«Витебск — это место особое, бедный, захолустный городишко»: сокрушается Марк Шагал в мемуарах «Моя жизнь» (1922), «слово “художник” было таким диковинным, книжным, будто залетевшим из другого мира, — может, оно мне и попадалось, но в нашем городке его никто и никогда не произносил». В Музее истории Витебского народного художественного училища гид божится, что Пушкин, посетивший этот провинциальный белорусский город на пути в одесскую ссылку, разглядел в нем «литвинскую Флоренцию». Шагал же знал все трещинки родного местечка и ему веры больше: «у меня было чувство, что если я еще останусь в Витебске, то обрасту шерстью и мхом».

«Нисколько не удивлюсь, если спустя недолгое время после моего отъезда город уничтожит все следы моего в нем существования и вообще забудет о художнике, который, забросив собственные кисти и краски, мучился, бился, чтобы привить здесь Искусство, мечтал превратить простые дома в музеи, а простых людей — в творцов», — здесь Шагал ошибся: его имя сегодня ключевой фрагмент самоидентичности города, в честь него названа улица, есть три музея, хотя среди изображений на фасадах безусловно лидирует Малевич.
***
Мемуары 35-летний художник написал на русском языке, а на французский их перевела его жена Белла совместно с учителем французского их дочери Иды. Книга вышла в Париже в 1931 году и оригинал был утерян. Нам достался «перевод перевода»: немного фельетон, отчасти кадиш и буйная цветопись словом. Как вам такое: «в ранней юности на палитре моего лица были смешаны цвета пасхального вина, золотистой муки и засушенных меж книжных страниц розовых лепестков»? #nonfiction #memoir #art #сводкисполей

К открытию летнего сезона: Чехов предупреждает, что летом, по обычаю, наши любители собак будут прогуливать своих псов без намордников, на страх прохожим. Не мешало бы гг. любителям припомнить анекдотец с французским драматургом Барьером. Баррьер гулял по бульвару и обдумывал новую комедию. Вдруг на него бросается с громким лаем громадный пес...
— Не бойтесь! - очень спокойно говорит владелец пса, - он не кусается.
Не говоря ни слова, Баррьер вынимает из кармана револьвер и дважды стреляет во владельца собаки... Тот, бледный от ужаса, падает на скамью.
- Не бойтесь! - спокойно говорит Баррьер, - он не заряжен!
О вечных московских грехах. Неизвестные фельетоны А. П. Чехова. 2020

Books not bombs: минские неформалы за мир

Get the Picture. Mind-Bending Journey among the Inspired Artists and Obsessive Art Fiends Who Taught Me How to See. Bianca Bosker, 2024

Расследуя тайны арт-рынка и музейного закулисья, Бьянка Боскер, the sort of person who’ll fact-check a love letter, устроится помощником галериста (требования: bitch face, severe haircut, no jewelry, знание мемов), ассистентом в студию модной художницы (even a “no-name artist” looking for an unpaid studio assistant would get a hundred applications) и охранником в Guggenheim Museum.

Чтобы выжить в токсичном и клаустрофобном мирке совриска, пропахшем пряным ароматом Le Labo, Бьянке придется научиться отличать арт-объекты от бытового и строительного мусора, компетентно общаться с мультимиллиардерами, присматривающими второго Ротко для своего третьего дома, и овладеть навыками talking shit, что в art biz равнозначно эхолокации у летучих мышей. Работа в галерее не сахар — босс может пичкать персонал водой с LSD, «заряжая их энергией» для долгого рабочего дня, а чек за оплату рабского труда часто приходится выпрашивать. Художники и галеристы вынуждены изображать выверенную artist personality — быть flamboyant or strange or eccentric or highly individual, что делает их постоянными клиентами психотерапевта: fake it till you make it — don’t ever let ’em see you sweat. Следствие Бьянки зайдет в тупик: “things that pass for ethical in the art world would be criminal anywhere else,” скажет ей прожженый арт-дилер. Не случайно люди, построившие карьеру в мире искусства, называют его big con, fucking horror, quagmire of shit или the machine.

На арт-жаргоне обычных посетителей галерей называют normie philistine или Schmo; синонимами good считаются shocking и gross; видео это time-based media, а веб-сайт — online viewing room. Забудьте слово sold — правильно that piece has been placed; вместо boring изрекайте durational; почаще используйте прилагательное faux-naïf (those stick-figure sharks painted by the Yale MFA grad are totally faux-naïf); уловите разницу между приглашением на exclusive unveiling и плебейский opening reception. Кураторы зеленеют от выражения general public, а арт-критики пишут шифром для посвященных, где finger painting превращается в indexical marks of the artist’s body.

Корни International Art English ведут к журналу October, который в 1976 году стала выпускать группа влиятельных нью-йоркских критиков, публикуя переводные эссе Делеза, Дерриды, Барта и прочих французских деконструктивистов, постструктуралистов и постмодернистов. Для собственных эссе англоязычные искусствоведы импортировали французские штучки, вроде абстрактных терминов (the real, the political) и малопонятных существительных на -ity, смоделированных на французском суффиксе -ité (criticality). Так появились сентенции типа “summon forces of indexicality and iconicity from the aspirations, alibis and abuses of sovereignty that emerge in the fields of postal politics, imperial infrastructure and magazine diplomacy.” Artspeak не просто инструмент для коммуникации — лингвистический анализ пресс-релизов показывает, что spatial и nonspatial взаимозаменяемы, — а служит exclusionary кодом для выявления тех, кто «в теме».

В рафинированном мире искусства даже музейным охранникам предписано применять posh synonyms: пожар— smoke situation; рвота (barf) — biological incident; туалетная бумага — paper products, please; и никаких bombs — только suspicious packages. Этикетаж с информацией о произведении называют tombstone, а процесс выпроваживания припозднившихся посетителей — буквально «выметанием»: “be extra kind during the sweep.”

Заодно нас просветят, что крупноформатного Поллока нужно рассматривать с расстояния 5,49 метра; актуальный дизайн должен делать текст нечитаемым, e.g. белый текст на белом фоне; а обычный посетитель в среднем тратит на один экспонат 17 секунд, включая чтение этикетажа. #nonfiction #art

Книга, имеющая все шансы стать застольной настольной, наконец нашла своего читателя. Секретный бар в томике XVIII в. «Плач Иеремии», Франция, сер. XIX в. Мирский замок, Беларусь

Пора вводить рубрику #книгавмузее

На фоне отбушевавшего ПМЭФ вспомним, как проводило досуг жившее в очередное историческое время население города, которому только предстояло стать культурно-криминальной столицей.

Пагубные страсти населения Петрограда–Ленинграда в 1920-е годы. Обаяние порока. Илья Сидорчук, 2020

Лозунг «Вместо трактира – клуб! Вместо пивной – советская чайная. Вместо драки – физкультура!» оставался словами: в столовой не подавали обед без заказа пива. Муж-отец-брат – пьяница стал устойчивым сюжетом:
Но разве брошу я бездушного, безвольного,
Я не раба, я дочь СССР,
Не надо мужа мне такого
алкогольного,
Но вылечит его, наверно, диспансер.
***
Церковь виделась конкурентом власти в борьбе за деньги населения. Несознательные рабочие тратили деньги на церковные праздники вместо взносов помощи английским шахтерам: «праздновать не значит отдыхать: праздничное пьянство уносит столько сил и энергии, сколько не расходует человек на работе».
***
В годы нэпа девиацией объявили мещанство, «зло, отрывающее нашу молодежь от Комсомола» — танцы, модничание, чтение стихов певца «юродствующего quasi-народного национализма» Сергея Есенина. «Пионерская правда» призывала девочек бороться с привычкой пудриться. Учащихся фабрично-заводских училищ обвиняли в том, что они неделями не ходят в баню, но при этом покупают модные ботинки «джимми», носят галстук («гаврилку») или бабочку («кис-кис»). Даже страдающий возрастной дальнозоркостью Киров старался не надевать на улице «примету отживающего класса буржуазии» — пенсне.
***
В 1919 г. в здании бывшего Чесменского дома инвалидов на Московском шоссе был организован первый в стране концлагерь принудительных работ для женщин, через который менее чем за год прошло 6,5 тысяч женщин, больше половины которых были проститутками. После войны в двухэтажке разместили общежитие Института аэрокосмического приборостроения.
***
За титул самого популярного наркотика 1920-х гг. спорили морфий и кокаин. Типичный потребитель морфия – участник Первой мировой или Гражданской войны. Доступ к «элитному» кокаину после 1917 г. получили матросы, уличные проститутки и даже беспризорники. Он ценился за мощный тонизирующий эффект — «в девятнадцатом году я спирт пил с кокаином, чтобы не спать» — и за иллюзию сытости, что незаменимо в условиях голода.
***
Луначарский признавался: «Хулиган в некоторых случаях радует наше сердце – но только когда он проявляет себя в чужой, буржуазной стране». Атрибутом городской шпаны стали «широченные брюки клеш, да еще почище, чем у матросов. С наружной стороны штанины, снизу делался надрез, в который вшивался клин из черного бархата».
***
До революции в здании на Лиговском, где сейчас гостиница «Октябрьская», находилось Городское общество призрения (ГОП) с приютом для беспризорников, после 1927 г. переименованное в Городское общежитие пролетариата (тоже ГОП). Контингент там содержался такой, что уже в 1920-е термин «гопник» ленинградцы активно использовали по отношению к полукриминальным маргинальным личностям.
***
Не принявших революцию студентов называли «белоподкладочниками» — они упорно продолжали носить студенческую дореволюционную форму. Характерный для этой категории вузовцев пессимизм заклеймили «по своей природе чуждым пролетариату»: «всякие упадочнические настроения, объективно или субъективно, прямо или косвенно, есть вода на мельницу контрреволюции». Стали задавать вопрос, зачем так много вузов в стране (только на Украине столько же, сколько во всей Германии) и заговорили о кризисе «био-психологического материала», который был бы «адекватен социалистической структуре советской промышленности».
#nonfiction #history #russia

Поездка в Беларусь вышла этнографической экспедицией. Почти в каждом селении имеются продмаг «Родны кут», бар и музей народной славы. Повсеместно проходят международные фестивали, евразийские бизнес-форумы и юбилеи типа «100 лет органов торговли». Дороги патрулируют худые гаишники, а Центральный детский парк Минска — автоматчики (тоже худые). Легальны казино и реклама вейпов. Кешбэк называют «манибэк», а лучшим выбором достойной профессии — службу в милиции. На дорогах практически отсутствуют детища китайского автопрома, а на рынках — граждане бывших южных республик. Есть TV канал, круглосуточно показывающий КВН, и time-кафе с ежами. Билборды требуют отказаться от чрезмерного потребления и абортов, заплатить долги и алименты, защищать лес от пожара и бабушку от неисправного газового оборудования, гордиться тысячелетней историей и не выбрасывать животных на улицу, завязать с курением в постели и мечтать без наркотиков, быть бесстрашным и отдыхать в Махачкале. «Классикой вкуса» назначен сахар белый, каждый может махнуть в деревню Балi и никакого FOMO.