Judge a book by its cover: «Лабиринт Минотавра»; «Искусство войны»; «Василий Теркин»; «Нос»; «Петр и Екатерина. Великие. Русские. Деньги». «Сотворение книги», Эрмитаж #книгавмузее
День города в Петербурге празднуется натужно и, главным образом, для поддержания политических штанов: при его современных кондициях каждый год угрожает стать последним. Исправно веселится и ликует приезжий люд, а вот местным не до смеха: без веского повода не шутят шутки про переименование Петербурга в «Набережные Черны», да и «бандитским» Петербург прозвали не за петровское барокко.
***
Певец упадка Аркадий Ипполитов (Melancholia. Памяти Аркадия Ипполитова, 2024) резонно напоминает, что при своем появлении на свет Петербург был самым современным городом в Европе, а для России он был пугающе авангардным и радикальным. Русь отнеслась к новорожденному с опасением, как к какому-то уроду, и возненавидела его, и прокляла, предчувствуя, что принесет этот новорожденный беду на ее голову. И обречен ныне город влачить жизнь музея-некрополя под открытым небом, превратившись прямо-таки в Помпею, сборище руин, имеющих ценность лишь как исторические памятники.
***
Петербург – «великий город с областной судьбой». Но нет худа без добра, ищет ложку меда Михаил Ямпольский (Парк культуры: Культура и насилие в Москве сегодня, 2018). Петербург остается периферией, и именно поэтому тут еще сохранились обломки идеологических проектов и нищая артистическая богема, пытающаяся самостоятельно легитимизировать свою художественную продукцию, как это делалось классической богемой еще в XIX веке. Тем и утешимся. Праздник все-таки.
***
Певец упадка Аркадий Ипполитов (Melancholia. Памяти Аркадия Ипполитова, 2024) резонно напоминает, что при своем появлении на свет Петербург был самым современным городом в Европе, а для России он был пугающе авангардным и радикальным. Русь отнеслась к новорожденному с опасением, как к какому-то уроду, и возненавидела его, и прокляла, предчувствуя, что принесет этот новорожденный беду на ее голову. И обречен ныне город влачить жизнь музея-некрополя под открытым небом, превратившись прямо-таки в Помпею, сборище руин, имеющих ценность лишь как исторические памятники.
***
Петербург – «великий город с областной судьбой». Но нет худа без добра, ищет ложку меда Михаил Ямпольский (Парк культуры: Культура и насилие в Москве сегодня, 2018). Петербург остается периферией, и именно поэтому тут еще сохранились обломки идеологических проектов и нищая артистическая богема, пытающаяся самостоятельно легитимизировать свою художественную продукцию, как это делалось классической богемой еще в XIX веке. Тем и утешимся. Праздник все-таки.
Kairos. Jenny Erpenbeck, 2021, English translation 2023
«Время первых»: в 2024 году International Booker prize впервые выиграли автор из Германии (Дженни Эрпенбек) и переводчик-мужчина (Майкл Хофманн). Эрпенбек, родившаяся в 1967 году, выросла в шаге от Берлинской стены, а работу над романом начала, когда утих шум после 30-й годовщины ее падения — 9 ноября 1989 года Дженни с подружками пили вино, беспечно игнорируя историческое событие за углом. Эрпенбек вспоминает, что улицы восточного Берлина немедленно заблагоухали Chanel No 5, а ее детство «музеефицировалось»: и уже много лет она собирает старые упаковки, списки покупок и прочие свидетельства соцпрошлого ГДР, а свой роман называет “museum in the form of a book” — “I love museums, I love exhibitions, I love things being put together and commenting on each other.” В ее эстетской прозе с собственным саундтреком, книжной полкой и художественной галереей политика смыкается с личным (“Writing has a lot to do with emotion, and also personal history”), а солнце светит даже при диктатуре.
***
Кайрос — бог удачи, которого непросто ухватить за чуб. Встреча Катарины и Ганса была делом случая: 1986 год, восточный Берлин, автобус, дождь, застрявший каблук… Ей 19, он на 34 года старше, у него жена и 14-летний сын. Она — внушаемая студентка, он — закаленный адюльтерами писатель, мечтающий написать роман о биполярности советской системы (only no one would print it in the East. And in the West no one would understand it). Он пошел в школу за десять дней до германского вторжения в Польшу (Were you in the Hitler Jugend? Of course. Like it? Yes). Ее мозги пионерки вяло промыты социалистической пропагандой (And yet the distance she has to the state is vast. Distance, not resistance, only something like apathy, political fatigue, which is so greatly at variance with her youth).
Очередная история нечаянной любви и супружеской неверности? (I can only be a luxury for you, because I am a married man). Но мы-то знаем, что за счастливые истории Букеров не дают. Скорее это пошаговый самоучитель для абьюзера-интеллектуала средних лет: продвинутого современного читателя «красные флажки» насторожат с самого начала. Тяжелая эмоциональная зависимость протекает на фоне классовой вражды, лютующей Штази, экстрадиции неугодных, крушения German communist dream и восхищения западным уровнем потребления (“the much vaunted freedom of choice is a new can of worms”). Не имеющие родственников на Западе лишены доступа к посылкам с Nutella, колготками и стиральным порошком. Хотя на каникулы можно рвануть в Прагу или Будапешт — и купить платье с открытой спиной, а в House of Soviet Science and Culture выпить джина с тоником — напиток, в самом СССР немыслимый. Студентов гоняют «на картошку», а они мечтают увидеть Марокко и Изенгеймский алтарь. Внутренние эмигранты живут вечно отсроченной жизнью, в которой смешались идеи Гегеля, Ленина и Кафки.
В итоге пролетариев всех стран соединила Coca-Cola, редуцировав их мышление до мелкобуржуазного; русские и американцы оказались схожи, как минимум, своим пристрастием к китчу, а долгожданное объединение для многих восточных немцев обернулось катастрофой (Everything is collapsing. Some of it crumbled, some was smashed, some repurposed). Немецкий роман поднимает темы, которые в смутные времена безопаснее замести под ковер: концепт нации создан, чтобы бесплатно мобилизовать людей на войну, а героический вайб — форма тщеславия, которая служит для сокрытия вины. What will history’s verdict be about our time? Who will pronounce it? And who will listen to it? And whose job is it to go down into the underworld and tell the dead that they died for nothing?
В Германии судачат, стоит ли за персонажем Ганса реальная фигура. Эрпенбек отдельно подчеркивает, что его образ собирательный — рассекречено так много файлов Штази, что можно брать любой. Can you bury what once was? No. #fiction
«Время первых»: в 2024 году International Booker prize впервые выиграли автор из Германии (Дженни Эрпенбек) и переводчик-мужчина (Майкл Хофманн). Эрпенбек, родившаяся в 1967 году, выросла в шаге от Берлинской стены, а работу над романом начала, когда утих шум после 30-й годовщины ее падения — 9 ноября 1989 года Дженни с подружками пили вино, беспечно игнорируя историческое событие за углом. Эрпенбек вспоминает, что улицы восточного Берлина немедленно заблагоухали Chanel No 5, а ее детство «музеефицировалось»: и уже много лет она собирает старые упаковки, списки покупок и прочие свидетельства соцпрошлого ГДР, а свой роман называет “museum in the form of a book” — “I love museums, I love exhibitions, I love things being put together and commenting on each other.” В ее эстетской прозе с собственным саундтреком, книжной полкой и художественной галереей политика смыкается с личным (“Writing has a lot to do with emotion, and also personal history”), а солнце светит даже при диктатуре.
***
Кайрос — бог удачи, которого непросто ухватить за чуб. Встреча Катарины и Ганса была делом случая: 1986 год, восточный Берлин, автобус, дождь, застрявший каблук… Ей 19, он на 34 года старше, у него жена и 14-летний сын. Она — внушаемая студентка, он — закаленный адюльтерами писатель, мечтающий написать роман о биполярности советской системы (only no one would print it in the East. And in the West no one would understand it). Он пошел в школу за десять дней до германского вторжения в Польшу (Were you in the Hitler Jugend? Of course. Like it? Yes). Ее мозги пионерки вяло промыты социалистической пропагандой (And yet the distance she has to the state is vast. Distance, not resistance, only something like apathy, political fatigue, which is so greatly at variance with her youth).
Очередная история нечаянной любви и супружеской неверности? (I can only be a luxury for you, because I am a married man). Но мы-то знаем, что за счастливые истории Букеров не дают. Скорее это пошаговый самоучитель для абьюзера-интеллектуала средних лет: продвинутого современного читателя «красные флажки» насторожат с самого начала. Тяжелая эмоциональная зависимость протекает на фоне классовой вражды, лютующей Штази, экстрадиции неугодных, крушения German communist dream и восхищения западным уровнем потребления (“the much vaunted freedom of choice is a new can of worms”). Не имеющие родственников на Западе лишены доступа к посылкам с Nutella, колготками и стиральным порошком. Хотя на каникулы можно рвануть в Прагу или Будапешт — и купить платье с открытой спиной, а в House of Soviet Science and Culture выпить джина с тоником — напиток, в самом СССР немыслимый. Студентов гоняют «на картошку», а они мечтают увидеть Марокко и Изенгеймский алтарь. Внутренние эмигранты живут вечно отсроченной жизнью, в которой смешались идеи Гегеля, Ленина и Кафки.
В итоге пролетариев всех стран соединила Coca-Cola, редуцировав их мышление до мелкобуржуазного; русские и американцы оказались схожи, как минимум, своим пристрастием к китчу, а долгожданное объединение для многих восточных немцев обернулось катастрофой (Everything is collapsing. Some of it crumbled, some was smashed, some repurposed). Немецкий роман поднимает темы, которые в смутные времена безопаснее замести под ковер: концепт нации создан, чтобы бесплатно мобилизовать людей на войну, а героический вайб — форма тщеславия, которая служит для сокрытия вины. What will history’s verdict be about our time? Who will pronounce it? And who will listen to it? And whose job is it to go down into the underworld and tell the dead that they died for nothing?
В Германии судачат, стоит ли за персонажем Ганса реальная фигура. Эрпенбек отдельно подчеркивает, что его образ собирательный — рассекречено так много файлов Штази, что можно брать любой. Can you bury what once was? No. #fiction
В процессе разбора книжных завалов обнаружен раритет «Габровские уловки», София Пресс, 1978. Над болгарами, особенно над прижимистыми габровцами, советским людям подшучивать не возбранялось.
***
Как-то к известному габровскому торговцу и ростовщику приехал в гости его поставщик. Поужинав, они уселись на рогожке и завели разговор. Через некоторое время хозяин погасил лампу и сказал:
— Нечего понапрасну жечь керосин. Мы и так хорошо слышим и понимаем друг друга.
Поговорили. Гость собрался уходить. Хозяин хотел было зажечь лампу.
— Погоди! — остановил его гость. — Пока мы сидели в темноте, я снял штаны, чтобы зря не протирались.
Два габровца поспорили в церкви, кто из них пожертвует меньше денег. Когда мимо них проходил церковный служка, первый габровец положил на поднос одну стотинку и победоносно посмотрел на второго.
— За двоих, — смиренно сказал второй и перекрестился.
Завел один габровец торговлишку. Устроившись перед входом в банк с лотком, стал продавать вареные кукурузные початки. За короткое время сколотил капиталец. К концу сезона один знакомый попросил у него денег взаймы.
— Видишь ли, дружок, — сказал ему торговец кукурузой, — обзаведясь лотком, я заключил с банком договор: банк обязался не продавать вареную кукурузу, а я - не давать деньги в долг.
Габровец угощает своего гостя картошкой, приговаривая:
— Ешьте, не стесняйтесь! Она собственного производства.
— Так ведь у вас нет огорода?
Я купил себе место на кладбище, но оно еще мне пока не понадобилось. вот я и сажаю там картошку.
Два габровца поссорились. Дело дошло до дуэли. А чтобы земляки не подняли их на смех, они договорились стреляться в другом месте. Пошли они на вокзал. Один из них купил билет в два конца, а другой - только в один.
— Значит, ты не надеешься вернуться живым? — съязвил тот, который купил билет в два конца.
— Напротив! Я решил воспользоваться твоим билетом. #какоеретро
***
Как-то к известному габровскому торговцу и ростовщику приехал в гости его поставщик. Поужинав, они уселись на рогожке и завели разговор. Через некоторое время хозяин погасил лампу и сказал:
— Нечего понапрасну жечь керосин. Мы и так хорошо слышим и понимаем друг друга.
Поговорили. Гость собрался уходить. Хозяин хотел было зажечь лампу.
— Погоди! — остановил его гость. — Пока мы сидели в темноте, я снял штаны, чтобы зря не протирались.
Два габровца поспорили в церкви, кто из них пожертвует меньше денег. Когда мимо них проходил церковный служка, первый габровец положил на поднос одну стотинку и победоносно посмотрел на второго.
— За двоих, — смиренно сказал второй и перекрестился.
Завел один габровец торговлишку. Устроившись перед входом в банк с лотком, стал продавать вареные кукурузные початки. За короткое время сколотил капиталец. К концу сезона один знакомый попросил у него денег взаймы.
— Видишь ли, дружок, — сказал ему торговец кукурузой, — обзаведясь лотком, я заключил с банком договор: банк обязался не продавать вареную кукурузу, а я - не давать деньги в долг.
Габровец угощает своего гостя картошкой, приговаривая:
— Ешьте, не стесняйтесь! Она собственного производства.
— Так ведь у вас нет огорода?
Я купил себе место на кладбище, но оно еще мне пока не понадобилось. вот я и сажаю там картошку.
Два габровца поссорились. Дело дошло до дуэли. А чтобы земляки не подняли их на смех, они договорились стреляться в другом месте. Пошли они на вокзал. Один из них купил билет в два конца, а другой - только в один.
— Значит, ты не надеешься вернуться живым? — съязвил тот, который купил билет в два конца.
— Напротив! Я решил воспользоваться твоим билетом. #какоеретро
Первый раз мы до противного своевременно сходили на «Красный фонарь: эпистолярное действие о дирекции императорских театров» после запрета «Сирано де Бержерака» в Александринке. С тех пор еще много чего усекли и запретили, а «Фонарь updated» еще виртуознее инкорпорирует повестку, благо не слабеет рука запрещающего: с огнем с огоньком играют ребята. А зрителям только того и надо: где еще в центре Петербурга можно осмысленно спеть хором «Дубинушку»? На бис три раза вызывали. #театр #идтинельзяпропустить
«Витебск — это место особое, бедный, захолустный городишко»: сокрушается Марк Шагал в мемуарах «Моя жизнь» (1922), «слово “художник” было таким диковинным, книжным, будто залетевшим из другого мира, — может, оно мне и попадалось, но в нашем городке его никто и никогда не произносил». В Музее истории Витебского народного художественного училища гид божится, что Пушкин, посетивший этот провинциальный белорусский город на пути в одесскую ссылку, разглядел в нем «литвинскую Флоренцию». Шагал же знал все трещинки родного местечка и ему веры больше: «у меня было чувство, что если я еще останусь в Витебске, то обрасту шерстью и мхом».
«Нисколько не удивлюсь, если спустя недолгое время после моего отъезда город уничтожит все следы моего в нем существования и вообще забудет о художнике, который, забросив собственные кисти и краски, мучился, бился, чтобы привить здесь Искусство, мечтал превратить простые дома в музеи, а простых людей — в творцов», — здесь Шагал ошибся: его имя сегодня ключевой фрагмент самоидентичности города, в честь него названа улица, есть три музея, хотя среди изображений на фасадах безусловно лидирует Малевич.
***
Мемуары 35-летний художник написал на русском языке, а на французский их перевела его жена Белла совместно с учителем французского их дочери Иды. Книга вышла в Париже в 1931 году и оригинал был утерян. Нам достался «перевод перевода»: немного фельетон, отчасти кадиш и буйная цветопись словом. Как вам такое: «в ранней юности на палитре моего лица были смешаны цвета пасхального вина, золотистой муки и засушенных меж книжных страниц розовых лепестков»? #nonfiction #memoir #art #сводкисполей
«Нисколько не удивлюсь, если спустя недолгое время после моего отъезда город уничтожит все следы моего в нем существования и вообще забудет о художнике, который, забросив собственные кисти и краски, мучился, бился, чтобы привить здесь Искусство, мечтал превратить простые дома в музеи, а простых людей — в творцов», — здесь Шагал ошибся: его имя сегодня ключевой фрагмент самоидентичности города, в честь него названа улица, есть три музея, хотя среди изображений на фасадах безусловно лидирует Малевич.
***
Мемуары 35-летний художник написал на русском языке, а на французский их перевела его жена Белла совместно с учителем французского их дочери Иды. Книга вышла в Париже в 1931 году и оригинал был утерян. Нам достался «перевод перевода»: немного фельетон, отчасти кадиш и буйная цветопись словом. Как вам такое: «в ранней юности на палитре моего лица были смешаны цвета пасхального вина, золотистой муки и засушенных меж книжных страниц розовых лепестков»? #nonfiction #memoir #art #сводкисполей
Чудом сохранилась лестница, по которой шагал Шагал, на фасадах сплошной супрематизм Малевича, а Элю Лисицкому достался канализационный люк. #витебск
К открытию летнего сезона: Чехов предупреждает, что летом, по обычаю, наши любители собак будут прогуливать своих псов без намордников, на страх прохожим. Не мешало бы гг. любителям припомнить анекдотец с французским драматургом Барьером. Баррьер гулял по бульвару и обдумывал новую комедию. Вдруг на него бросается с громким лаем громадный пес...
— Не бойтесь! - очень спокойно говорит владелец пса, - он не кусается.
Не говоря ни слова, Баррьер вынимает из кармана револьвер и дважды стреляет во владельца собаки... Тот, бледный от ужаса, падает на скамью.
- Не бойтесь! - спокойно говорит Баррьер, - он не заряжен!
О вечных московских грехах. Неизвестные фельетоны А. П. Чехова. 2020
— Не бойтесь! - очень спокойно говорит владелец пса, - он не кусается.
Не говоря ни слова, Баррьер вынимает из кармана револьвер и дважды стреляет во владельца собаки... Тот, бледный от ужаса, падает на скамью.
- Не бойтесь! - спокойно говорит Баррьер, - он не заряжен!
О вечных московских грехах. Неизвестные фельетоны А. П. Чехова. 2020