Get the Picture. Mind-Bending Journey among the Inspired Artists and Obsessive Art Fiends Who Taught Me How to See. Bianca Bosker, 2024

Расследуя тайны арт-рынка и музейного закулисья, Бьянка Боскер, the sort of person who’ll fact-check a love letter, устроится помощником галериста (требования: bitch face, severe haircut, no jewelry, знание мемов), ассистентом в студию модной художницы (even a “no-name artist” looking for an unpaid studio assistant would get a hundred applications) и охранником в Guggenheim Museum.

Чтобы выжить в токсичном и клаустрофобном мирке совриска, пропахшем пряным ароматом Le Labo, Бьянке придется научиться отличать арт-объекты от бытового и строительного мусора, компетентно общаться с мультимиллиардерами, присматривающими второго Ротко для своего третьего дома, и овладеть навыками talking shit, что в art biz равнозначно эхолокации у летучих мышей. Работа в галерее не сахар — босс может пичкать персонал водой с LSD, «заряжая их энергией» для долгого рабочего дня, а чек за оплату рабского труда часто приходится выпрашивать. Художники и галеристы вынуждены изображать выверенную artist personality — быть flamboyant or strange or eccentric or highly individual, что делает их постоянными клиентами психотерапевта: fake it till you make it — don’t ever let ’em see you sweat. Следствие Бьянки зайдет в тупик: “things that pass for ethical in the art world would be criminal anywhere else,” скажет ей прожженый арт-дилер. Не случайно люди, построившие карьеру в мире искусства, называют его big con, fucking horror, quagmire of shit или the machine.

На арт-жаргоне обычных посетителей галерей называют normie philistine или Schmo; синонимами good считаются shocking и gross; видео это time-based media, а веб-сайт — online viewing room. Забудьте слово sold — правильно that piece has been placed; вместо boring изрекайте durational; почаще используйте прилагательное faux-naïf (those stick-figure sharks painted by the Yale MFA grad are totally faux-naïf); уловите разницу между приглашением на exclusive unveiling и плебейский opening reception. Кураторы зеленеют от выражения general public, а арт-критики пишут шифром для посвященных, где finger painting превращается в indexical marks of the artist’s body.

Корни International Art English ведут к журналу October, который в 1976 году стала выпускать группа влиятельных нью-йоркских критиков, публикуя переводные эссе Делеза, Дерриды, Барта и прочих французских деконструктивистов, постструктуралистов и постмодернистов. Для собственных эссе англоязычные искусствоведы импортировали французские штучки, вроде абстрактных терминов (the real, the political) и малопонятных существительных на -ity, смоделированных на французском суффиксе -ité (criticality). Так появились сентенции типа “summon forces of indexicality and iconicity from the aspirations, alibis and abuses of sovereignty that emerge in the fields of postal politics, imperial infrastructure and magazine diplomacy.” Artspeak не просто инструмент для коммуникации — лингвистический анализ пресс-релизов показывает, что spatial и nonspatial взаимозаменяемы, — а служит exclusionary кодом для выявления тех, кто «в теме».

В рафинированном мире искусства даже музейным охранникам предписано применять posh synonyms: пожар— smoke situation; рвота (barf) — biological incident; туалетная бумага — paper products, please; и никаких bombs — только suspicious packages. Этикетаж с информацией о произведении называют tombstone, а процесс выпроваживания припозднившихся посетителей — буквально «выметанием»: “be extra kind during the sweep.”

Заодно нас просветят, что крупноформатного Поллока нужно рассматривать с расстояния 5,49 метра; актуальный дизайн должен делать текст нечитаемым, e.g. белый текст на белом фоне; а обычный посетитель в среднем тратит на один экспонат 17 секунд, включая чтение этикетажа. #nonfiction #art

Книга, имеющая все шансы стать застольной настольной, наконец нашла своего читателя. Секретный бар в томике XVIII в. «Плач Иеремии», Франция, сер. XIX в. Мирский замок, Беларусь

Пора вводить рубрику #книгавмузее

На фоне отбушевавшего ПМЭФ вспомним, как проводило досуг жившее в очередное историческое время население города, которому только предстояло стать культурно-криминальной столицей.

Пагубные страсти населения Петрограда–Ленинграда в 1920-е годы. Обаяние порока. Илья Сидорчук, 2020

Лозунг «Вместо трактира – клуб! Вместо пивной – советская чайная. Вместо драки – физкультура!» оставался словами: в столовой не подавали обед без заказа пива. Муж-отец-брат – пьяница стал устойчивым сюжетом:
Но разве брошу я бездушного, безвольного,
Я не раба, я дочь СССР,
Не надо мужа мне такого
алкогольного,
Но вылечит его, наверно, диспансер.
***
Церковь виделась конкурентом власти в борьбе за деньги населения. Несознательные рабочие тратили деньги на церковные праздники вместо взносов помощи английским шахтерам: «праздновать не значит отдыхать: праздничное пьянство уносит столько сил и энергии, сколько не расходует человек на работе».
***
В годы нэпа девиацией объявили мещанство, «зло, отрывающее нашу молодежь от Комсомола» — танцы, модничание, чтение стихов певца «юродствующего quasi-народного национализма» Сергея Есенина. «Пионерская правда» призывала девочек бороться с привычкой пудриться. Учащихся фабрично-заводских училищ обвиняли в том, что они неделями не ходят в баню, но при этом покупают модные ботинки «джимми», носят галстук («гаврилку») или бабочку («кис-кис»). Даже страдающий возрастной дальнозоркостью Киров старался не надевать на улице «примету отживающего класса буржуазии» — пенсне.
***
В 1919 г. в здании бывшего Чесменского дома инвалидов на Московском шоссе был организован первый в стране концлагерь принудительных работ для женщин, через который менее чем за год прошло 6,5 тысяч женщин, больше половины которых были проститутками. После войны в двухэтажке разместили общежитие Института аэрокосмического приборостроения.
***
За титул самого популярного наркотика 1920-х гг. спорили морфий и кокаин. Типичный потребитель морфия – участник Первой мировой или Гражданской войны. Доступ к «элитному» кокаину после 1917 г. получили матросы, уличные проститутки и даже беспризорники. Он ценился за мощный тонизирующий эффект — «в девятнадцатом году я спирт пил с кокаином, чтобы не спать» — и за иллюзию сытости, что незаменимо в условиях голода.
***
Луначарский признавался: «Хулиган в некоторых случаях радует наше сердце – но только когда он проявляет себя в чужой, буржуазной стране». Атрибутом городской шпаны стали «широченные брюки клеш, да еще почище, чем у матросов. С наружной стороны штанины, снизу делался надрез, в который вшивался клин из черного бархата».
***
До революции в здании на Лиговском, где сейчас гостиница «Октябрьская», находилось Городское общество призрения (ГОП) с приютом для беспризорников, после 1927 г. переименованное в Городское общежитие пролетариата (тоже ГОП). Контингент там содержался такой, что уже в 1920-е термин «гопник» ленинградцы активно использовали по отношению к полукриминальным маргинальным личностям.
***
Не принявших революцию студентов называли «белоподкладочниками» — они упорно продолжали носить студенческую дореволюционную форму. Характерный для этой категории вузовцев пессимизм заклеймили «по своей природе чуждым пролетариату»: «всякие упадочнические настроения, объективно или субъективно, прямо или косвенно, есть вода на мельницу контрреволюции». Стали задавать вопрос, зачем так много вузов в стране (только на Украине столько же, сколько во всей Германии) и заговорили о кризисе «био-психологического материала», который был бы «адекватен социалистической структуре советской промышленности».
#nonfiction #history #russia

Поездка в Беларусь вышла этнографической экспедицией. Почти в каждом селении имеются продмаг «Родны кут», бар и музей народной славы. Повсеместно проходят международные фестивали, евразийские бизнес-форумы и юбилеи типа «100 лет органов торговли». Дороги патрулируют худые гаишники, а Центральный детский парк Минска — автоматчики (тоже худые). Легальны казино и реклама вейпов. Кешбэк называют «манибэк», а лучшим выбором достойной профессии — службу в милиции. На дорогах практически отсутствуют детища китайского автопрома, а на рынках — граждане бывших южных республик. Есть TV канал, круглосуточно показывающий КВН, и time-кафе с ежами. Билборды требуют отказаться от чрезмерного потребления и абортов, заплатить долги и алименты, защищать лес от пожара и бабушку от неисправного газового оборудования, гордиться тысячелетней историей и не выбрасывать животных на улицу, завязать с курением в постели и мечтать без наркотиков, быть бесстрашным и отдыхать в Махачкале. «Классикой вкуса» назначен сахар белый, каждый может махнуть в деревню Балi и никакого FOMO.

Новые открытки с того света. Франко Арминио, 2020

Я гулял, мало ел, старался ни на кого не злиться. Все без толку.

Я всегда был тихоней. Я не должен был попасть под грузовик.

Я умер в семь утра. Надо же с чего-то начинать день.

Я умер в овощном. Купил бананов, они снижают давление.

В моем случае после смерти жизни нет, лишь потому, что ее не было и до. #листаястарыезаметки

Музейный арго повышенной релевантности:

Art bro — типичный посетитель художественных галерей, всем своим скучающе надменным видом демонстрирующий плебеям духа, что искусство доступно для понимания лишь избранным. Обычно являет себя миру в компании восторженной юной девы, объекта его mansplaining и gaslighting.

Art brut aka outsider art — искусство, бытующее вне академических традиций, raw art. Термин outsider art вошел в обиход в 1972 году для обозначения творчества детей, заключенных и пациентов психиатрических институций, а с 1990-х его применяют к творчеству любых независимых художников. Btw, художники, не получившие систематического образования, именуются le peintre du dimanche, «воскресный художник».

Craftivism = craft + activism — продвижение «зеленой», антикапиталистической или феминистской повестки посредством ремесел, e.g. radical embroidery и yarn bombing.

Museum fatigue — физическое и ментальное утомление от посещения музея. Справится с ним помогают стратегически расположенные диванчики, кафе, сувенирные магазины, а также грамотный этикетаж и освещение.

Retinal art — «услада для глаз», искусство, не имеющее глубокого политического или философского контента. Btw, выражение L’art pour l'art появилось в XIX веке как реакция на политизацию искусства, в частности, на агрессивную морализаторскую философию Джона Рескина.
The Honest Art Dictionary: A Jovial Trip Through Art Jargon. 2020

Символику цвета можно вспоминать практически по любому поводу: от выбора шапки или краски для стен до пьянства и футбола.
***
Ассоциация красного фригийского колпака со свободой уходит корнями в Древний Рим, где шапка пилеус (pileus) являлась символом Либертас, богини свободы, и играла ключевую роль в церемонии освобождения раба. Синергия колпака и свободы укрепилась после смерти Нерона в 68 г. н.э., когда, согласно Светонию, «народ так возрадовался, что все надели колпаки свободы и бегали по городу» (идея для пополнения гардероба).
***
«Любимый цвет — красный», — написал Карл Маркс в 1865 году, отвечая на перечень вопросов, известный как анкета Пруста (регулярно публикуемая на последней странице Vanity Fair). Однако первым вождем, который размахивал красным флагом был римский нотариус Никола Габрини aka Кола ди Риенцо, в 1347 году ставший «трибуном Рима» в результате госпереворота. Историки до сих пор спорят, был ли ди Риенцо популистом, протофашистом или героем-освободителем, но именно он сделал красный флаг символом народной воли (на всякий случай памятник этому товарищу в капюшоне стоит на склоне Капитолийского холма — спускаясь, посмотрите направо).
***
Для выделения ключевых слов в документе красный цвет используют как минимум со времен Древнего Египта: так жрецы выделяли фразы, как правило предупреждавшие об опасности. Один папирус, где упоминается Апеп, божество, олицетворявшее зло, хаос и разрушение, был полностью написан чернилами красного цвета.
***
Спартанский правитель Ликург (ок. 800–730 гг. до н. э.), превративший Спарту в военную сверхдержаву, издал указ: армия должна носить «блестящие плащи, окрашенные в цвет свежей крови». Греческий историк Ксенофонт писал, что спартанцы шли в битву «стеной из бронзы [щитов] и алого цвета». Алую униформу можно было истолковать как намек на то, что спартанское войско залито кровью побежденных врагов.
***
Британские войска впервые надели красную униформу, сражаясь за Елизавету I против повстанцев в Ирландии, — в 1561 англичане потерпели поражение в Битве красных сагумов. В начале гражданской войны в Англии красное носили и роялисты, и сторонники парламента. В армии нового образца Оливера Кромвеля ввели красную униформу для пехоты — в середине XVIII века британского пехотинца называли Томас Лобстер. Последний раз британцы надели свои красные мундиры 30 декабря 1885 в битве при Гиннисе (Судан) против мусульман-повстанцев. В 1902 цветом боевой формы британской армии стал хаки.
***
В 1846 в Пешаваре генерал-лейтенант сэр Гарри Ламсден, стремясь сделать солдат своего нового полка «невидимыми в стране пыли» (khaki на урду — «цвет земли»), купил на базаре в Лахоре много белой ткани из хлопка и приказал натереть ее грязью из местной реки, а потом раскроить из нее рубахи и брюки. Если поблизости не оказывалось достаточно грязи и воды, использовали кофе, чай и даже порошок карри.
***

Темно-синий цвет военно-морской формы был принят для офицеров британского Королевского флота в 1748 и распространился на ВМФ по всему миру. Краситель navy blue из растения индиго выдерживает воздействие солнца и соленой воды и одинаково эффективно окрашивает шелк, хлопок и шерсть. Его появление в середине XVIII века совпало с торговой экспансией Британской Ост-Индской компании и колонизацией Индии. Служащие в тропиках с 1877 носят белые куртки и брюки (bush dress).
***
Выражение true blue, «преданный и стойкий» появилось в текстильной промышленности Ковентри. Фраза as true as Coventry blue восходит к 1377 и относится к местному красителю из вайды, известному по всей Европе своей стойкостью (рецепт стойкости ныне утерян).
***
Feel blue и have the blue devils — «морские» идиомы: корабль, потерявший своего капитана, выбрасывал синий флаг, а по возвращении в родной порт команда рисовала вдоль борта синюю полосу. Фразеологизм the blue devils намекает на галлюцинации при алкогольной абстиненции. В некоторых штатах США даже сейчас действуют «синие законы», запрещающие продажу алкоголя по воскресеньям. Термин приписывают религиозным диссидентам XVIII века, осуждавшим строгое пуританство Новой Англии: be blue тогда означало быть фанатичным пуританином.
***
Фраза fine blue line, «тонкая синяя линия», описывает роль полиции как последнего средства защиты от преступности. На протяжении веков синий цвет был синонимом закона и порядка. В 1829 первые офицеры лондонской полиции надели синие пальто «ласточкин хвост», чтобы отличаться от военной полиции, носившей красную форму. Говорят, что прозвище полицейских bluebottle происходит от сленгового выражения bottle and glass, рифмующегося с arse. Однако еще у Шекспира в хронике «Генрих IV. Часть 2» проститутка оскорбительно называет полицейского blue-bottle rogue.
***
Иногда синий цвет связывают с раем, а иногда с грехом, как в выражениях blue movies («порнофильмы»), blue language («мат») и blue humour («юмор ниже пояса»). Сексуальный подтекст мог быть связан с осужденными проститутками, которых в Англии XVI века обязали носить синюю одежду, или (маловероятно) с голубыми стенами китайских публичных домов. Использование синих прожекторов в бурлеск-шоу в конце XIX века укрепило эту ассоциативную связь.
***
Обычно в месяце одно полнолуние, но, поскольку лунный цикл длится 29,5 дня, периодически случается «тринадцатая луна», которую в Англии называют blue moon. В Королевской обсерватории полагают, что термин появился в результате неправильного произношения устаревшего слова belewe («предавать»): из-за «лишней луны» было трудно определить начало и продолжительность Великого поста.
***