The Gentleman From Peru. André Aciman, 2024
Толстые книги, пишет Александр Генис, легко заподозрить в нарциссизме, самомнении, литературной неопрятности. Если к последнему Асиману и возникнут вопросы, то явно не к толщине — читается за один вечер. Мои субъективные симпатии Асиман завоевал, как минимум, по трем пунктам: 1) за любовь к Италии; 2) за мемуары Out of Egypt; 3) за то, что в прошлой жизни в метро и Новой Голландии все подряд открыто зачитывались Call Me by Your Name, не чуя, какой страшной угрозе подвергаются их морально-нравственные устои. Свежая новелла не о запретной в РФ страсти, но тоже об оглушительном чувстве — it was more than just love, or maybe it was something else, — распознав которое завистливые боги смеются, хотя и иначе, чем у Джека Лондона.
***
Из-за непредвиденной (?) поломки яхты восемь молодых американцев застревают в отеле на юге Италии, где знакомятся с загадочным пожилым джентльменом из дремучего Перу, который исцеляет наложением рук и знает об их прошлом то, что было скрыто от них самих. Завяжется непростой разговор: дано ли людям быть довольными тем, кто они есть (some pretend to, others try hard to fool themselves, but no one likes who they truly are, except in spurts)? Что если большинство живут не своей жизнью, продолжая снова и снова делать неправильный выбор? Вдруг путешествие сквозь время возможно и незначительная деталь, вроде аромата диковинного растения, разбередит даже не память, а лимбическую систему? Что помогает коротать столетия перерождений до встречи со «своим» человеком? Вино, теннис, камерная музыка…
Это другой, непривычный Асиман, но Италия по-прежнему bella. #fiction
Толстые книги, пишет Александр Генис, легко заподозрить в нарциссизме, самомнении, литературной неопрятности. Если к последнему Асиману и возникнут вопросы, то явно не к толщине — читается за один вечер. Мои субъективные симпатии Асиман завоевал, как минимум, по трем пунктам: 1) за любовь к Италии; 2) за мемуары Out of Egypt; 3) за то, что в прошлой жизни в метро и Новой Голландии все подряд открыто зачитывались Call Me by Your Name, не чуя, какой страшной угрозе подвергаются их морально-нравственные устои. Свежая новелла не о запретной в РФ страсти, но тоже об оглушительном чувстве — it was more than just love, or maybe it was something else, — распознав которое завистливые боги смеются, хотя и иначе, чем у Джека Лондона.
***
Из-за непредвиденной (?) поломки яхты восемь молодых американцев застревают в отеле на юге Италии, где знакомятся с загадочным пожилым джентльменом из дремучего Перу, который исцеляет наложением рук и знает об их прошлом то, что было скрыто от них самих. Завяжется непростой разговор: дано ли людям быть довольными тем, кто они есть (some pretend to, others try hard to fool themselves, but no one likes who they truly are, except in spurts)? Что если большинство живут не своей жизнью, продолжая снова и снова делать неправильный выбор? Вдруг путешествие сквозь время возможно и незначительная деталь, вроде аромата диковинного растения, разбередит даже не память, а лимбическую систему? Что помогает коротать столетия перерождений до встречи со «своим» человеком? Вино, теннис, камерная музыка…
Это другой, непривычный Асиман, но Италия по-прежнему bella. #fiction
История человечества в двух скульптурах
«Требуем мира», Вера Мухина, 1950, Музеон
«Дети — жертвы пороков взрослых», Михаил Шемякин, 2001, Болотная площадь #москва
«Требуем мира», Вера Мухина, 1950, Музеон
«Дети — жертвы пороков взрослых», Михаил Шемякин, 2001, Болотная площадь #москва
Горящие огни. Белла Шагал, 1939
В современном Витебске почти ничего не сохранилось от города начала века, который Репин сравнивал с Толедо по красоте архитектуры (был расточителен и на гнев, и на похвалу). После WWII было разрушено больше 90% зданий и почти не осталось евреев, поэтому мемуары читаются как подробная энциклопедия сгинувшего герметичного быта, где строго чтут дни траура, вроде годовщин разрушения Храма, шумно отмечают праздники — Ханука, Пурим, — а к Пасхе переклеивают обои, жгут квасное, чтобы дрожжевое не осквернило мацу (до чего же противны некошерные блюда) и ссылают православную прислугу в погреб.
Белла была младшей дочерью в большой семье владельца ювелирных магазинов — «небось даже котом лучше быть, чем девчонкой-недомерком, которую всегда шпыняют». Она заканчивала каждый класс гимназии с золотой медалью (братья учились у ребе и не могли мечтать о светской школе), глотала книгу за книгой, людей чуралась, как чертей, и много мечтала. Встреча с бедным художником Марком Шагалом перевернет ее жизнь: «Мне казалось, что настоящий художник должен открывать и дарить людям вместе со своими творениями свое сердце. Но из тех, кто мне встречался, ни один и пылинки не мог сдвинуть. Каждый души не чаял в себе самом и собой любовался: "Поглядите, каков я!" Этот же, чей образ гонится за мной, похож на блуждающую звезду. Она неуловима. То просияет пронзительно-холодным светом, то затуманится и скроется из виду. А имя! Носить такое имя! Как перезвон колоколов!»
***
Читатель знает, что этот мир обречен, знает и Белла, когда пишет свои воспоминания, но еще не догадывается о масштабах катастрофы. Шагалам суждено навсегда покинуть любимый Витебск, который в свое время казался Белле «конечной точкой мира», и Марк напишет:
Отечество мое — в моей душе.
Вы поняли?
Вхожу в нее без визы.
P.S. Лет десять назад в почти необитаемом со времен WWII краковском гетто нам довелось заглянуть в ярко освещенное окошко дома, где ортодоксы отмечали шабат. В памяти остался snapshot: женщины в белых косынках подают на стол, мужчины в огромных черных меховых шапках (в 30-градусную жару!) раскачиваются в такт молитве…
#memoir
В современном Витебске почти ничего не сохранилось от города начала века, который Репин сравнивал с Толедо по красоте архитектуры (был расточителен и на гнев, и на похвалу). После WWII было разрушено больше 90% зданий и почти не осталось евреев, поэтому мемуары читаются как подробная энциклопедия сгинувшего герметичного быта, где строго чтут дни траура, вроде годовщин разрушения Храма, шумно отмечают праздники — Ханука, Пурим, — а к Пасхе переклеивают обои, жгут квасное, чтобы дрожжевое не осквернило мацу (до чего же противны некошерные блюда) и ссылают православную прислугу в погреб.
Белла была младшей дочерью в большой семье владельца ювелирных магазинов — «небось даже котом лучше быть, чем девчонкой-недомерком, которую всегда шпыняют». Она заканчивала каждый класс гимназии с золотой медалью (братья учились у ребе и не могли мечтать о светской школе), глотала книгу за книгой, людей чуралась, как чертей, и много мечтала. Встреча с бедным художником Марком Шагалом перевернет ее жизнь: «Мне казалось, что настоящий художник должен открывать и дарить людям вместе со своими творениями свое сердце. Но из тех, кто мне встречался, ни один и пылинки не мог сдвинуть. Каждый души не чаял в себе самом и собой любовался: "Поглядите, каков я!" Этот же, чей образ гонится за мной, похож на блуждающую звезду. Она неуловима. То просияет пронзительно-холодным светом, то затуманится и скроется из виду. А имя! Носить такое имя! Как перезвон колоколов!»
***
Читатель знает, что этот мир обречен, знает и Белла, когда пишет свои воспоминания, но еще не догадывается о масштабах катастрофы. Шагалам суждено навсегда покинуть любимый Витебск, который в свое время казался Белле «конечной точкой мира», и Марк напишет:
Отечество мое — в моей душе.
Вы поняли?
Вхожу в нее без визы.
P.S. Лет десять назад в почти необитаемом со времен WWII краковском гетто нам довелось заглянуть в ярко освещенное окошко дома, где ортодоксы отмечали шабат. В памяти остался snapshot: женщины в белых косынках подают на стол, мужчины в огромных черных меховых шапках (в 30-градусную жару!) раскачиваются в такт молитве…
#memoir
Если в сказках любовные перипетии заканчиваются свадьбой, то войны в образах государственной пропаганды — победой/ почетным поражением. Ни то, ни другое действительности не соответствует.
За дверью поджидают призраки. Драма немецкой семьи в послевоенной Германии. Флориан Хубер, 2017, пер. 2023
Атмосфера 50-х годов в Германии – кладбищенская тишина над могилами миллионов жертв, в том числе и собственных. Забвение стало гражданской добродетелью. Одобряемый образ эпохи: «моторизованный бидермайер», Kinder, Küche, Kirche, Petticoat & Kidney Table. Но в семейном кругу блюсти заговор молчания было гораздо труднее: одиннадцать миллионов немецких военнопленных считались погибшими или пропавшими без вести; тридцать миллионов человек были разлучены друг с другом, каждый четвертый разыскивал близких.
Война превратила Германию в страну одиноких женщин, но их словно не замечали. Сами же они не хотели признавать, что делили ложе с преступниками и были соучастницами, воспитывая детей в вере в отца — «хорошего национал-социалиста». Процветали Onkelehe — «дикие браки» военных вдов, не оформленные официально, чтобы сохранить пенсию по потере кормильца, — и Bratkartoffelverhältnis, «отношения с жареной картошкой» — связи «веселых вдов» с постоянно меняющимися «дяденьками».
В Западной Германии студенты юрфаков отказывались специализироваться на семейном праве из-за положения новой конституции 1949 года: «Мужчины и женщины равноправны», вызвавшего сопротивление консервативных правящих кругов и женщин, желавших сохранения традиций. Только в 1957 году был принят Закон о равноправии, и женщине уже не требовалось разрешения супруга на открытие банковского счета, получение водительских прав или на распоряжение собственным имуществом. Муж терял право расторгать договоры жены с ее работодателем.
«Естественному порядку брака», закрепленному законодательством с кайзеровских времен, пришел конец — приходилось привыкать жить в собственном доме по чужим законам. Соотношение сил в браке изменилось в пользу женщин, в то время как большинство мужчин на войне были вовсе не героями, а пушечным мясом. Родина, ради которой солдаты вермахта рисковали жизнью, не испытывала к ним никакой благодарности. К чувству утраты внутреннего отечества и общественному презрению часто добавлялось непонимание в семье. Дети не желали знать отцов, нетрудоспособные отцы объедали собственных детей, молодежь мечтала уехать. Многие мужчины закончили дни в сумасшедшем доме, либо стали садистами, муштрующими отпрысков согласно «Десяти заповедям парашютиста», — дети часто завидовали сверстникам, чьи отцы не вернулись. Согласно доктрине немецкой психиатрии, ни фронт, ни плен не могли быть причиной душевных расстройств. Подобная трактовка приобрела политическое значение, когда встал вопрос о социальной компенсации тревожных состояний. Тогдашний догмат гласил, что сопротивляемость человеческой души по отношению к внешним переживаниям является почти безграничной. То же относилось и детской психике. Никто не задавал вопросов о том, как переживание насилия, вид мертвых людей и потеря отца действовали на детей, родившихся после 1935 года. Молодых мучила потребность дистанцироваться от старшего поколения — хотя бы и насильственно. Они протестовали против культуры запретов, авторитаризма и чугунного солдатского наследия отцов. Многие были подчеркнуто аполитичны — эту субкультуру позднее назовут бунтом перед бунтом.
Вопрос об ответственности каждого отдельного человека был вытеснен из поля зрения общества без осмысления причин и последствий войны. Борцов Сопротивления большинство населения в первые послевоенные годы считало изменниками отечества. Усилия союзников по денацификации оказались тщетны: уже в 1951 возникла угроза неонацизма, и лишь в 1952 немецкий суд впервые объявил Третий рейх неправовым государством, а сопротивление Гитлеру назвал актом любви к родине.
Мене, текел, фарес. #nonfiction #history #WWII #germany
За дверью поджидают призраки. Драма немецкой семьи в послевоенной Германии. Флориан Хубер, 2017, пер. 2023
Атмосфера 50-х годов в Германии – кладбищенская тишина над могилами миллионов жертв, в том числе и собственных. Забвение стало гражданской добродетелью. Одобряемый образ эпохи: «моторизованный бидермайер», Kinder, Küche, Kirche, Petticoat & Kidney Table. Но в семейном кругу блюсти заговор молчания было гораздо труднее: одиннадцать миллионов немецких военнопленных считались погибшими или пропавшими без вести; тридцать миллионов человек были разлучены друг с другом, каждый четвертый разыскивал близких.
Война превратила Германию в страну одиноких женщин, но их словно не замечали. Сами же они не хотели признавать, что делили ложе с преступниками и были соучастницами, воспитывая детей в вере в отца — «хорошего национал-социалиста». Процветали Onkelehe — «дикие браки» военных вдов, не оформленные официально, чтобы сохранить пенсию по потере кормильца, — и Bratkartoffelverhältnis, «отношения с жареной картошкой» — связи «веселых вдов» с постоянно меняющимися «дяденьками».
В Западной Германии студенты юрфаков отказывались специализироваться на семейном праве из-за положения новой конституции 1949 года: «Мужчины и женщины равноправны», вызвавшего сопротивление консервативных правящих кругов и женщин, желавших сохранения традиций. Только в 1957 году был принят Закон о равноправии, и женщине уже не требовалось разрешения супруга на открытие банковского счета, получение водительских прав или на распоряжение собственным имуществом. Муж терял право расторгать договоры жены с ее работодателем.
«Естественному порядку брака», закрепленному законодательством с кайзеровских времен, пришел конец — приходилось привыкать жить в собственном доме по чужим законам. Соотношение сил в браке изменилось в пользу женщин, в то время как большинство мужчин на войне были вовсе не героями, а пушечным мясом. Родина, ради которой солдаты вермахта рисковали жизнью, не испытывала к ним никакой благодарности. К чувству утраты внутреннего отечества и общественному презрению часто добавлялось непонимание в семье. Дети не желали знать отцов, нетрудоспособные отцы объедали собственных детей, молодежь мечтала уехать. Многие мужчины закончили дни в сумасшедшем доме, либо стали садистами, муштрующими отпрысков согласно «Десяти заповедям парашютиста», — дети часто завидовали сверстникам, чьи отцы не вернулись. Согласно доктрине немецкой психиатрии, ни фронт, ни плен не могли быть причиной душевных расстройств. Подобная трактовка приобрела политическое значение, когда встал вопрос о социальной компенсации тревожных состояний. Тогдашний догмат гласил, что сопротивляемость человеческой души по отношению к внешним переживаниям является почти безграничной. То же относилось и детской психике. Никто не задавал вопросов о том, как переживание насилия, вид мертвых людей и потеря отца действовали на детей, родившихся после 1935 года. Молодых мучила потребность дистанцироваться от старшего поколения — хотя бы и насильственно. Они протестовали против культуры запретов, авторитаризма и чугунного солдатского наследия отцов. Многие были подчеркнуто аполитичны — эту субкультуру позднее назовут бунтом перед бунтом.
Вопрос об ответственности каждого отдельного человека был вытеснен из поля зрения общества без осмысления причин и последствий войны. Борцов Сопротивления большинство населения в первые послевоенные годы считало изменниками отечества. Усилия союзников по денацификации оказались тщетны: уже в 1951 возникла угроза неонацизма, и лишь в 1952 немецкий суд впервые объявил Третий рейх неправовым государством, а сопротивление Гитлеру назвал актом любви к родине.
Мене, текел, фарес. #nonfiction #history #WWII #germany
Есть зрители, которым хоть Шостаковича сыграй, хоть Кондаурову покажи, зациклятся на поиске аллюзий в декорациях и костюмах: эффектный минимализм супрематического толка с прямыми цитатами из Малевича и Ротко, нэпманская тулуз-лотрековщина и коричневые варвары, смахивающие на помолодевших, атлетичных кощеев из советских киносказок. #театр
Трофеи с выставки из серии «байки с моралью»:
Самый востребованный портретист своего времени Валентин Серов (1865-1911) обладал редкой привилегией писать только тех, кого считал нужным: он легко отказывал как обеспеченным обывателям с формулировкой «Потому что вы мне не нравитесь», так и императорской семье после событий 1905 года: «В этом доме я больше не работаю».
***
Художник М. Добужинский как-то сказал мне, что предлагал нескольким поэтам написать стихи, в которых рифмовалось бы слово «воспрещается» со словами «воз, прыщ, яйца», но все отказывались. Для спасения поэтической чести я придумал такую затейливую стихотворную комбинацию:
Возница-мальчик, видом сущий прыщ
(Прыщом младенцу быть не воспрещается),
Взялся перевезти яиц десяток «тыщ».
И что ж! Передавил, садясь на воз, прыщ яйца...
Из каталога «Журнал красивой жизни», Музей русского импрессионизма #москва
Самый востребованный портретист своего времени Валентин Серов (1865-1911) обладал редкой привилегией писать только тех, кого считал нужным: он легко отказывал как обеспеченным обывателям с формулировкой «Потому что вы мне не нравитесь», так и императорской семье после событий 1905 года: «В этом доме я больше не работаю».
***
Художник М. Добужинский как-то сказал мне, что предлагал нескольким поэтам написать стихи, в которых рифмовалось бы слово «воспрещается» со словами «воз, прыщ, яйца», но все отказывались. Для спасения поэтической чести я придумал такую затейливую стихотворную комбинацию:
Возница-мальчик, видом сущий прыщ
(Прыщом младенцу быть не воспрещается),
Взялся перевезти яиц десяток «тыщ».
И что ж! Передавил, садясь на воз, прыщ яйца...
Из каталога «Журнал красивой жизни», Музей русского импрессионизма #москва
Неожиданное открытие, которое мы сделали в книжном «Серовин и Коров» — серия книг «Сказки в стиле великих художников»издательства Voicebook. Небанальная визуальная интерпретация знакомых до зубовного скрежета сюжетов поможет воспитать маленького любителя искусства — хотя бы в себе.