В погоне за искусством. Путешествия, встречи, откровения. Мартин Гейфорд, 2019, пер. 2022
… бегло осмотреть музей – всё равно что вместо чтения книг глазеть на их обложки. Все большую популярность набирает практика медленного смотрения – Slow Looking (возникшая как аналог итальянского кулинарного движения Slow Food).
В Рейкьявике, осмотрев выставку в Музее искусств, британские журналисты стали знакомиться с другими гостями вернисажа и разговорились с человеком средних лет непритязательного вида. Рассказав, что они приехали посмотреть на инсталляцию, сделанную из воды, кто-то спросил, чем он сам занимается. Он скромно ответил: «Я президент Исландии». #nonfiction #art #museum
… бегло осмотреть музей – всё равно что вместо чтения книг глазеть на их обложки. Все большую популярность набирает практика медленного смотрения – Slow Looking (возникшая как аналог итальянского кулинарного движения Slow Food).
В Рейкьявике, осмотрев выставку в Музее искусств, британские журналисты стали знакомиться с другими гостями вернисажа и разговорились с человеком средних лет непритязательного вида. Рассказав, что они приехали посмотреть на инсталляцию, сделанную из воды, кто-то спросил, чем он сам занимается. Он скромно ответил: «Я президент Исландии». #nonfiction #art #museum
Затосковав по аромату эвкалиптов и теплому песочку, порадоваться бы пейзажу на иллюстрациях «Божественной комедии» Сальвадора Дали. Но есть нюанс:
Когда меня спрашивают, почему я изобразил ад в таких светлых тонах, я отвечаю, что романтизм совершил гнусность, убеждая людей, будто ад черен, как угольные шахты Гюстава Доре, в которых ничего не видно. Это беспардонная ложь. Дантовский ад озарен солнцем и медом Средиземноморья, и потому-то мои иллюстрации, с их коэффициентом ангелической вязкости, внушают такой аналитический и суперстуденистый ужас.
«Дневник одного гения». 19 мая 1960. Кабинет книги художника (Главный штаб)
Когда меня спрашивают, почему я изобразил ад в таких светлых тонах, я отвечаю, что романтизм совершил гнусность, убеждая людей, будто ад черен, как угольные шахты Гюстава Доре, в которых ничего не видно. Это беспардонная ложь. Дантовский ад озарен солнцем и медом Средиземноморья, и потому-то мои иллюстрации, с их коэффициентом ангелической вязкости, внушают такой аналитический и суперстуденистый ужас.
«Дневник одного гения». 19 мая 1960. Кабинет книги художника (Главный штаб)
Триумф красной герани. Книга о Будапеште. Анна Чайковская, НЛО, 2016
Книга написана в пандан «Гению места» Вайля, где Будапешту места не нашлось. Она не только об архитектуре, венгерском языке, купальнях («Это – как по Эрмитажу плавать!») и блошиных рынках, но и о неоднозначном прошлом, к которому наша семья оказалась косвенно причастной, пустившись на поиски могилы пра/деда, сгинувшего в окрестностях города в самом конце WWII — с поисками помогли российское посольство в рамках акции к 70-летию победы и местный бармен, не владеющий английским. Хотя искомая местность выглядела так, словно бои еще идут, обнаружился скромный памятник павшим и фото из серии «Бессмертный полк», оставленное приезжавшими до нас.
***
Венгры — особенный народ: они гордятся не исконностью владения землей, а отмечают Honfoglalás — обретение родины в 896 г. Турки и сейчас называют Венгрию Macaristan, Маджаристан. По Трианонскому договору 1920 года Венгрия лишалась 2/3 своей бывшей территории и около 60 % населения. Все флаги в стране были приспущены до 1938 года. Каждый учебный день начинался с молитвы о восстановлении родины в прежних границах: «Верю в единого Бога. <…> Верю в возрождение Венгрии. Аминь». Самосознание испытало ужас ментальной клаустрофобии — результат: война на стороне Гитлера. Советская медаль называлась «За взятие (не освобождение!) Будапешта». Корона святого Иштвана с 1945 до 1978 года хранилась в США, на военной базе в Форт-Нокс, пока не была возвращена Венгрии Джимми Картером. От «гуляш-социализма» горожанам осталась нумерация троллейбусов с цифры «7»: первая троллейбусная линия была подарком компартии и советского народа трудящимся Венгрии в честь 70-летнего юбилея товарища Сталина. Пятиконечную звезду над куполом Парламента боле терпеть не смогли даже толерантные венгры.
«Воистину, слаба и недолговечная страна, где один язык и одна мораль» — учил первый король Венгрии святой Иштван, канонизированный в 1083 году. Языком государства и культуры в Венгрии до 1848 года была латынь — венгерский оставался необразованному простонародью. Зато потом венгры заменили собственными названиями даже интернациональные понятия «кино» и «парламент» (mozi и országgyűlés). Политические клубы по-венгерски называют словом kaszinó («Ты куда?» – «В казино», – а сам конституцию сочиняет), а свободу обозначают так же как отпуск: “Szabadságon vagyok” – «Я в отпуске». В венгерском есть понятие rendszerváltás, «смена режима», но нет мифологии этого события. В социалистические времена день святого Иштвана — 20 августа — пытались нейтрализовать, скромно именуя Праздником нового хлеба. В этот день страна выбирает себе символ — торт года.
«Будапешт – это Европа, какой она была бы, если б в 1914 году ничего не случилось». Здесь застыл XIX век, точнее – «мирные времена», békeidők, до сумасшествия Великой войны. Город знает, что история – не факт, а текст, и что монументы обычно так же далеки от истины, как гимны и парадные портреты. Горожане, не согласные с памятником оккупации Венгрии Германией, где их страну представляет ангел, коим она никак не является, объясняют свою позицию так: «мы протестуем против корыстной и инфантильной подделки истории. Против отлитого в бронзу вранья… Мы не знаем, как правильно. Мы знаем, что так нельзя». Отсутствие «великой истины», ради которой не жаль принести любые жертвы, и составляет особую прелесть Будапешта.
Будапешт — «город для горожан»: тут украшают стены муралами и надевают любовно связанные перчатки на бронзового Ференца Листа. По частной инициативе установлены Stolpersteine, «камни преткновения», с именами погибших у домов, где они жили, а окончательно живым город делают мелочи, вроде таблички: «В этой подворотне впервые поцеловались Додо и Убул. Установлено в честь 10-летия свадьбы мужем».
«Оригинальность и мудрость культур стран-“не победительниц” вытекает из полного разочарования историческим опытом», —подметил Милан Кундера. Феномен же патологического отсутствия здравого смысла на фоне травмы развенчания мифов у «победительниц» еще нуждается в объяснении.
Книга написана в пандан «Гению места» Вайля, где Будапешту места не нашлось. Она не только об архитектуре, венгерском языке, купальнях («Это – как по Эрмитажу плавать!») и блошиных рынках, но и о неоднозначном прошлом, к которому наша семья оказалась косвенно причастной, пустившись на поиски могилы пра/деда, сгинувшего в окрестностях города в самом конце WWII — с поисками помогли российское посольство в рамках акции к 70-летию победы и местный бармен, не владеющий английским. Хотя искомая местность выглядела так, словно бои еще идут, обнаружился скромный памятник павшим и фото из серии «Бессмертный полк», оставленное приезжавшими до нас.
***
Венгры — особенный народ: они гордятся не исконностью владения землей, а отмечают Honfoglalás — обретение родины в 896 г. Турки и сейчас называют Венгрию Macaristan, Маджаристан. По Трианонскому договору 1920 года Венгрия лишалась 2/3 своей бывшей территории и около 60 % населения. Все флаги в стране были приспущены до 1938 года. Каждый учебный день начинался с молитвы о восстановлении родины в прежних границах: «Верю в единого Бога. <…> Верю в возрождение Венгрии. Аминь». Самосознание испытало ужас ментальной клаустрофобии — результат: война на стороне Гитлера. Советская медаль называлась «За взятие (не освобождение!) Будапешта». Корона святого Иштвана с 1945 до 1978 года хранилась в США, на военной базе в Форт-Нокс, пока не была возвращена Венгрии Джимми Картером. От «гуляш-социализма» горожанам осталась нумерация троллейбусов с цифры «7»: первая троллейбусная линия была подарком компартии и советского народа трудящимся Венгрии в честь 70-летнего юбилея товарища Сталина. Пятиконечную звезду над куполом Парламента боле терпеть не смогли даже толерантные венгры.
«Воистину, слаба и недолговечная страна, где один язык и одна мораль» — учил первый король Венгрии святой Иштван, канонизированный в 1083 году. Языком государства и культуры в Венгрии до 1848 года была латынь — венгерский оставался необразованному простонародью. Зато потом венгры заменили собственными названиями даже интернациональные понятия «кино» и «парламент» (mozi и országgyűlés). Политические клубы по-венгерски называют словом kaszinó («Ты куда?» – «В казино», – а сам конституцию сочиняет), а свободу обозначают так же как отпуск: “Szabadságon vagyok” – «Я в отпуске». В венгерском есть понятие rendszerváltás, «смена режима», но нет мифологии этого события. В социалистические времена день святого Иштвана — 20 августа — пытались нейтрализовать, скромно именуя Праздником нового хлеба. В этот день страна выбирает себе символ — торт года.
«Будапешт – это Европа, какой она была бы, если б в 1914 году ничего не случилось». Здесь застыл XIX век, точнее – «мирные времена», békeidők, до сумасшествия Великой войны. Город знает, что история – не факт, а текст, и что монументы обычно так же далеки от истины, как гимны и парадные портреты. Горожане, не согласные с памятником оккупации Венгрии Германией, где их страну представляет ангел, коим она никак не является, объясняют свою позицию так: «мы протестуем против корыстной и инфантильной подделки истории. Против отлитого в бронзу вранья… Мы не знаем, как правильно. Мы знаем, что так нельзя». Отсутствие «великой истины», ради которой не жаль принести любые жертвы, и составляет особую прелесть Будапешта.
Будапешт — «город для горожан»: тут украшают стены муралами и надевают любовно связанные перчатки на бронзового Ференца Листа. По частной инициативе установлены Stolpersteine, «камни преткновения», с именами погибших у домов, где они жили, а окончательно живым город делают мелочи, вроде таблички: «В этой подворотне впервые поцеловались Додо и Убул. Установлено в честь 10-летия свадьбы мужем».
«Оригинальность и мудрость культур стран-“не победительниц” вытекает из полного разочарования историческим опытом», —подметил Милан Кундера. Феномен же патологического отсутствия здравого смысла на фоне травмы развенчания мифов у «победительниц» еще нуждается в объяснении.
От A до Z: The New Yorker напечатал фрагменты азбуки «по мотивам» колониального мира — An Encyclopedia of Gardining for Colored Children.
A — Apple (Malus domestica) из семейства Rosaceae. Яблоком змий искусил Еву и Адама, после чего они влюбились в мир вокруг себя — что неудивительно, ведь они пребывали в райском саду. Хотя запретным плодом вполне мог оказаться и гранат, в котором, по легенде, столько же зерен, сколько заповедей в Торе.
Z — Zea mays. Маис (maize, в Северной Америке — corn) из семейства злаков (Poaceae) выращивали на территории современной Мексики задолго до прибытия европейцев с их неуемным любопытством (неотъемлемой чертой человеческой натуры) и планами завоевания и порабощения коренного населения.
A — Apple (Malus domestica) из семейства Rosaceae. Яблоком змий искусил Еву и Адама, после чего они влюбились в мир вокруг себя — что неудивительно, ведь они пребывали в райском саду. Хотя запретным плодом вполне мог оказаться и гранат, в котором, по легенде, столько же зерен, сколько заповедей в Торе.
Z — Zea mays. Маис (maize, в Северной Америке — corn) из семейства злаков (Poaceae) выращивали на территории современной Мексики задолго до прибытия европейцев с их неуемным любопытством (неотъемлемой чертой человеческой натуры) и планами завоевания и порабощения коренного населения.
Грабеж и спасение. Российские музеи в годы Второй Мировой войны. 2024
Война застала музеи врасплох: советская военная доктрина не предусматривала длительных боевых действий на собственной территории. В Пскове и Новгороде музеи были открыты для публики до последней минуты — чтобы избежать паники среди населения и дать войскам, дислоцированным в городе, возможность культурно проводить досуг. Большую часть фондов при спешной эвакуации пришлось оставить. Из коллекций царских дворцов пригородов Ленинграда 20-30% были эвакуированы в тыл; ~10% возвращены из Германии в ходе реституции после 1945 года; 60-80% составляют военные потери.
После войны при выборе стратегии восстановления — консервация оригинала в виде руины или реконструкция былого облика памятника — активистов охраны памятников (одним из них был Щусев) попрекали в низкопоклонстве перед «архаикой», а уже в 1946 году зазвучали обвинения в «антипатриотизме» и «преклонении перед иностранщиной». В 1948 году закрыли Музей нового западного искусства в Москве: «показ коллекции музея широким народным массам политически вреден и способствует распространению в советском искусстве чуждых буржуазных формалистических взглядов». Пригородные дворцы также стали мишенью критики со стороны борцов с «западным влиянием», ведь многие из их строителей были нерусского происхождения. В 1951 году военным учреждениям передали Екатерининский и Александровский дворцы в Пушкине и дворец в Гатчине. Поскольку военным не вменяли в обязанность заботу о сохранении дворца как исторического памятника, они самовольно перестраивали здание, приспосабливая его к своим нуждам. Денег на реставрацию выделять перестали.
Вечное противостояние между музейщиками и другими «заинтересованными лицами» иллюстрирует еще довоенное посещение Павловска писателем Алексеем Толстым с целью присмотреть мебель из красного дерева для своей дачи в Пушкине. Директор музея была непреклонна: «Вы ошиблись дверью. Это не склад ваших вещей, а государственный музей, и он — неприкосновенен. Я вас очень прошу вернуться в наш дворец только тогда, когда вы сердцем поймете разницу между этими двумя формами собственности».
#nonfiction #WWII #museum
Война застала музеи врасплох: советская военная доктрина не предусматривала длительных боевых действий на собственной территории. В Пскове и Новгороде музеи были открыты для публики до последней минуты — чтобы избежать паники среди населения и дать войскам, дислоцированным в городе, возможность культурно проводить досуг. Большую часть фондов при спешной эвакуации пришлось оставить. Из коллекций царских дворцов пригородов Ленинграда 20-30% были эвакуированы в тыл; ~10% возвращены из Германии в ходе реституции после 1945 года; 60-80% составляют военные потери.
После войны при выборе стратегии восстановления — консервация оригинала в виде руины или реконструкция былого облика памятника — активистов охраны памятников (одним из них был Щусев) попрекали в низкопоклонстве перед «архаикой», а уже в 1946 году зазвучали обвинения в «антипатриотизме» и «преклонении перед иностранщиной». В 1948 году закрыли Музей нового западного искусства в Москве: «показ коллекции музея широким народным массам политически вреден и способствует распространению в советском искусстве чуждых буржуазных формалистических взглядов». Пригородные дворцы также стали мишенью критики со стороны борцов с «западным влиянием», ведь многие из их строителей были нерусского происхождения. В 1951 году военным учреждениям передали Екатерининский и Александровский дворцы в Пушкине и дворец в Гатчине. Поскольку военным не вменяли в обязанность заботу о сохранении дворца как исторического памятника, они самовольно перестраивали здание, приспосабливая его к своим нуждам. Денег на реставрацию выделять перестали.
Вечное противостояние между музейщиками и другими «заинтересованными лицами» иллюстрирует еще довоенное посещение Павловска писателем Алексеем Толстым с целью присмотреть мебель из красного дерева для своей дачи в Пушкине. Директор музея была непреклонна: «Вы ошиблись дверью. Это не склад ваших вещей, а государственный музей, и он — неприкосновенен. Я вас очень прошу вернуться в наш дворец только тогда, когда вы сердцем поймете разницу между этими двумя формами собственности».
#nonfiction #WWII #museum
В Александринке перед «Мамашей Кураж» сидящие сзади светски беседуют: «… в Лондоне ходили в Ковент-Гарден. Такая параша! Гардероба нет. Зрители сидят как попало. Оперу смотрели»
#вовесьгласнарода #театр
#вовесьгласнарода #театр
A Very Private School. Charles Spencer, 2024
В отличие от нытья принца всех страдальцев Гарри, мемуары его дяди, младшего брата Дианы, имеют терапевтический эффект, а казарменная рутина заморских нобилей представляет известный антропологический интерес: в Афганистане служили не все, а школьная травма — явление массовое. К тому же Спенсер историк, книги пишет давно, помимо прочих классиков, цитирует Солженицина и Чехова и умеет к месту ввернуть что-нибудь духоподъемное, вроде жития святого Кассиана, жившего в IV веке: за его вероубеждения римляне приговорили непопулярного школьного учителя к смерти, отдав в руки «благодарных» учеников. Те отомстили Кассиану за годы своих мучений, забив его насмерть принадлежностями для письма.
***
В 1970-х Мэйдвелл Холл, элитная школа для мальчиков от 8 до 13, была конвейером по штамповке невротиков с полным набором опций: буллингом, дедовщиной, телесными наказаниями и замогильным холодом отношений. У школы явно был контракт с центром по трудоустройству садистов, манипуляторов и педофилов: “the one word that comes to mind—the one that really sums up the place?” — “Fear.”Привилегированный бэкграунд спасал от нужды, но не от муштры, остывшей каши с комочками, исполосованных в мясо ягодиц и полного отсутствия приватности (подозрительно смахивает на советский пионерлагерь — юных ленинцев разве что ботинками для крикета не припечатывали).
Насильственная ампутация от семьи считалась социально одобряемым способом создать ребенку «стабильность», которую родители — особенно после развода — обеспечить не могут: так делали все —“the done thing.” Первым предком Чарльза, попавшего в сети семейной традиции был Джон Спенсер: в 1716 году отец отправил его в Итон. Ему повезло: бабушка Сара, герцогиня Мальборо, фаворитка королевы Анны, после смерти зятя вызволила внука и наняла ему лучших учителей. Религиозный пыл Джорджа Спенсера, жившего в XIX веке, сделал его объектом утроенного буллинга — выжив в школе, он перешел в католичество и вступил в орден пассионистов, а в 2021 Ватикан присвоил ему титул Venerable, что является ступенью к канонизации.
Предка Чарльза Спенсера в 1519 году возвел в рыцари Генрих VIII, сам он был крестником королевы, и друзья у него тоже были непростые: не каждый малыш на голубом глазу будет фантазировать, что у него в саду имеется бассейн, до краев наполненный кровью римских солдат. Но счастливое детство только осложняло школьную жизнь: Чарльз первым делом лишился имени — в лучших традициях концлагеря ему выдали номер «64», получал подзатыльники под насмешливое My lord!, а в конце каникул всерьез задумывался о том, чтобы выстрелить себе в ногу из отцовского дробовика.
Британская «триада» — страна, христианство, школа — требовала безоговорочной преданности. В 1904 году британцы стали ежегодно отмечать Empire Day, чествуя свое колониальное наследие. Задачей школ было формировать новых управленцев империей, укрепив их ум, характер и тело — через обучение, дисциплину, спорт, гигиену и питание. Эмоциональному состоянию ребенка внимания вообще не уделялось: “If the white men and women of the British Empire are idle, soft, selfish, hysterical and undisciplined, are they likely to rule well?”
You may leave school, but it never leaves you: результатом эмоционального паралича была любезная сердца каждого англичанина stiff upper lip, а также патологическая неспособность к эмпатии, разрушенные браки, злоупотребление веществами и очереди к психотерапевту. Сегодня продукты этой системы правят Британией, а в 2500 интернатах учатся 630 тысяч школьников. Розгами их уже не лупят, но так и нет внятного ответа на вопрос, итонца Оруэлла: “is it still normal for a school child to live for years amid irrational terrors and lunatic misunderstandings.”
Спенсер затеял сломать колесо или хотя бы разрушить издевательское клише «школьные годы чудесные» — “schooldays are the happiest days of our lives”. Пока ему удалось добиться обвинения в классовой измене и непочётного звания class traitor. #nonfiction #memoir #britain
В отличие от нытья принца всех страдальцев Гарри, мемуары его дяди, младшего брата Дианы, имеют терапевтический эффект, а казарменная рутина заморских нобилей представляет известный антропологический интерес: в Афганистане служили не все, а школьная травма — явление массовое. К тому же Спенсер историк, книги пишет давно, помимо прочих классиков, цитирует Солженицина и Чехова и умеет к месту ввернуть что-нибудь духоподъемное, вроде жития святого Кассиана, жившего в IV веке: за его вероубеждения римляне приговорили непопулярного школьного учителя к смерти, отдав в руки «благодарных» учеников. Те отомстили Кассиану за годы своих мучений, забив его насмерть принадлежностями для письма.
***
В 1970-х Мэйдвелл Холл, элитная школа для мальчиков от 8 до 13, была конвейером по штамповке невротиков с полным набором опций: буллингом, дедовщиной, телесными наказаниями и замогильным холодом отношений. У школы явно был контракт с центром по трудоустройству садистов, манипуляторов и педофилов: “the one word that comes to mind—the one that really sums up the place?” — “Fear.”Привилегированный бэкграунд спасал от нужды, но не от муштры, остывшей каши с комочками, исполосованных в мясо ягодиц и полного отсутствия приватности (подозрительно смахивает на советский пионерлагерь — юных ленинцев разве что ботинками для крикета не припечатывали).
Насильственная ампутация от семьи считалась социально одобряемым способом создать ребенку «стабильность», которую родители — особенно после развода — обеспечить не могут: так делали все —“the done thing.” Первым предком Чарльза, попавшего в сети семейной традиции был Джон Спенсер: в 1716 году отец отправил его в Итон. Ему повезло: бабушка Сара, герцогиня Мальборо, фаворитка королевы Анны, после смерти зятя вызволила внука и наняла ему лучших учителей. Религиозный пыл Джорджа Спенсера, жившего в XIX веке, сделал его объектом утроенного буллинга — выжив в школе, он перешел в католичество и вступил в орден пассионистов, а в 2021 Ватикан присвоил ему титул Venerable, что является ступенью к канонизации.
Предка Чарльза Спенсера в 1519 году возвел в рыцари Генрих VIII, сам он был крестником королевы, и друзья у него тоже были непростые: не каждый малыш на голубом глазу будет фантазировать, что у него в саду имеется бассейн, до краев наполненный кровью римских солдат. Но счастливое детство только осложняло школьную жизнь: Чарльз первым делом лишился имени — в лучших традициях концлагеря ему выдали номер «64», получал подзатыльники под насмешливое My lord!, а в конце каникул всерьез задумывался о том, чтобы выстрелить себе в ногу из отцовского дробовика.
Британская «триада» — страна, христианство, школа — требовала безоговорочной преданности. В 1904 году британцы стали ежегодно отмечать Empire Day, чествуя свое колониальное наследие. Задачей школ было формировать новых управленцев империей, укрепив их ум, характер и тело — через обучение, дисциплину, спорт, гигиену и питание. Эмоциональному состоянию ребенка внимания вообще не уделялось: “If the white men and women of the British Empire are idle, soft, selfish, hysterical and undisciplined, are they likely to rule well?”
You may leave school, but it never leaves you: результатом эмоционального паралича была любезная сердца каждого англичанина stiff upper lip, а также патологическая неспособность к эмпатии, разрушенные браки, злоупотребление веществами и очереди к психотерапевту. Сегодня продукты этой системы правят Британией, а в 2500 интернатах учатся 630 тысяч школьников. Розгами их уже не лупят, но так и нет внятного ответа на вопрос, итонца Оруэлла: “is it still normal for a school child to live for years amid irrational terrors and lunatic misunderstandings.”
Спенсер затеял сломать колесо или хотя бы разрушить издевательское клише «школьные годы чудесные» — “schooldays are the happiest days of our lives”. Пока ему удалось добиться обвинения в классовой измене и непочётного звания class traitor. #nonfiction #memoir #britain