Триумф красной герани. Книга о Будапеште. Анна Чайковская, НЛО, 2016

Книга написана в пандан «Гению места» Вайля, где Будапешту места не нашлось. Она не только об архитектуре, венгерском языке, купальнях («Это – как по Эрмитажу плавать!») и блошиных рынках, но и о неоднозначном прошлом, к которому наша семья оказалась косвенно причастной, пустившись на поиски могилы пра/деда, сгинувшего в окрестностях города в самом конце WWII — с поисками помогли российское посольство в рамках акции к 70-летию победы и местный бармен, не владеющий английским. Хотя искомая местность выглядела так, словно бои еще идут, обнаружился скромный памятник павшим и фото из серии «Бессмертный полк», оставленное приезжавшими до нас.
***
Венгры — особенный народ: они гордятся не исконностью владения землей, а отмечают Honfoglalás — обретение родины в 896 г. Турки и сейчас называют Венгрию Macaristan, Маджаристан. По Трианонскому договору 1920 года Венгрия лишалась 2/3 своей бывшей территории и около 60 % населения. Все флаги в стране были приспущены до 1938 года. Каждый учебный день начинался с молитвы о восстановлении родины в прежних границах: «Верю в единого Бога. <…> Верю в возрождение Венгрии. Аминь». Самосознание испытало ужас ментальной клаустрофобии — результат: война на стороне Гитлера. Советская медаль называлась «За взятие (не освобождение!) Будапешта». Корона святого Иштвана с 1945 до 1978 года хранилась в США, на военной базе в Форт-Нокс, пока не была возвращена Венгрии Джимми Картером. От «гуляш-социализма» горожанам осталась нумерация троллейбусов с цифры «7»: первая троллейбусная линия была подарком компартии и советского народа трудящимся Венгрии в честь 70-летнего юбилея товарища Сталина. Пятиконечную звезду над куполом Парламента боле терпеть не смогли даже толерантные венгры.

«Воистину, слаба и недолговечная страна, где один язык и одна мораль» — учил первый король Венгрии святой Иштван, канонизированный в 1083 году. Языком государства и культуры в Венгрии до 1848 года была латынь — венгерский оставался необразованному простонародью. Зато потом венгры заменили собственными названиями даже интернациональные понятия «кино» и «парламент» (mozi и országgyűlés). Политические клубы по-венгерски называют словом kaszinó («Ты куда?» – «В казино», – а сам конституцию сочиняет), а свободу обозначают так же как отпуск: “Szabadságon vagyok” – «Я в отпуске». В венгерском есть понятие rendszerváltás, «смена режима», но нет мифологии этого события. В социалистические времена день святого Иштвана — 20 августа — пытались нейтрализовать, скромно именуя Праздником нового хлеба. В этот день страна выбирает себе символ — торт года.

«Будапешт – это Европа, какой она была бы, если б в 1914 году ничего не случилось». Здесь застыл XIX век, точнее – «мирные времена», békeidők, до сумасшествия Великой войны. Город знает, что история – не факт, а текст, и что монументы обычно так же далеки от истины, как гимны и парадные портреты. Горожане, не согласные с памятником оккупации Венгрии Германией, где их страну представляет ангел, коим она никак не является, объясняют свою позицию так: «мы протестуем против корыстной и инфантильной подделки истории. Против отлитого в бронзу вранья… Мы не знаем, как правильно. Мы знаем, что так нельзя». Отсутствие «великой истины», ради которой не жаль принести любые жертвы, и составляет особую прелесть Будапешта.

Будапешт — «город для горожан»: тут украшают стены муралами и надевают любовно связанные перчатки на бронзового Ференца Листа. По частной инициативе установлены Stolpersteine, «камни преткновения», с именами погибших у домов, где они жили, а окончательно живым город делают мелочи, вроде таблички: «В этой подворотне впервые поцеловались Додо и Убул. Установлено в честь 10-летия свадьбы мужем».

«Оригинальность и мудрость культур стран-“не победительниц” вытекает из полного разочарования историческим опытом», —подметил Милан Кундера. Феномен же патологического отсутствия здравого смысла на фоне травмы развенчания мифов у «победительниц» еще нуждается в объяснении.

Грабеж и спасение. Российские музеи в годы Второй Мировой войны. 2024

Война застала музеи врасплох: советская военная доктрина не предусматривала длительных боевых действий на собственной территории. В Пскове и Новгороде музеи были открыты для публики до последней минуты — чтобы избежать паники среди населения и дать войскам, дислоцированным в городе, возможность культурно проводить досуг. Большую часть фондов при спешной эвакуации пришлось оставить. Из коллекций царских дворцов пригородов Ленинграда 20-30% были эвакуированы в тыл; ~10% возвращены из Германии в ходе реституции после 1945 года; 60-80% составляют военные потери.

После войны при выборе стратегии восстановления — консервация оригинала в виде руины или реконструкция былого облика памятника — активистов охраны памятников (одним из них был Щусев) попрекали в низкопоклонстве перед «архаикой», а уже в 1946 году зазвучали обвинения в «антипатриотизме» и «преклонении перед иностранщиной». В 1948 году закрыли Музей нового западного искусства в Москве: «показ коллекции музея широким народным массам политически вреден и способствует распространению в советском искусстве чуждых буржуазных формалистических взглядов». Пригородные дворцы также стали мишенью критики со стороны борцов с «западным влиянием», ведь многие из их строителей были нерусского происхождения. В 1951 году военным учреждениям передали Екатерининский и Александровский дворцы в Пушкине и дворец в Гатчине. Поскольку военным не вменяли в обязанность заботу о сохранении дворца как исторического памятника, они самовольно перестраивали здание, приспосабливая его к своим нуждам. Денег на реставрацию выделять перестали.

Вечное противостояние между музейщиками и другими «заинтересованными лицами» иллюстрирует еще довоенное посещение Павловска писателем Алексеем Толстым с целью присмотреть мебель из красного дерева для своей дачи в Пушкине. Директор музея была непреклонна: «Вы ошиблись дверью. Это не склад ваших вещей, а государственный музей, и он — неприкосновенен. Я вас очень прошу вернуться в наш дворец только тогда, когда вы сердцем поймете разницу между этими двумя формами собственности».
#nonfiction #WWII #museum

В Александринке перед «Мамашей Кураж» сидящие сзади светски беседуют: «… в Лондоне ходили в Ковент-Гарден. Такая параша! Гардероба нет. Зрители сидят как попало. Оперу смотрели»
#вовесьгласнарода #театр

Крокус Сити Холл, Москва

A Very Private School. Charles Spencer, 2024

В отличие от нытья принца всех страдальцев Гарри, мемуары его дяди, младшего брата Дианы, имеют терапевтический эффект, а казарменная рутина заморских нобилей представляет известный антропологический интерес: в Афганистане служили не все, а школьная травма — явление массовое. К тому же Спенсер историк, книги пишет давно, помимо прочих классиков, цитирует Солженицина и Чехова и умеет к месту ввернуть что-нибудь духоподъемное, вроде жития святого Кассиана, жившего в IV веке: за его вероубеждения римляне приговорили непопулярного школьного учителя к смерти, отдав в руки «благодарных» учеников. Те отомстили Кассиану за годы своих мучений, забив его насмерть принадлежностями для письма.
***
В 1970-х Мэйдвелл Холл, элитная школа для мальчиков от 8 до 13, была конвейером по штамповке невротиков с полным набором опций: буллингом, дедовщиной, телесными наказаниями и замогильным холодом отношений. У школы явно был контракт с центром по трудоустройству садистов, манипуляторов и педофилов: “the one word that comes to mind—the one that really sums up the place?” — “Fear.”Привилегированный бэкграунд спасал от нужды, но не от муштры, остывшей каши с комочками, исполосованных в мясо ягодиц и полного отсутствия приватности (подозрительно смахивает на советский пионерлагерь — юных ленинцев разве что ботинками для крикета не припечатывали).

Насильственная ампутация от семьи считалась социально одобряемым способом создать ребенку «стабильность», которую родители — особенно после развода — обеспечить не могут: так делали все —“the done thing.” Первым предком Чарльза, попавшего в сети семейной традиции был Джон Спенсер: в 1716 году отец отправил его в Итон. Ему повезло: бабушка Сара, герцогиня Мальборо, фаворитка королевы Анны, после смерти зятя вызволила внука и наняла ему лучших учителей. Религиозный пыл Джорджа Спенсера, жившего в XIX веке, сделал его объектом утроенного буллинга — выжив в школе, он перешел в католичество и вступил в орден пассионистов, а в 2021 Ватикан присвоил ему титул Venerable, что является ступенью к канонизации.

Предка Чарльза Спенсера в 1519 году возвел в рыцари Генрих VIII, сам он был крестником королевы, и друзья у него тоже были непростые: не каждый малыш на голубом глазу будет фантазировать, что у него в саду имеется бассейн, до краев наполненный кровью римских солдат. Но счастливое детство только осложняло школьную жизнь: Чарльз первым делом лишился имени — в лучших традициях концлагеря ему выдали номер «64», получал подзатыльники под насмешливое My lord!, а в конце каникул всерьез задумывался о том, чтобы выстрелить себе в ногу из отцовского дробовика.

Британская «триада» — страна, христианство, школа — требовала безоговорочной преданности. В 1904 году британцы стали ежегодно отмечать Empire Day, чествуя свое колониальное наследие. Задачей школ было формировать новых управленцев империей, укрепив их ум, характер и тело — через обучение, дисциплину, спорт, гигиену и питание. Эмоциональному состоянию ребенка внимания вообще не уделялось: “If the white men and women of the British Empire are idle, soft, selfish, hysterical and undisciplined, are they likely to rule well?”

You may leave school, but it never leaves you: результатом эмоционального паралича была любезная сердца каждого англичанина stiff upper lip, а также патологическая неспособность к эмпатии, разрушенные браки, злоупотребление веществами и очереди к психотерапевту. Сегодня продукты этой системы правят Британией, а в 2500 интернатах учатся 630 тысяч школьников. Розгами их уже не лупят, но так и нет внятного ответа на вопрос, итонца Оруэлла: “is it still normal for a school child to live for years amid irrational terrors and lunatic misunderstandings.”
Спенсер затеял сломать колесо или хотя бы разрушить издевательское клише «школьные годы чудесные» — “schooldays are the happiest days of our lives”. Пока ему удалось добиться обвинения в классовой измене и непочётного звания class traitor. #nonfiction #memoir #britain

Читатель колонки Books в The Guardian как минимум наслышан о толстых романах Достоевского и Толстого, но свежий графический роман Кэрол Адлам The Russian Detective подпитывается из менее хрестоматийных источников. Адлам, профессор Nottingham School of Art and Design, занимается исследованием работ забытых писателей crime fiction, современников Достоевского. The Russian Detective — одна из cross-media адаптаций, созданных в рамках ее проекта Lost Detective Project.

Веселье начинается с форзаца: в окне рыбной лавки висят огромные красные сельди (red herrings) — и не говорите, что вас не предупреждали. Главная героиня комикса — Шарлотта Ивановна AKA Чарли Фокс — гибрид Кейт Уорн, первой американской женщины-сыщика (Уорн, умершая в 1868 году, работала на Национальное детективное агентство Пинкертона) и гувернантки из чеховского «Вишневого сада» (a gun-carrying eccentric who performs dramatic parlour tricks).

Чтобы в полной мере оценить интертекстуальные достоинства романа, нужен background reading: после ознакомления с русской литературой в жанре I-Spy, бдительный читатель запеленгует Достоевского в лице сварливого пассажира поезда или швею, чьей клиенткой является некая Mrs Karenina, и даже распознает аллюзию сна Шарлотты на «Евгения Онегина» — впрочем, после первого прочтения британскому критику Пушкин не дался. Измученных нарзаном и литературными изысками развлечет стремительный сюжет: газетный репортер Фокс, фокусница и лгунья, возвращается в родной город Nowheregrad расследовать убийство Елены Руслановой, дочери богатого владельца стекольной мануфактуры. Следы на снегу, собачка по кличке Igoyok, воздушный шар, летящий в Сибирь, гламурные маскарады, православные священники и цирк с конями театр с волшебным фонарем — все, как мы любим.

Лекторесса эрмитажного курса «Русский авангард и мода», цитировавшая «Десять дней, которые потрясли мир» Герберта Уэллса, на ехидную просьбу все же уточнить источник цитат привела убийственный аргумент «у меня так в конспекте написано». Но Google был на нашей стороне.

Россия во мгле. Герберт Уэллс, 1920

Впервые Уэллс посетил Россию в 1914 году и во время второго визита в 1920 был поражен «картиной колоссального непоправимого краха»: «единственное, что имеется в сравнительно большом количестве, — это чай, папиросы и спички». Уэллс часто противоречит сам себе, а где-то просто врет слеп, но кое-что все же разглядел. Сочувствуя Горькому, которому мерещилось «кошмарное видение — Россия, уходящая на Восток», на вопросы о «классово сознательном пролетариате» он терпеливо отвечал, что в Англии имеется по меньшей мере 200 различных классов, и провозглашать Английскую Советскую Республику некому.
***
Россия попала в теперешнюю беду вследствие мировой войны и моральной и умственной неполноценности своей правящей и имущей верхушки (как может попасть в беду и наше британское государство, а со временем даже и американское). У правителей России не хватило ни ума, ни совести прекратить войну, перестать разорять страну и захватывать самые лакомые куски, вызывая у всех остальных опасное недовольство, пока не пробил, их час. Они правили, и расточали, и грызлись между собой, и были так слепы, что до самой последней минуты не видели надвигающейся катастрофы.

На протяжении многих поколений усилия царизма были направлены главным образом на то, чтобы уничтожить всякую возможность замены его другим правительством. Он держался у власти именно благодаря тому, что, как бы плох он ни был, заменить его было нечем.

Ни у крестьян, ни у духовенства нет никакого творческого начала. Что касается остальных русских, как в самой стране, так и за ее пределами, — это пестрая смесь более или менее культурных людей, не связанных ни общими политическими идеями, ни общими стремлениями. Они способны только на пустые споры и беспочвенные авантюры. Политический облик русских эмигрантов в Англии вызывает презрение. Они бесконечно твердят о «зверствах большевиков».

Часть большевиков действительно упрямые, несговорчивые доктринеры, фанатики, верящие в то, что одно лишь уничтожение капитализма, отмена торговли и денег и стирание всех классовых различий само по себе обеспечит приход некоего унылого «золотого века». Среди них есть и такие тупицы, которые способны отменить преподавание химии, если только не заверить их, что это «пролетарская» химия, или наложить запрет на любой орнамент, как реакционный, если в нем не фигурирует сочетание букв РСФСР.

Я помню Кремль в 1914 году, когда в него можно было пройти так же беспрепятственно, как в Виндзорский замок. <…> Но теперь свободный вход в Кремль отменен, и попасть туда очень трудно. <…> Возможно, что это и необходимо для личной безопасности Ленина, но это затрудняет живую связь России с ним и — что еще важнее с точки зрения эффективности руководства — затрудняет его живую связь с Россией.

В ответ на мои слова, что войны порождаются националистическим империализмом, а не капиталистической формой организации общества, Ленин внезапно спросил: — А что вы скажете об этом новом республиканском империализме, идущем к нам из Америки? (whataboutism по Ильичу)

Крестьяне совершенно невежественны и в массе своей тупы. <…> Они превратятся в человеческое болото, политически грязное, раздираемое противоречиями и мелкими гражданскими войнами, поражаемое голодом при каждом неурожае. <…> Крушение цивилизации в России и замена ее крестьянским варварством на долгие годы отрежет Европу от богатых недр России, от ее сырья, зерна, льна и т. п. Страны Запада вряд ли могут обойтись без этих товаров. Отсутствие их неизбежно поведет к общему обнищанию Западной Европы.

Аллея, ведущая к дому отдыха, украшена в футуристическом духе; у ворот возвышается огромная фигура рабочего, опирающегося на молот; она сделана из гипса, взятого из запасов хирургических отделений петроградских больниц…
#nonfiction #history #russia

А что так можно было?!

35-летний школьный учитель математики из пригорода Далласа, ранее известный как Дастин Эби, официально поменял имя на Literally Anybody Else («Буквально кто угодно») и на выборах 2024 будет баллотироваться на должность президента США. В бюллетене нет опции «против всех» (‘neither’ option), а другие кандидаты попадают в категорию «оба хуже».

The New Yorker предупреждает, что чтение опасно для вашего здоровья, если:
— согласно блербу, книга does for sawdust what ‘Moby-Dick’ did for whales;
— это чтиво считают захватывающим только нежные феечки и фанаты бадминтона;
— после десятка страниц вам со страшной силой хочется оживить нарратив кровавым убийством (читаете Little Women?);
— незаметно для себя вы переходите к гуглению крема для рук, а потом хоть убей не можете вспомнить сюжет, и начинаете мочало с первой главы…

Если невроз из-за хронического недочитывания не ваш путь самурая, вы знаете, что делать.

Little Women Луизы Мэй Олкотт скрашивают привычный агрогламур обложек Cosmopolitan
#справедливостиради