Англичане обладают завидной способностью из культурных ресурсов выжимать по максимуму. Драпировочная ткань Strawberry Thief была создана в 1883 году в Лондоне фирмой Morris & Co. Орнаменту досталось камео в романе Джоанн Харрис Strawberry Thief (2019) — продолжении «Шоколада» в сеттинге того же провинциального городка, где существенно повышена концентрация magically-gifted женского населения и chocolate’s a cure for everything. Более прикладное применение культовый паттерн нашел в дизайне идеологически заряженного кухонного полотенца. Чаяния социалиста Уильяма Морриса о социальной справедливости так и не сбылись, а текстильное изделие продается на сайте Radical Tea Towel Company.
Культура tea towels каждому позволяет побыть бунтарем на собственной кухне, вытирая чашки Оруэллом. А если погода препятствует активности по переустройству общества, выручат котики.
«Мальчик и птица» (The Boy and the Heron) — предположительно, последний фильм 82-летнего Хаяо Миядзаки — замешан на классической английской литературе: от Alice's Adventures in Wonderland Льюиса Кэррола до The Voyage of the Dawn Treader Клайва Стейплза Льюиса. А еще это великолепный материал для поиска ассоциаций и толкований смыслов западного искусства через призму восточного. «Кувшинки» Мане, «Сеятель» Милле, «Безобразная герцогиня Маульташ» Массейса (и Фейхтвангера), «Остров мертвых» Бёклина, Стоунхендж, ушебти, «Меланхолия» де Кирико, La Divina Commedia, Новый и Ветхий завет, Спящая красавица, Angry Birds, «Карлик-нос», «Вий» и «Малыш и Карлсон» — и это только на поверхности! #кино
Просоветски настроенный Андре Жид отчаянно искал оправдания увиденному во время поездки в государство «тотальной справедливости»— и не находил. Провидческие заметки «Возвращение из СССР» (1936) не публиковали в стране победившего социализма до конца 1980-х.
***
Всеобщее счастье достигается обезличиванием каждого. <…> Самое главное при этом — убедить людей, что они счастливы настолько, насколько можно быть счастливым в ожидании лучшего, убедить людей, что другие повсюду менее счастливы, чем они. Этого можно достигнуть, только надежно перекрыв любую связь с внешним миром. Его [русского рабочего] счастье — в его надежде, в его вере, в его неведении.
Нас восхищает в СССР стремление к культуре, к образованию. Но образование служит только тому, чтобы заставить радоваться существующему порядку, заставить думать: СССР… Ave! Spes unica! Эта культура целенаправленная, накопительская, в ней нет бескорыстия и почти совершенно отсутствует (несмотря на марксизм) критическое начало.
Советский гражданин пребывает в полнейшем неведении относительно заграницы. Более того, его убедили, что решительно всё за границей и во всех областях — значительно хуже, чем в СССР. Эта иллюзия умело поддерживается — важно, чтобы каждый, даже недовольный, радовался режиму, предохраняющему его от худших зол.
Пляж [в Сочи] — красивейший, но купальщики хотели от нас услышать, что ничего подобного у нас во Франции нет. Из учтивости мы не стали им говорить, что во Франции есть пляжи лучше, гораздо лучше этого.
Каждый студент обязан изучать иностранный язык. Французский в совершенном небрежении. Им положено знать английский и в особенности немецкий. Я был удивлен, услышав, как плохо они говорят на нем. У нас школьники знают его лучше. Мы спросили об этом одного из них и получили такое объяснение: «Еще несколько лет назад Германия и Соединенные Штаты могли нас чему-нибудь научить. Но сейчас нам за границей учиться нечему. Зачем тогда говорить на их языке?»
Недавний закон о запрещении абортов поверг в отчаяние всех, кому низкая зарплата не позволяет создать свой дом, завести семью. <…> Но что думать, если встать на марксистскую точку зрения, о другом законе, принятом еще раньше и направленном против гомосексуалистов? В соответствии с этим законом они приравниваются к контрреволюционерам (инакомыслие преследуется даже в сексуальной сфере), подвергаются высылке на пять лет с повторным осуждением на тот же срок, если в ссылке не последует исправление.
Общество начинает расслаиваться, снова образуются социальные группы, если уже не целые классы, образуется новая разновидность аристократии. Я говорю не об отличившихся благодаря заслугам или личным достоинствам, а об аристократии всегда правильно думающих конформистов. В следующем поколении эта аристократия станет денежной.
…революционное сознание (и даже проще: критический ум) становится неуместным, в нем уже никто не нуждается. Сейчас нужны только соглашательство, конформизм. Хотят и требуют только одобрения всему, что происходит в СССР. Пытаются добиться, чтобы это одобрение было не вынужденным, а добровольным и искренним, чтобы оно выражалось даже с энтузиазмом. И самое поразительное — этого добиваются. С другой стороны, малейший протест, малейшая критика могут навлечь худшие кары, впрочем, они тотчас же подавляются.
Уничтожение оппозиции в государстве или даже запрещение ей высказываться, действовать — дело чрезвычайно опасное: приглашение к терроризму. Для руководителей было бы удобнее, если бы все в государстве думали одинаково. Но кто тогда при таком духовном оскудении осмелился бы говорить о «культуре»?
***
Всеобщее счастье достигается обезличиванием каждого. <…> Самое главное при этом — убедить людей, что они счастливы настолько, насколько можно быть счастливым в ожидании лучшего, убедить людей, что другие повсюду менее счастливы, чем они. Этого можно достигнуть, только надежно перекрыв любую связь с внешним миром. Его [русского рабочего] счастье — в его надежде, в его вере, в его неведении.
Нас восхищает в СССР стремление к культуре, к образованию. Но образование служит только тому, чтобы заставить радоваться существующему порядку, заставить думать: СССР… Ave! Spes unica! Эта культура целенаправленная, накопительская, в ней нет бескорыстия и почти совершенно отсутствует (несмотря на марксизм) критическое начало.
Советский гражданин пребывает в полнейшем неведении относительно заграницы. Более того, его убедили, что решительно всё за границей и во всех областях — значительно хуже, чем в СССР. Эта иллюзия умело поддерживается — важно, чтобы каждый, даже недовольный, радовался режиму, предохраняющему его от худших зол.
Пляж [в Сочи] — красивейший, но купальщики хотели от нас услышать, что ничего подобного у нас во Франции нет. Из учтивости мы не стали им говорить, что во Франции есть пляжи лучше, гораздо лучше этого.
Каждый студент обязан изучать иностранный язык. Французский в совершенном небрежении. Им положено знать английский и в особенности немецкий. Я был удивлен, услышав, как плохо они говорят на нем. У нас школьники знают его лучше. Мы спросили об этом одного из них и получили такое объяснение: «Еще несколько лет назад Германия и Соединенные Штаты могли нас чему-нибудь научить. Но сейчас нам за границей учиться нечему. Зачем тогда говорить на их языке?»
Недавний закон о запрещении абортов поверг в отчаяние всех, кому низкая зарплата не позволяет создать свой дом, завести семью. <…> Но что думать, если встать на марксистскую точку зрения, о другом законе, принятом еще раньше и направленном против гомосексуалистов? В соответствии с этим законом они приравниваются к контрреволюционерам (инакомыслие преследуется даже в сексуальной сфере), подвергаются высылке на пять лет с повторным осуждением на тот же срок, если в ссылке не последует исправление.
Общество начинает расслаиваться, снова образуются социальные группы, если уже не целые классы, образуется новая разновидность аристократии. Я говорю не об отличившихся благодаря заслугам или личным достоинствам, а об аристократии всегда правильно думающих конформистов. В следующем поколении эта аристократия станет денежной.
…революционное сознание (и даже проще: критический ум) становится неуместным, в нем уже никто не нуждается. Сейчас нужны только соглашательство, конформизм. Хотят и требуют только одобрения всему, что происходит в СССР. Пытаются добиться, чтобы это одобрение было не вынужденным, а добровольным и искренним, чтобы оно выражалось даже с энтузиазмом. И самое поразительное — этого добиваются. С другой стороны, малейший протест, малейшая критика могут навлечь худшие кары, впрочем, они тотчас же подавляются.
Уничтожение оппозиции в государстве или даже запрещение ей высказываться, действовать — дело чрезвычайно опасное: приглашение к терроризму. Для руководителей было бы удобнее, если бы все в государстве думали одинаково. Но кто тогда при таком духовном оскудении осмелился бы говорить о «культуре»?
«Очень дёшево, очень изящно, очень доступно по содержанию»: выпуск календарей редко приносил большие доходы. Составители видели их ценность в просвещении и рекламе: «Вот перед нами читательский эмбрион: деревенский человек, только что научившийся грамоте. А вот эмбрион уже вылупился из яйца и купил первую книгу. А вот наконец он начинает ходить; робко, неуверенно, спотыкаясь и падая, плетётся со страницы на страницу. Такова была матушка Россия, таков был эмбрион русского читателя. К этой толще народной мог проникнуть пока только календарь, как первое печатное слово, как предтеча газеты и предшественник книги». И пропаганде местечко нашлось: как хороши, как свежи наши герои на отдыхе, а также увечные воины и сироты. Выставка «Листает даты календарь…», Музей печати #museum