Культура tea towels каждому позволяет побыть бунтарем на собственной кухне, вытирая чашки Оруэллом. А если погода препятствует активности по переустройству общества, выручат котики.
«Мальчик и птица» (The Boy and the Heron) — предположительно, последний фильм 82-летнего Хаяо Миядзаки — замешан на классической английской литературе: от Alice's Adventures in Wonderland Льюиса Кэррола до The Voyage of the Dawn Treader Клайва Стейплза Льюиса. А еще это великолепный материал для поиска ассоциаций и толкований смыслов западного искусства через призму восточного. «Кувшинки» Мане, «Сеятель» Милле, «Безобразная герцогиня Маульташ» Массейса (и Фейхтвангера), «Остров мертвых» Бёклина, Стоунхендж, ушебти, «Меланхолия» де Кирико, La Divina Commedia, Новый и Ветхий завет, Спящая красавица, Angry Birds, «Карлик-нос», «Вий» и «Малыш и Карлсон» — и это только на поверхности! #кино
Просоветски настроенный Андре Жид отчаянно искал оправдания увиденному во время поездки в государство «тотальной справедливости»— и не находил. Провидческие заметки «Возвращение из СССР» (1936) не публиковали в стране победившего социализма до конца 1980-х.
***
Всеобщее счастье достигается обезличиванием каждого. <…> Самое главное при этом — убедить людей, что они счастливы настолько, насколько можно быть счастливым в ожидании лучшего, убедить людей, что другие повсюду менее счастливы, чем они. Этого можно достигнуть, только надежно перекрыв любую связь с внешним миром. Его [русского рабочего] счастье — в его надежде, в его вере, в его неведении.
Нас восхищает в СССР стремление к культуре, к образованию. Но образование служит только тому, чтобы заставить радоваться существующему порядку, заставить думать: СССР… Ave! Spes unica! Эта культура целенаправленная, накопительская, в ней нет бескорыстия и почти совершенно отсутствует (несмотря на марксизм) критическое начало.
Советский гражданин пребывает в полнейшем неведении относительно заграницы. Более того, его убедили, что решительно всё за границей и во всех областях — значительно хуже, чем в СССР. Эта иллюзия умело поддерживается — важно, чтобы каждый, даже недовольный, радовался режиму, предохраняющему его от худших зол.
Пляж [в Сочи] — красивейший, но купальщики хотели от нас услышать, что ничего подобного у нас во Франции нет. Из учтивости мы не стали им говорить, что во Франции есть пляжи лучше, гораздо лучше этого.
Каждый студент обязан изучать иностранный язык. Французский в совершенном небрежении. Им положено знать английский и в особенности немецкий. Я был удивлен, услышав, как плохо они говорят на нем. У нас школьники знают его лучше. Мы спросили об этом одного из них и получили такое объяснение: «Еще несколько лет назад Германия и Соединенные Штаты могли нас чему-нибудь научить. Но сейчас нам за границей учиться нечему. Зачем тогда говорить на их языке?»
Недавний закон о запрещении абортов поверг в отчаяние всех, кому низкая зарплата не позволяет создать свой дом, завести семью. <…> Но что думать, если встать на марксистскую точку зрения, о другом законе, принятом еще раньше и направленном против гомосексуалистов? В соответствии с этим законом они приравниваются к контрреволюционерам (инакомыслие преследуется даже в сексуальной сфере), подвергаются высылке на пять лет с повторным осуждением на тот же срок, если в ссылке не последует исправление.
Общество начинает расслаиваться, снова образуются социальные группы, если уже не целые классы, образуется новая разновидность аристократии. Я говорю не об отличившихся благодаря заслугам или личным достоинствам, а об аристократии всегда правильно думающих конформистов. В следующем поколении эта аристократия станет денежной.
…революционное сознание (и даже проще: критический ум) становится неуместным, в нем уже никто не нуждается. Сейчас нужны только соглашательство, конформизм. Хотят и требуют только одобрения всему, что происходит в СССР. Пытаются добиться, чтобы это одобрение было не вынужденным, а добровольным и искренним, чтобы оно выражалось даже с энтузиазмом. И самое поразительное — этого добиваются. С другой стороны, малейший протест, малейшая критика могут навлечь худшие кары, впрочем, они тотчас же подавляются.
Уничтожение оппозиции в государстве или даже запрещение ей высказываться, действовать — дело чрезвычайно опасное: приглашение к терроризму. Для руководителей было бы удобнее, если бы все в государстве думали одинаково. Но кто тогда при таком духовном оскудении осмелился бы говорить о «культуре»?
***
Всеобщее счастье достигается обезличиванием каждого. <…> Самое главное при этом — убедить людей, что они счастливы настолько, насколько можно быть счастливым в ожидании лучшего, убедить людей, что другие повсюду менее счастливы, чем они. Этого можно достигнуть, только надежно перекрыв любую связь с внешним миром. Его [русского рабочего] счастье — в его надежде, в его вере, в его неведении.
Нас восхищает в СССР стремление к культуре, к образованию. Но образование служит только тому, чтобы заставить радоваться существующему порядку, заставить думать: СССР… Ave! Spes unica! Эта культура целенаправленная, накопительская, в ней нет бескорыстия и почти совершенно отсутствует (несмотря на марксизм) критическое начало.
Советский гражданин пребывает в полнейшем неведении относительно заграницы. Более того, его убедили, что решительно всё за границей и во всех областях — значительно хуже, чем в СССР. Эта иллюзия умело поддерживается — важно, чтобы каждый, даже недовольный, радовался режиму, предохраняющему его от худших зол.
Пляж [в Сочи] — красивейший, но купальщики хотели от нас услышать, что ничего подобного у нас во Франции нет. Из учтивости мы не стали им говорить, что во Франции есть пляжи лучше, гораздо лучше этого.
Каждый студент обязан изучать иностранный язык. Французский в совершенном небрежении. Им положено знать английский и в особенности немецкий. Я был удивлен, услышав, как плохо они говорят на нем. У нас школьники знают его лучше. Мы спросили об этом одного из них и получили такое объяснение: «Еще несколько лет назад Германия и Соединенные Штаты могли нас чему-нибудь научить. Но сейчас нам за границей учиться нечему. Зачем тогда говорить на их языке?»
Недавний закон о запрещении абортов поверг в отчаяние всех, кому низкая зарплата не позволяет создать свой дом, завести семью. <…> Но что думать, если встать на марксистскую точку зрения, о другом законе, принятом еще раньше и направленном против гомосексуалистов? В соответствии с этим законом они приравниваются к контрреволюционерам (инакомыслие преследуется даже в сексуальной сфере), подвергаются высылке на пять лет с повторным осуждением на тот же срок, если в ссылке не последует исправление.
Общество начинает расслаиваться, снова образуются социальные группы, если уже не целые классы, образуется новая разновидность аристократии. Я говорю не об отличившихся благодаря заслугам или личным достоинствам, а об аристократии всегда правильно думающих конформистов. В следующем поколении эта аристократия станет денежной.
…революционное сознание (и даже проще: критический ум) становится неуместным, в нем уже никто не нуждается. Сейчас нужны только соглашательство, конформизм. Хотят и требуют только одобрения всему, что происходит в СССР. Пытаются добиться, чтобы это одобрение было не вынужденным, а добровольным и искренним, чтобы оно выражалось даже с энтузиазмом. И самое поразительное — этого добиваются. С другой стороны, малейший протест, малейшая критика могут навлечь худшие кары, впрочем, они тотчас же подавляются.
Уничтожение оппозиции в государстве или даже запрещение ей высказываться, действовать — дело чрезвычайно опасное: приглашение к терроризму. Для руководителей было бы удобнее, если бы все в государстве думали одинаково. Но кто тогда при таком духовном оскудении осмелился бы говорить о «культуре»?
«Очень дёшево, очень изящно, очень доступно по содержанию»: выпуск календарей редко приносил большие доходы. Составители видели их ценность в просвещении и рекламе: «Вот перед нами читательский эмбрион: деревенский человек, только что научившийся грамоте. А вот эмбрион уже вылупился из яйца и купил первую книгу. А вот наконец он начинает ходить; робко, неуверенно, спотыкаясь и падая, плетётся со страницы на страницу. Такова была матушка Россия, таков был эмбрион русского читателя. К этой толще народной мог проникнуть пока только календарь, как первое печатное слово, как предтеча газеты и предшественник книги». И пропаганде местечко нашлось: как хороши, как свежи наши герои на отдыхе, а также увечные воины и сироты. Выставка «Листает даты календарь…», Музей печати #museum
A History of Women in 100 Objects. Maggie Andrew’s & Janis Lomas, 2018
Поджанр A History of something in N objects имеет определенное сходство с расширенным этикетажем к узкотематической выставке, что ему только на пользу.
***
Ученые мужи могли похвастаться крайне прискорбным представлением о женской природе, что не мешало им выносить экспертные суждения. Руссо полагал, что любовь к вышивке для женщин естественна, «но ни за что не хотел бы, чтобы они изучали пейзаж [живопись] и тем паче человеческую фигуру»; Фрейд считал, что постоянное занятие рукоделием усиливает женскую склонность к истерии. Критики первых локомотивов заявляли, что «женские тела не рассчитаны на скорость 50 миль в час... поскольку из них будут вылетать матки»; врачи важно изрекали, что езда на велосипеде станет причиной воспаления фаллопиевых труб и бесплодия, у велосипедисток разовьется мужская мускулатура и грубое bicycle face, не говоря уже о падении нравов и повальной проституции.
С признанием вклада женщин в науку обстояло не лучше. Окаменелости, найденные fossil hunter Мэри Эннинг, стали решающими аргументами для научной реконструкции прошлого Земли и для теории эволюции Чарльза Дарвина On the Origin of Species (1859). Однако единственным «памятником» Эннинг стал детский стишок (1908):
She sells seashells by the seashore,
The shells she sells are seashells, I'm sure.
So if she sells seashells on the seashore,
Then I'm sure she sells seashore shells.
***
В Швейцарии женщины добились права голоса только в 1971 году. На Мальте разводы были легализованы в 2011 году. В 2017 году разразился страшный скандал, когда выяснилось, что дикторам-женщинам на BBC платят меньше, чем за равный труд коллегам мужского пола. Увы, на войну против гендерной дискриминации не опоздают даже наши правнучки. #nonfiction #history
Поджанр A History of something in N objects имеет определенное сходство с расширенным этикетажем к узкотематической выставке, что ему только на пользу.
***
Ученые мужи могли похвастаться крайне прискорбным представлением о женской природе, что не мешало им выносить экспертные суждения. Руссо полагал, что любовь к вышивке для женщин естественна, «но ни за что не хотел бы, чтобы они изучали пейзаж [живопись] и тем паче человеческую фигуру»; Фрейд считал, что постоянное занятие рукоделием усиливает женскую склонность к истерии. Критики первых локомотивов заявляли, что «женские тела не рассчитаны на скорость 50 миль в час... поскольку из них будут вылетать матки»; врачи важно изрекали, что езда на велосипеде станет причиной воспаления фаллопиевых труб и бесплодия, у велосипедисток разовьется мужская мускулатура и грубое bicycle face, не говоря уже о падении нравов и повальной проституции.
С признанием вклада женщин в науку обстояло не лучше. Окаменелости, найденные fossil hunter Мэри Эннинг, стали решающими аргументами для научной реконструкции прошлого Земли и для теории эволюции Чарльза Дарвина On the Origin of Species (1859). Однако единственным «памятником» Эннинг стал детский стишок (1908):
She sells seashells by the seashore,
The shells she sells are seashells, I'm sure.
So if she sells seashells on the seashore,
Then I'm sure she sells seashore shells.
***
В Швейцарии женщины добились права голоса только в 1971 году. На Мальте разводы были легализованы в 2011 году. В 2017 году разразился страшный скандал, когда выяснилось, что дикторам-женщинам на BBC платят меньше, чем за равный труд коллегам мужского пола. Увы, на войну против гендерной дискриминации не опоздают даже наши правнучки. #nonfiction #history
Говорит младшая школа или Разговоры о важном:
— Кто такой гей?
— Ну, это мужчина, женатый на другом мужчине… А почему ты спрашиваешь?
— У меня отчество Сергеевич. Одноклассники дразнят.
— Пушкина звали Александр Сергеевич. Ты в хорошей компании.
— А что Пушкин тоже был гей?!
Занавес.
***
— Ненавижу евреев! Они просто так бомбят Палестину!
— Откуда знаешь, что просто так?
— По телевизору сказали!
— Вообще-то все немного раньше началось…
— А я тогда мультики смотрел!
Занавес. #babytalk
— Кто такой гей?
— Ну, это мужчина, женатый на другом мужчине… А почему ты спрашиваешь?
— У меня отчество Сергеевич. Одноклассники дразнят.
— Пушкина звали Александр Сергеевич. Ты в хорошей компании.
— А что Пушкин тоже был гей?!
Занавес.
***
— Ненавижу евреев! Они просто так бомбят Палестину!
— Откуда знаешь, что просто так?
— По телевизору сказали!
— Вообще-то все немного раньше началось…
— А я тогда мультики смотрел!
Занавес. #babytalk
Блокадная этика. Представления о морали в Ленинграде в 1941 —1942 гг. Сергей Яров, 2011
«Блокадный миф» возник в историческом сознании в результате идеологического давления, самоцензуры, оптимистического пафоса. Схема «испытания – героизм – победа как награда за подвиг» вписывается в парадигму этики сочувствия, требующей избегать фиксации на агонии личности: в описании крайних форм физиологического и нравственного распада видели бестактность по отношению к жертвам войны, нарушение семейных традиций, проявление неоправданной жестокости.
Но поведение людей не сводится к гладким схемам: истощение, холод, отсутствие цивилизованного быта, болезни, апатия, ослабление родственных связей приводили к состоянию нравственного обморока, проявления которого варьировались от безропотности умирания до спасительного «звериного» безразличия к страданию, бомбежкам, смерти.
Страшнее воровства, грабежа и мародерства было разделение людей на ценных и не очень. Блокада рельефнее, чем обычно, обнаружила этику властей. В Постановлении Военного Совета Северного фронта 28 июня 1941 г. сказано: «В первую очередь эвакуации подлежат: а) важнейшие промышленные ценности, цветные металлы, хлеб; б) квалифицированные рабочие, инженеры и служащие вместе с эвакуированными с фронта предприятиями, население, в первую очередь молодежь, годная для военной службы, ответственные и партийные работники…» О том, что будет с женщинами, стариками, детьми, чернорабочими нет ни слова – и так было понятно. Ценность специалистов считалась относительной и «ситуативной». Ценность государственных и партийных работников являлась абсолютной. Уровень смертности коммунистов во время блокады был в два раза ниже общего уровня смертности в городе.
Нежелание говорить правду о блокаде – примечательная черта «ответственных работников», изображавших в отчетах бодрость и деловитость. Никто из «обкомо-горкомовского кодла» не подошел к микрофонам радиокомитета поговорить с людьми. Цензоры строго вымарывали из писем строки о голоде в Ленинграде. В феврале 1942 мертвые тела запретили перевозить в светлое время суток.
Смольный раскритиковал фильм «Оборона Ленинграда»: не дает заряд бодрости и энтузиазма, не призывает к трудовым свершениям. Реакцией Жданова на стук метронома было: «Что это вы эдакое уныние разводите? Совсем не нужно оплакивать. <…> В картине переборщен упадок». Падающего от истощения блокадника велели вырезать: «Неизвестно, почему он шатается, может быть пьяный». На пресс-конференции для иностранных журналистов председатель Ленгорисполкома Попков, не задумываясь, ответил, что более пятисот тысяч умерших от голода — «газетная утка», а подача электроэнергии и действие водопровода в Ленинграде не прекращались ни на час. Он же на просьбу скалолазов, закрывавших чехлами высокие шпили, дать им «литерные карточки», ответил: «Ну, вы же работаете на свежем воздухе». Точные данные о расходе продуктов в столовой Смольного недоступны до сих пор.
Общественности отводили роль статиста: по команде она должна была имитировать «активность», по команде же и прекращать ее. Любые не одобренные властями действия (особенно коллективные) по спасению людей казались подозрительными. Война и приносимые ею страдания подтачивают цивилизационные ценности. Об издержках «блокадной» морали не забудут, даже когда сотрутся и следы осадного времени.
#history #WWII #russia #городвопреки
«Блокадный миф» возник в историческом сознании в результате идеологического давления, самоцензуры, оптимистического пафоса. Схема «испытания – героизм – победа как награда за подвиг» вписывается в парадигму этики сочувствия, требующей избегать фиксации на агонии личности: в описании крайних форм физиологического и нравственного распада видели бестактность по отношению к жертвам войны, нарушение семейных традиций, проявление неоправданной жестокости.
Но поведение людей не сводится к гладким схемам: истощение, холод, отсутствие цивилизованного быта, болезни, апатия, ослабление родственных связей приводили к состоянию нравственного обморока, проявления которого варьировались от безропотности умирания до спасительного «звериного» безразличия к страданию, бомбежкам, смерти.
Страшнее воровства, грабежа и мародерства было разделение людей на ценных и не очень. Блокада рельефнее, чем обычно, обнаружила этику властей. В Постановлении Военного Совета Северного фронта 28 июня 1941 г. сказано: «В первую очередь эвакуации подлежат: а) важнейшие промышленные ценности, цветные металлы, хлеб; б) квалифицированные рабочие, инженеры и служащие вместе с эвакуированными с фронта предприятиями, население, в первую очередь молодежь, годная для военной службы, ответственные и партийные работники…» О том, что будет с женщинами, стариками, детьми, чернорабочими нет ни слова – и так было понятно. Ценность специалистов считалась относительной и «ситуативной». Ценность государственных и партийных работников являлась абсолютной. Уровень смертности коммунистов во время блокады был в два раза ниже общего уровня смертности в городе.
Нежелание говорить правду о блокаде – примечательная черта «ответственных работников», изображавших в отчетах бодрость и деловитость. Никто из «обкомо-горкомовского кодла» не подошел к микрофонам радиокомитета поговорить с людьми. Цензоры строго вымарывали из писем строки о голоде в Ленинграде. В феврале 1942 мертвые тела запретили перевозить в светлое время суток.
Смольный раскритиковал фильм «Оборона Ленинграда»: не дает заряд бодрости и энтузиазма, не призывает к трудовым свершениям. Реакцией Жданова на стук метронома было: «Что это вы эдакое уныние разводите? Совсем не нужно оплакивать. <…> В картине переборщен упадок». Падающего от истощения блокадника велели вырезать: «Неизвестно, почему он шатается, может быть пьяный». На пресс-конференции для иностранных журналистов председатель Ленгорисполкома Попков, не задумываясь, ответил, что более пятисот тысяч умерших от голода — «газетная утка», а подача электроэнергии и действие водопровода в Ленинграде не прекращались ни на час. Он же на просьбу скалолазов, закрывавших чехлами высокие шпили, дать им «литерные карточки», ответил: «Ну, вы же работаете на свежем воздухе». Точные данные о расходе продуктов в столовой Смольного недоступны до сих пор.
Общественности отводили роль статиста: по команде она должна была имитировать «активность», по команде же и прекращать ее. Любые не одобренные властями действия (особенно коллективные) по спасению людей казались подозрительными. Война и приносимые ею страдания подтачивают цивилизационные ценности. Об издержках «блокадной» морали не забудут, даже когда сотрутся и следы осадного времени.
#history #WWII #russia #городвопреки