Горизонтальные полосы на флаге Латвии имеют оттенок «латышский красный». В советский период этот флаг был заменен на красный, и патриотически настроенные латыши стали болельщиками московского «Спартака», чей красно-белый флаг напоминал досоветский флаг Латвии.
***
Национальная сборная Бразилии по футболу раньше носила белые футболки с синими воротничками. В проигрыше домашнего чемпионата мира 1950 команда обвинила свою экипировку и выбрала желто-зелено-голубую гамму — в цветах бразильского флага. Этот флаг появился в начале 1820-х, когда первым императором независимой Бразилии был Педру I, женатый на Марии Леопольдине, дочери императора Франца II Габсбурга. В новом флаге сочетались цвета династии Габсбургов (желтый) и Браганса (зеленый). И в наши дни футбольная команда Бразилии выходит на поле в футболках цвета династии Габсбургов.
***
С 1897 по 1903 гг. игроки итальянского «Ювентуса» носили футболки розового цвета. Но звезда «Ювентуса» того времени англичанин Том Сэвидж не желал играть в такой форме и по его просьбе фабрика в его родном городе сшила партию черно-белых полосатых маек в цветах любимой футбольной команды Сэвиджа «Ноттс Каунти». У бьянконери до сих пор имеется розовая сменная форма.
***
Первая леди Мэми Эйзенхауэр так любила розовый цвет, что во время президентства ее мужа Белый дом с розовой кухней и мебелью стали называть Розовым дворцом. В 1953 году на балу в честь инаугурации мужа она была в розовом платье, расшитом двумя тысячами стразов.
***
Особняк президента Аргентины окрашен в розовый цвет. Легенда гласит, что во время президентства Доминго Сармьенто (1868–1874) фасад Casa Rosada — Розового дома — окрасили смесью коровьей крови и краски, чтобы защитить здание от влажного климата Буэнос-Айреса. Но розовый был выбран для разрядки внутриполитической напряженности: красный цвет федералистов смешали с белым цветом унитариев — партии, к которой принадлежал Сармьенто.
***
В начале ХХ в. фраза seeing pink elephants, «видеть розовых слонов», была популярным эвфемизмом, обозначавшим пьяные галлюцинации. Сегодня розовый слон — логотип бельгийского пива Delirium Tremens и название коктейля на основе водки.
***
Песня Yellow Submarine группы The Beatles, записанная в конце 1960-х, была о наркотиках: в Нью-Йорке капсулы пентобарбитала какое-то время распространяли под названием «желтые субмарины».
***
Считается, что цвет желтых спасательных жилетов привлекает акул — дайверы называют его yellow yummy. #colourmatters

Немного эпичности нам на выходные

В славном городе Витебске на территории, когда-то бывшей частью Рынковой, позже Биржевой площади, был разбит сад Липки. После революции он получил имя Карла Либкнехта, а 1927 году был переименован в честь Владимира Маяковского (занимательная топонимика). Поэт побывал в #витебск в марте 1927 года и «на память о городе» написал стихотворение «Пиво и социализм», которое первоначально называлось «Витебские мысли». Незнакомые с этим опусом столичные штучки могут возомнить нечто, вроде «люблю тебя, Петра творенье» с поправкой на масштаб — и получат урок, что нужно радоваться любому паблисити:

Блюет напившийся.
          Склонился ивой.
Вулканятся кружки,
          пену пе́пля.
Над кружками
       надпись:
           «Раки
              и пиво
завода имени Бебеля».
Хорошая шутка!
        Недурно сострена́!
Одно обидно
       до боли в печени,
что Бебеля нет, —
         не видит старина,
какой он
     у нас
        знаменитый
              и увековеченный.
В предвкушении
        грядущих
             пьяных аварий
вас
  показывали б детям,
            чтоб каждый вник:
— Вот
   король некоронованный
               жидких баварий,
знаменитый
      марксист-пивник. —
Годок еще
     будет
        временем слизан —
рассеются
     о Бебеле
          биографические враки.
Для вас, мол,
       Бебель —
            «Женщина и социализм»,
а для нас —
      пиво и раки.
Жены
   работающих
         на ближнем заводе
уже
  о мужьях
       твердят стоусто:
— Ироды!
     с Бебелем дружбу водят.
Чтоб этому
      Бебелю
          было пусто! —
В грязь,
    как в лучшую
           из кроватных ме́белей,
человек
    улегся
       под домовьи леса, —
и уже
   не говорят про него —
              «на-зю-зю-кался»,
а говорят —
      «на-бе-бе-лился».
Еще б
   водчонку
        имени Энгельса,
                под
                  имени Лассаля блины, —
и Маркс
    не придумал бы
            лучшей доли!
Что вы, товарищи,
         бе-белены
объелись,
     что ли?
Товарищ,
     в мозгах
          просьбишку вычекань,
да так,
   чтоб не стерлась,
            и век прождя:
брось привычку
        (глупая привычка!) —
приплетать
      ко всему
          фамилию вождя.
Думаю,
    что надпись
          надолго сохраните:
на таких мозгах
        она —
           как на граните.

А памятник на площади Маяковского стоит вовсе не залетному пролетарскому светиле-стихотворцу, а местному великану Федору Махнову (1878-1912) ростом 2,85 м, «самому высокому человеку». Wiki пишет, что в его жене было 2,15 м, а вот из их пятерых детей никто даже до двух метров не дотянул: «бебелились», наверно, без меры.

Вещдоки всемирного заговора издателей

Ламентации «последнего русского европейца» Аркадия Ипполитова о неизбежности и необратимости упадка парадоксально целительны, чем и ценны. Его тексты лишены неироничного словоблудия, обыкновенно подаваемого под личиной многомыслия — недуга юношей в годах, чье слабеющее либидо требует подпитки восторгами трепетных дев. В английском есть идиома: do not go to the library to read Faust II without necessity — вроде как «не выпендривайся». Книги АИ — не искусствоведение и не путеводители, это романы. Кто теперь хлестко и жестко напишет о прекрасном, демонстративно презрев скучно-научный нарратив?.. Впрочем, АИ это не только Бернини или маньеристы: веку прошлому и нынешнему от него ой как досталось.
***
Пятидесятые были мрачны своей геронтократией. <…> Война убила молодость и убила будущее. Во всём мире у власти оказались старики и крепко схватили своими цепкими морщинистыми лапами мир за горло. Старики всё под себя подмяли, в том числе и искусство. Зомбированный сталинизм у нас, охота на ведьм в Америке, стагнация колониальной Европы, ведущей войны в Африке и Азии, всё это — проявления деменции, наползающей на мир, парализованный угрозой атомной войны.

Прошлое, скажут мне, - это то, что отличает нас от животных. У собачек, например, нет никакого прошлого, одна генетика. Стали ли они от этого несчастнее или счастливее, спрошу я. Вы, конечно же, мне ответите, что не в счастье смысл бытия, что прошлое — мысль и опыт, без опыта нет мысли. Но ведь гениальность проявляется в разрыве с прошлым и предании его анафеме, подтверждения этому бесчисленны. Да и опять же, хорошо когда это нечто стоящее, например, буржуазно-аристократическое À la recherche du temps perdu, а когда это убогость отечественной бытовухи?
<…> А что же вы хотите? Чуть ли не на протяжении века нас насильно лишали прошлого: иметь его было просто опасно. Те, кто его имел, предпочитали о нем не слишком распространяться, так как той идеологии, что породила фантазматическую конструкцию под названием «СССР», прошлое было враждебно. Прошлое — мысль и опыт. А мысль и опыт любой идеологии враждебны, так как угрожают гегемонии, то есть первенству, без претензии на которое она существовать не может. СССР, как и любую аббревиатуру, будь то США или ЕС, почувствовать родиной невозможно.

Людская масса место своего проживания городом не делает - город делает человек. Заселять город недостаточно, вот варвары заселили Рим, а что, он был при них городом? Melancholia. Памяти Аркадия Ипполитова. 2024

В 1955 Нэнси Митфорд обнародовала правила отличия ‘U’ — upper-class — от ‘non-U’. Ее статья в журнале Encounter, спонсируемом ЦРУ, вызвала бурю негодования, а Ивлин Во в открытом письме осудил свою старинную подругу за то, что заложила в британское общество настоящую бомбу: ‘There are subjects too intimate for print. Surely class is one?’

Митфорд выносила вердикты на основе лингвистических наблюдений: ‘took a bath’ (non-U) vs ‘had one’s bath’ (U); ‘chimneypiece’ (U) vs ‘mantelpiece’ (non-U), etc. С тех пор много воды утекло: считанные единицы подолгу нежатся в ванне (U), камины в эпоху центрального отопления стали recherché (U), а старые шибболеты, вроде ‘shoes have laces’ или ‘motorcars are black’, безнадежно устарели. Парень в джинсах и худи, стоящий в очереди в кассу, запросто может оказаться техно-магнатом — современным аналогом виконта из романа Во. Единственным надежным индикатором принадлежности к высшему классу остается железобетонная уверенность true U в своей эталонности.

Тем не менее тренды New-U проследить возможно: есть хлеб и конфеты, иметь работу и центристские убеждения, выпивать за обедом и читать книги, любить своих родителей и блюсти верность партнеру, быть вежливым и иметь близкого друга намного старше себя, задавать вопросы в ходе беседы и уметь говорить «нет». Также приветствуются аудиокниги, астрология, Афины, Швеция, яичница, Xanax (социофобия — чума XXI века) шампанское и Yorkshire tea.

В то же время в категорию Non–U попали: диеты и слово ‘posh’, публичные проявления абстиненции и макияж за пределами столицы, белое вино и джин с тоником, Франция (кроме Парижа) и трехдневные бракосочетания в Бирме, Виндзоры и трофейные жены/мужья, Facebook и Tinder, iPad, ароматизаторы воздуха и athleisure wear. Не стоит изображать дружбу с родителями, делать себя темой разговора и отказываться от предложения выпить словами ‘I’m all right thanks’.
***
Маятник престижа качнулся в сторону человечности и беззаботного бытового пьянства. Хотя это данные далекого 2019, пусть бы так и осталось — с поправкой на ветер.

Опечатки стали настолько обычным делом, что снисходительные читатели перестают обращать на них внимание: время сейчас тяжелое, а книга-то хорошая. Хотя еще Довлатов в «Иностранке» (1986) предупреждал, что беда не ходит в одиночку:

…Фима продал часть своей уникальной библиотеки. На вырученные деньги он переиздал сочинение Фейхтвангера «Еврей Зюсс». Это был странный выбор для издательства под названием «Русская книга». <…> Книга вышла с единственной опечаткой. На обложке было крупно выведено: «ФЕЙХТВАГНЕР». Продавалась она довольно вяло. Дома не было свободы, зато имелись читатели. Здесь свободы хватало, но читатели отсутствовали.
#листаястарыезаметки

The Gentleman From Peru. André Aciman, 2024

Толстые книги, пишет Александр Генис, легко заподозрить в нарциссизме, самомнении, литературной неопрятности. Если к последнему Асиману и возникнут вопросы, то явно не к толщине — читается за один вечер. Мои субъективные симпатии Асиман завоевал, как минимум, по трем пунктам: 1) за любовь к Италии; 2) за мемуары Out of Egypt; 3) за то, что в прошлой жизни в метро и Новой Голландии все подряд открыто зачитывались Call Me by Your Name, не чуя, какой страшной угрозе подвергаются их морально-нравственные устои. Свежая новелла не о запретной в РФ страсти, но тоже об оглушительном чувстве — it was more than just love, or maybe it was something else, — распознав которое завистливые боги смеются, хотя и иначе, чем у Джека Лондона.
***
Из-за непредвиденной (?) поломки яхты восемь молодых американцев застревают в отеле на юге Италии, где знакомятся с загадочным пожилым джентльменом из дремучего Перу, который исцеляет наложением рук и знает об их прошлом то, что было скрыто от них самих. Завяжется непростой разговор: дано ли людям быть довольными тем, кто они есть (some pretend to, others try hard to fool themselves, but no one likes who they truly are, except in spurts)? Что если большинство живут не своей жизнью, продолжая снова и снова делать неправильный выбор? Вдруг путешествие сквозь время возможно и незначительная деталь, вроде аромата диковинного растения, разбередит даже не память, а лимбическую систему? Что помогает коротать столетия перерождений до встречи со «своим» человеком? Вино, теннис, камерная музыка…

Это другой, непривычный Асиман, но Италия по-прежнему bella. #fiction

Горящие огни. Белла Шагал, 1939

В современном Витебске почти ничего не сохранилось от города начала века, который Репин сравнивал с Толедо по красоте архитектуры (был расточителен и на гнев, и на похвалу). После WWII было разрушено больше 90% зданий и почти не осталось евреев, поэтому мемуары читаются как подробная энциклопедия сгинувшего герметичного быта, где строго чтут дни траура, вроде годовщин разрушения Храма, шумно отмечают праздники — Ханука, Пурим, — а к Пасхе переклеивают обои, жгут квасное, чтобы дрожжевое не осквернило мацу (до чего же противны некошерные блюда) и ссылают православную прислугу в погреб.

Белла была младшей дочерью в большой семье владельца ювелирных магазинов — «небось даже котом лучше быть, чем девчонкой-недомерком, которую всегда шпыняют». Она заканчивала каждый класс гимназии с золотой медалью (братья учились у ребе и не могли мечтать о светской школе), глотала книгу за книгой, людей чуралась, как чертей, и много мечтала. Встреча с бедным художником Марком Шагалом перевернет ее жизнь: «Мне казалось, что настоящий художник должен открывать и дарить людям вместе со своими творениями свое сердце. Но из тех, кто мне встречался, ни один и пылинки не мог сдвинуть. Каждый души не чаял в себе самом и собой любовался: "Поглядите, каков я!" Этот же, чей образ гонится за мной, похож на блуждающую звезду. Она неуловима. То просияет пронзительно-холодным светом, то затуманится и скроется из виду. А имя! Носить такое имя! Как перезвон колоколов!»
***
Читатель знает, что этот мир обречен, знает и Белла, когда пишет свои воспоминания, но еще не догадывается о масштабах катастрофы. Шагалам суждено навсегда покинуть любимый Витебск, который в свое время казался Белле «конечной точкой мира», и Марк напишет:
Отечество мое — в моей душе.
Вы поняли?
Вхожу в нее без визы.

P.S. Лет десять назад в почти необитаемом со времен WWII краковском гетто нам довелось заглянуть в ярко освещенное окошко дома, где ортодоксы отмечали шабат. В памяти остался snapshot: женщины в белых косынках подают на стол, мужчины в огромных черных меховых шапках (в 30-градусную жару!) раскачиваются в такт молитве…
#memoir

Если в сказках любовные перипетии заканчиваются свадьбой, то войны в образах государственной пропаганды — победой/ почетным поражением. Ни то, ни другое действительности не соответствует.

За дверью поджидают призраки. Драма немецкой семьи в послевоенной Германии. Флориан Хубер, 2017, пер. 2023

Атмосфера 50-х годов в Германии – кладбищенская тишина над могилами миллионов жертв, в том числе и собственных. Забвение стало гражданской добродетелью. Одобряемый образ эпохи: «моторизованный бидермайер», Kinder, Küche, Kirche, Petticoat & Kidney Table. Но в семейном кругу блюсти заговор молчания было гораздо труднее: одиннадцать миллионов немецких военнопленных считались погибшими или пропавшими без вести; тридцать миллионов человек были разлучены друг с другом, каждый четвертый разыскивал близких.

Война превратила Германию в страну одиноких женщин, но их словно не замечали. Сами же они не хотели признавать, что делили ложе с преступниками и были соучастницами, воспитывая детей в вере в отца — «хорошего национал-социалиста». Процветали Onkelehe — «дикие браки» военных вдов, не оформленные официально, чтобы сохранить пенсию по потере кормильца, — и Bratkartoffelverhältnis, «отношения с жареной картошкой» — связи «веселых вдов» с постоянно меняющимися «дяденьками».

В Западной Германии студенты юрфаков отказывались специализироваться на семейном праве из-за положения новой конституции 1949 года: «Мужчины и женщины равноправны», вызвавшего сопротивление консервативных правящих кругов и женщин, желавших сохранения традиций. Только в 1957 году был принят Закон о равноправии, и женщине уже не требовалось разрешения супруга на открытие банковского счета, получение водительских прав или на распоряжение собственным имуществом. Муж терял право расторгать договоры жены с ее работодателем.

«Естественному порядку брака», закрепленному законодательством с кайзеровских времен, пришел конец — приходилось привыкать жить в собственном доме по чужим законам. Соотношение сил в браке изменилось в пользу женщин, в то время как большинство мужчин на войне были вовсе не героями, а пушечным мясом. Родина, ради которой солдаты вермахта рисковали жизнью, не испытывала к ним никакой благодарности. К чувству утраты внутреннего отечества и общественному презрению часто добавлялось непонимание в семье. Дети не желали знать отцов, нетрудоспособные отцы объедали собственных детей, молодежь мечтала уехать. Многие мужчины закончили дни в сумасшедшем доме, либо стали садистами, муштрующими отпрысков согласно «Десяти заповедям парашютиста», — дети часто завидовали сверстникам, чьи отцы не вернулись. Согласно доктрине немецкой психиатрии, ни фронт, ни плен не могли быть причиной душевных расстройств. Подобная трактовка приобрела политическое значение, когда встал вопрос о социальной компенсации тревожных состояний. Тогдашний догмат гласил, что сопротивляемость человеческой души по отношению к внешним переживаниям является почти безграничной. То же относилось и детской психике. Никто не задавал вопросов о том, как переживание насилия, вид мертвых людей и потеря отца действовали на детей, родившихся после 1935 года. Молодых мучила потребность дистанцироваться от старшего поколения — хотя бы и насильственно. Они протестовали против культуры запретов, авторитаризма и чугунного солдатского наследия отцов. Многие были подчеркнуто аполитичны — эту субкультуру позднее назовут бунтом перед бунтом.

Вопрос об ответственности каждого отдельного человека был вытеснен из поля зрения общества без осмысления причин и последствий войны. Борцов Сопротивления большинство населения в первые послевоенные годы считало изменниками отечества. Усилия союзников по денацификации оказались тщетны: уже в 1951 возникла угроза неонацизма, и лишь в 1952 немецкий суд впервые объявил Третий рейх неправовым государством, а сопротивление Гитлеру назвал актом любви к родине.

Мене, текел, фарес. #nonfiction #history #WWII #germany

Трофеи с выставки из серии «байки с моралью»:

Самый востребованный портретист своего времени Валентин Серов (1865-1911) обладал редкой привилегией писать только тех, кого считал нужным: он легко отказывал как обеспеченным обывателям с формулировкой «Потому что вы мне не нравитесь», так и императорской семье после событий 1905 года: «В этом доме я больше не работаю».
***
Художник М. Добужинский как-то сказал мне, что предлагал нескольким поэтам написать стихи, в которых рифмовалось бы слово «воспрещается» со словами «воз, прыщ, яйца», но все отказывались. Для спасения поэтической чести я придумал такую затейливую стихотворную комбинацию:
Возница-мальчик, видом сущий прыщ
(Прыщом младенцу быть не воспрещается),
Взялся перевезти яиц десяток «тыщ».
И что ж! Передавил, садясь на воз, прыщ яйца...

Из каталога «Журнал красивой жизни», Музей русского импрессионизма #москва