1913 - 1917) был создан по образцу британских журналов Country Style и Tatler и адресован состоятельной публике — как аристократической, так и стремящейся приблизиться. Опубликованное в первом номере обращение издателя Владимира Крымова гласило: «Красивая жизнь доступна не всем, но она все-таки существует. Хотелось бы подчеркнуть красивое в настоящем. Эту задачу ставит себе редакция. Всякая политика, партийность, классовая рознь будут абсолютно чужды журналу». В ноябре 1913 года канцелярия градоначальника выдала разрешение на выпуск журнала с разделами: очерки современной жизни и прошлого; спорт, охота; коллекционирование; искусство и критика; хроника и отчеты о новых книгах и выставках; спортивная жизнь и охота; обзоры балов и приемов. Модный в декадентской среде депрессивный дух уже надоел читательской публике — журнал был обречен на успех. Аудитория «Столицы и усадьбы» быстро росла, несмотря на высокую цену номера; в конце концов журнал начала выписывать сама императрица Александра Фёдоровна.
Параллельно Крымов издавал и собственные сочинения, где «близко соседствовали внешняя литературная умелость, некоторый сатирический дар и отсутствие чувства меры и вкуса». Литературная и издательская деятельность не мешала масштабной бизнес-составляющей: «красочен Крымов был как делец, умел деньги делать из воздуха, был очень богат и чудовищно скуп». С началом WWI он стал эксклюзивным поставщиком американских «Паккардов» для гражданских и военных нужд: считается, что в этом деле ему помогли Великий князь Андрей Владимирович и Матильда Кшесинская. После Февральской революции, когда во всей России царило всенародное ликование, Крымов оказался «единственным провидцем»: весь свой капитал быстро перевел в Швецию, а сам с женой выехал из страны. Покинуть Россию тогда можно было лишь в восточном направлении, и он в первом классе сибирского экспресса пересек всю Сибирь и через Японию, не торопясь,
отправился в кругосветное путешествие и только в 1920 году прибыл в Европу — в Берлин. После прихода к власти нацистов Крымов так же провидчески быстро переехал во Францию, купив роскошную виллу под Парижем. В преклонном возрасте он пришел к умозаключению: «В юности, в молодости, я хотел, чтобы жизнь была прекрасна. Потом примирился на том, чтобы она была только хорошей... А теперь — научили революции и войны — я согласен, чтобы она была только удовлетворительной».
В «Столице и усадьбе» исправно освещали темы, волновавшие людей со средствами:
…Меньше всех путешествуем мы, русские. Иногда мы ездим, но почти никогда не путешествуем! Мы ездим в Крым, в Карлсбад, Ниццу, но не ездим «путешествовать». Тем более заслуживают внимания те русские, у которых является желание и решимость последовать примеру англичан. У нас часто слышишь: «Зачем ездить путешествовать заграницу, когда мы так мало знаем еще свою Россию». Так говорят и не едут ни по России, ни заграницу.
N° 11 (1914)
***
Журнал последовательно игнорировал изменения в политической ситуации, сохраняя у читателей чувство устойчивости мира и поступательности прогресса:
Наш журнал, по своей программе, по своему девизу «красивая жизнь», не должен, кажется нам, ни в чем отступать от прежнего содержания. Мы можем дополнить его только иллюстрациями некоторых новых величественных красивых черт русской жизни, вдруг проявившихся среди общего подъема. N° 16-17 (1914)
— Чем больше дает культура, тем больше хочется! Сажусь вчера в автомобиль, беру в руки трубку для зажигания папирос и хочу разговаривать, когда вспомнил, что это не телефон, и что телефона в автомобиле нет, стало как-то обидно за культуру: вот еще и не дошли до этого, а, между тем, самое свободное время разговаривать по телефону, когда едешь в автомобиле...
Все засмеялись.
Nº16-17 (1914)
А вот вы заметьте другое явление: до сих пор в Англии и Америке знали русский балет, русскую водку, кнут, слышали немного о русском казаке, о самоваре... А теперь заинтересовались вдруг русской душой: явился спрос на нашу литературу...
Nº 28 (1915)
Правда, об уровне понимания европейцами русской культуры говорит описание торжественного заседания в Сорбонне, посвященного памяти Толстого: «Особенно слабо было русское отделение концерта, представленное пением малороссийского хора и игрой оркестра балалаечников... После этой музыки и пения говорил речь Анатоль Франс. Разумеется, оратор уделил несколько комплиментов русским участникам концерта и с похвалой отозвался о том, как они исполняли les nobles chansons de la Russie révolutionnaire et héroïque. Если принять во внимание, что русские участники концерта пели: «ни цы-цы, ни-гу-гу, ах, ничего не говори», то легко догадаться, что этот комплимент Анатоля Франса мог подействовать довольно увеселительно...» N° 38-39 (1915)
***
В журнале рассказывали о тогдашних рекламных кунштюках, e.g. к сонникам или книгам по черной магии — белиберде, рассчитанной на наивных людей, — в придачу могли выдавать штемпель, переносную пуговицу для брюк и самоучитель английского языка, и, конечно же, печатали стихи:
У моей знакомой Сони
Есть Тальони
В медальоне
На груди!
Ну, а рядом с той Тальони,
В том же самом медальоне
На груди,
У милой Сони,
Ту Тальони заслоня,
Помещен недавно — я!
— Почему?
— Потому!
N° 46 (1915)
***
Совсем не утратил актуальности фрагмент из «бесхитростно-порнографической» поэмы Тургенева «Поп» (впрочем, «столичных немцев» с тех пор заметно поубавилось):
Вокруг меня все жил народ известный:
Столичных немцев цвет и сок. Во мне
При виде каждой рожи глупо-честной
Кипела желчь. Как русский - не вполне
Люблю я честность...
N° 89-90 (1917)
…Меньше всех путешествуем мы, русские. Иногда мы ездим, но почти никогда не путешествуем! Мы ездим в Крым, в Карлсбад, Ниццу, но не ездим «путешествовать». Тем более заслуживают внимания те русские, у которых является желание и решимость последовать примеру англичан. У нас часто слышишь: «Зачем ездить путешествовать заграницу, когда мы так мало знаем еще свою Россию». Так говорят и не едут ни по России, ни заграницу.
N° 11 (1914)
***
Журнал последовательно игнорировал изменения в политической ситуации, сохраняя у читателей чувство устойчивости мира и поступательности прогресса:
Наш журнал, по своей программе, по своему девизу «красивая жизнь», не должен, кажется нам, ни в чем отступать от прежнего содержания. Мы можем дополнить его только иллюстрациями некоторых новых величественных красивых черт русской жизни, вдруг проявившихся среди общего подъема. N° 16-17 (1914)
— Чем больше дает культура, тем больше хочется! Сажусь вчера в автомобиль, беру в руки трубку для зажигания папирос и хочу разговаривать, когда вспомнил, что это не телефон, и что телефона в автомобиле нет, стало как-то обидно за культуру: вот еще и не дошли до этого, а, между тем, самое свободное время разговаривать по телефону, когда едешь в автомобиле...
Все засмеялись.
Nº16-17 (1914)
А вот вы заметьте другое явление: до сих пор в Англии и Америке знали русский балет, русскую водку, кнут, слышали немного о русском казаке, о самоваре... А теперь заинтересовались вдруг русской душой: явился спрос на нашу литературу...
Nº 28 (1915)
Правда, об уровне понимания европейцами русской культуры говорит описание торжественного заседания в Сорбонне, посвященного памяти Толстого: «Особенно слабо было русское отделение концерта, представленное пением малороссийского хора и игрой оркестра балалаечников... После этой музыки и пения говорил речь Анатоль Франс. Разумеется, оратор уделил несколько комплиментов русским участникам концерта и с похвалой отозвался о том, как они исполняли les nobles chansons de la Russie révolutionnaire et héroïque. Если принять во внимание, что русские участники концерта пели: «ни цы-цы, ни-гу-гу, ах, ничего не говори», то легко догадаться, что этот комплимент Анатоля Франса мог подействовать довольно увеселительно...» N° 38-39 (1915)
***
В журнале рассказывали о тогдашних рекламных кунштюках, e.g. к сонникам или книгам по черной магии — белиберде, рассчитанной на наивных людей, — в придачу могли выдавать штемпель, переносную пуговицу для брюк и самоучитель английского языка, и, конечно же, печатали стихи:
У моей знакомой Сони
Есть Тальони
В медальоне
На груди!
Ну, а рядом с той Тальони,
В том же самом медальоне
На груди,
У милой Сони,
Ту Тальони заслоня,
Помещен недавно — я!
— Почему?
— Потому!
N° 46 (1915)
***
Совсем не утратил актуальности фрагмент из «бесхитростно-порнографической» поэмы Тургенева «Поп» (впрочем, «столичных немцев» с тех пор заметно поубавилось):
Вокруг меня все жил народ известный:
Столичных немцев цвет и сок. Во мне
При виде каждой рожи глупо-честной
Кипела желчь. Как русский - не вполне
Люблю я честность...
N° 89-90 (1917)
В «Столице и усадьбе» не только сплетничали о балах и нарядах (куда ж без них), но и печатали «серьезные» статьи: «Вышла ли книга из моды? (…не правда, что книгу теперь не читают - вернее, слишком много книг, которые напрасно печатаются); «Искусство и деньги» (художник явственно приобретает типические черты пролетария, картина же становится предметом все большей наживы и безумно возрастающей роскоши); «Тайны антикваров» (подделок развелось столько, что на этой почве и создался новейший из анекдотов, как один из таких parvenus, показывая своему гостю только что приобретенные раритеты, гордо заявляет: — Это настоящий имитасион!).
На страницах журнала много говорили о Пушкине и разбирали достоинства иллюстраций к его произведениям:
На рисунке Шарлеманя «Онегин и Татьяна чрезвычайно безобразны. У нее верхняя губа и нос почти одинаковой высоты, а он похож на помощника присяжного поверенного из “бойких” или на начинающего провинциального актера-любовника. Лицо у него такое сердитое, что, когда он уверяет Татьяну в бесполезности ее совершенств, представленных здесь весьма слабо, вам становится немного жутко: а вдруг он забудет, что следует дальше по Пушкину, и хватит ее сгоряча всей пятерней!»
Еще хуже рисунок Я.А. Исакова, где «Татьяна сидит на скамье, склонив набок какой-то круглый предмет неопределенных очертаний, который, по капризу художника, должен заменять ей голову. Онегин представлен громадной черной тенью пугающего, погребального вида, тягостное впечатление которого усугубляется огромным цилиндром такого фасона, каким отличаются факельщики, конвоирующие к месту последнего успокоения мертвецов инославных и иноверных исповеданий».
«Отвратительные вещи появились в дешевых народных и учебных изданиях сочинений Пушкина. Они еще тем отвратительнее, что предназначены воспитывать вкус детей и простого народа, каковое назначение исполняют уже добрую четверть века, расходясь в огромном числе экземпляров.
В одном из таких “полных собраний” Онегин театрально-вампучного образца стоит перед Татьяной, грозно тыча указательным перстом в ее письмо, которое художник счел нужным положить ему в карман, когда он отправлялся на свиданье. Это усиливает значение слов героя: “вы ко мне писали, не отпирайтесь...” Холодность же Онегина к Татьяне подчеркивается исключительным ее безобразием: фигура у нее деревянная, талия коровья, а рот кривой. “Ой рожа, ой страшная рожа”...» N° 56 (1916)
Для чего же изображать царя Салтана и других героев милой сказки непременно с полупьяными хамскими физиономиями? Зачем представлять старую Русь какою-то юдолью сплошного безобразия и непроходимой глупости? Эти дурацкие жесты, эти бессмысленные, узкие глаза, эти вздернутые, плоские, по всему лицу разъехавшиеся носы... Боярин представлен дьячком из малороссийской комедии репертуара Кропивницкого, боярыня — нетрезвой чухонкой-стряпухой, народ — оголтелая толпа идиотов. N° 76 (1917)
На страницах журнала много говорили о Пушкине и разбирали достоинства иллюстраций к его произведениям:
На рисунке Шарлеманя «Онегин и Татьяна чрезвычайно безобразны. У нее верхняя губа и нос почти одинаковой высоты, а он похож на помощника присяжного поверенного из “бойких” или на начинающего провинциального актера-любовника. Лицо у него такое сердитое, что, когда он уверяет Татьяну в бесполезности ее совершенств, представленных здесь весьма слабо, вам становится немного жутко: а вдруг он забудет, что следует дальше по Пушкину, и хватит ее сгоряча всей пятерней!»
Еще хуже рисунок Я.А. Исакова, где «Татьяна сидит на скамье, склонив набок какой-то круглый предмет неопределенных очертаний, который, по капризу художника, должен заменять ей голову. Онегин представлен громадной черной тенью пугающего, погребального вида, тягостное впечатление которого усугубляется огромным цилиндром такого фасона, каким отличаются факельщики, конвоирующие к месту последнего успокоения мертвецов инославных и иноверных исповеданий».
«Отвратительные вещи появились в дешевых народных и учебных изданиях сочинений Пушкина. Они еще тем отвратительнее, что предназначены воспитывать вкус детей и простого народа, каковое назначение исполняют уже добрую четверть века, расходясь в огромном числе экземпляров.
В одном из таких “полных собраний” Онегин театрально-вампучного образца стоит перед Татьяной, грозно тыча указательным перстом в ее письмо, которое художник счел нужным положить ему в карман, когда он отправлялся на свиданье. Это усиливает значение слов героя: “вы ко мне писали, не отпирайтесь...” Холодность же Онегина к Татьяне подчеркивается исключительным ее безобразием: фигура у нее деревянная, талия коровья, а рот кривой. “Ой рожа, ой страшная рожа”...» N° 56 (1916)
Для чего же изображать царя Салтана и других героев милой сказки непременно с полупьяными хамскими физиономиями? Зачем представлять старую Русь какою-то юдолью сплошного безобразия и непроходимой глупости? Эти дурацкие жесты, эти бессмысленные, узкие глаза, эти вздернутые, плоские, по всему лицу разъехавшиеся носы... Боярин представлен дьячком из малороссийской комедии репертуара Кропивницкого, боярыня — нетрезвой чухонкой-стряпухой, народ — оголтелая толпа идиотов. N° 76 (1917)