В 1846 году английский поэт Эдвард Лир опубликовал A Book of Nonsense, сборник из 75 лимериков, в которых странная публика оказывается втянута в еще более странные истории: ‘an Old Man of New York’ (‘who murdered himself with a fork’), ‘a Young Lady of Ryde’ (‘whose shoe-strings were seldom untied’) или ‘an Old Person of Ischia’ (‘whose conduct grew friskier and friskier’). Сборник стал хитом, и вскоре пятистишия с рифмой AABBA стали известны как ‘Learic’ verses:
There was an Old Man who said, ‘Hush!’
‘I perceive a young bird in this bush!’
When they said – ‘Is it small?’
He replied – ‘Not at all!’
‘It is four times as big as the bush!’
Со временем неуклюжее Learic слилось с созвучным ему словом limerick, более привычным для уха названием города и графства Лимерик в Ирландии. На самом деле Лир не изобретал схему AABBA — самое раннее из известных нам пятистиший AABBA приписывают Фоме Аквинскому, итальянскому ученому монаху-доминиканцу, жившему в XIII веке:
Sit vitiorum meorum evacuatio
Concupiscentae et libidinis exterminatio,
Caritatis et patientiae,
Humilitatis et obedientiae,
Omniumque virtutum augmentatio.
Разумеется, Фома Аквинский не называл свою молитву лимериком, но и Лир так свои вирши не именовал: в печати это название появилось только в 1896 году, лет через восемь после смерти Лира, когда Обри Бердслей в письме другу написал, что пытался ‘to amuse myself by writing limericks on my troubles’. В опусе похабника Бердслея святая Роза из Лимы ‘played dirty tricks / With a large crucifix’, а в финальной строке рифмуются Lima и femur (анат. бедро). К вящему прискорбию, святая Роза является покровительницей тех, кого высмеивают за их благочестие.
There was an Old Man who said, ‘Hush!’
‘I perceive a young bird in this bush!’
When they said – ‘Is it small?’
He replied – ‘Not at all!’
‘It is four times as big as the bush!’
Со временем неуклюжее Learic слилось с созвучным ему словом limerick, более привычным для уха названием города и графства Лимерик в Ирландии. На самом деле Лир не изобретал схему AABBA — самое раннее из известных нам пятистиший AABBA приписывают Фоме Аквинскому, итальянскому ученому монаху-доминиканцу, жившему в XIII веке:
Sit vitiorum meorum evacuatio
Concupiscentae et libidinis exterminatio,
Caritatis et patientiae,
Humilitatis et obedientiae,
Omniumque virtutum augmentatio.
Разумеется, Фома Аквинский не называл свою молитву лимериком, но и Лир так свои вирши не именовал: в печати это название появилось только в 1896 году, лет через восемь после смерти Лира, когда Обри Бердслей в письме другу написал, что пытался ‘to amuse myself by writing limericks on my troubles’. В опусе похабника Бердслея святая Роза из Лимы ‘played dirty tricks / With a large crucifix’, а в финальной строке рифмуются Lima и femur (анат. бедро). К вящему прискорбию, святая Роза является покровительницей тех, кого высмеивают за их благочестие.
В жизни некоторых людей число 13 играет особую роль. Так Рихард Вагнер родился в 1813 году. Сумма цифр этого года — 13. Вагнер написал 13 опер. 13 октября 1824 года он впервые услышал оперу своего любимого композитора Вебера «Вольный стрелок». Вебер умер, когда Вагнеру было 13 лет. 13 сентября 1837 года он стал дирижером оперного театра в Риге, а 13 апреля 1844 года закончил оперу «Тангейзер». 13 марта 1861 года она была поставлена в Париже. 13 лет Вагнер находился в изгнании. 13 июля 1882 года он закончил партитуру мистерии «Парсифаль». 13 сентября того же года Вагнер уехал в Венецию, где и умер 13 февраля 1883 года. Если учесть тот немузыкальный факт, что Вагнер покрыл себя несмываемой славой как любимый композитор фюрера, 13 сыграло свою роковую роль.
И в сегодняшнюю пятницу 13-го без мистики не обошлось: ровно в 0:13 мой Mac тихо отошел в мир темных экранов…
И в сегодняшнюю пятницу 13-го без мистики не обошлось: ровно в 0:13 мой Mac тихо отошел в мир темных экранов…
Наши добрые соседи финны могли бы осчастливить человечество в высшей степени полезными словами, вроде peninkulma (‘максимальное расстояние, на котором можно услышать лай собаки’ — 5,3 км) или poronkusema (‘расстояние, которое олени проходят, не останавливаясь помочиться’ — 7,4 км), но ограничились — и то не без нашей помощи — Molotov cocktail. Во время Зимней войны 1939 года министр иностранных дел СССР Вячеслав Молотов яростно отрицал, что Советский Союз сбрасывает на финскую территорию зажигательные бомбы, утверждая, что это продовольственные посылки для голодающего населения. Находчивые финны прозвали их Molotov bread-baskets, а «запивать» эту «гуманитарную помощь» предложили самодельным зажигательным «коктейлем», который применяли для уничтожения советских танков.
Термин Finlandisation относился к положению страны, вынужденной «потворствовать или воздерживаться от противодействия интересам бывшего Советского Союза, несмотря на формальное отсутствие политического союза». В более широком смысле, он стал обозначать положение любой страны, которой приходится как-то приспосабливаться к большому и грозному соседу.
Around the World in 80 Words. Paul Anthony Jones
Термин Finlandisation относился к положению страны, вынужденной «потворствовать или воздерживаться от противодействия интересам бывшего Советского Союза, несмотря на формальное отсутствие политического союза». В более широком смысле, он стал обозначать положение любой страны, которой приходится как-то приспосабливаться к большому и грозному соседу.
Around the World in 80 Words. Paul Anthony Jones
В Йорке приговоренным к смертной казни разрешалось выпить последнюю чарку в таверне на окраине города. Однако местный шорник из Ботри, рыночного городка в Йоркшире, презрел традицию и потребовал, чтобы из тюремной камеры его доставили прямо на виселицу, где он и был благополучно повешен. Загляни наш ЗОЖник в кабак, всадник, везущий указ с помилованием, поспел бы вовремя… Правда это или нет, но в XVIII веке появилось выражение ‘Don’t be like the saddler of Bawtry’ – не стоит упускать возможность тяпнуть по рюмашке.
Если не в ваших правилах пить без повода, то и этот вопрос английские военные моряки решили тоже еще в XVIII веке. Застуканные за распитием спиртных напитков, они ответствовали, что празднуют ‘the anniversary of the Siege of Gibraltar’. Учитывая количество осад Гибралтара, упомянутых в книгах по военной истории, одну из них можно смело отмечать в любой день календаря.
Если не в ваших правилах пить без повода, то и этот вопрос английские военные моряки решили тоже еще в XVIII веке. Застуканные за распитием спиртных напитков, они ответствовали, что празднуют ‘the anniversary of the Siege of Gibraltar’. Учитывая количество осад Гибралтара, упомянутых в книгах по военной истории, одну из них можно смело отмечать в любой день календаря.
Пятница 13-е не только про фредди крюгеров: 65 лет назад, 13 октября 1958 года «родился» любимый книжный персонаж жителей Соединенного королевства — медвежонок Паддингтон. Образ неуклюжего иммигранта из дремучего Перу возник в воображении Майкла Бонда, на тот момент кинооператора BBC, когда накануне Рождества он заметил на полке в магазине одинокого плюшевого мишку, напомнившего ему о военном детстве и эвакуации во время WWII. Бонд купил игрушку в подарок жене и за десять дней написал A Bear Named Paddington. За первой книгой последовали еще 29, спин-оффы, экранизации, телешоу, игрушки, шоколадные фигурки, сувенирные марки, монеты и баночки с апельсиновым джемом. А еще Паддингтон ассоциируется с королевой: чтобы почтить память Ее Величества, скорбящие подданные несли к воротам Букингемского дворца плюшевых медвежат и сэндвичи с апельсиновым джемом в таких количествах, что пришлось попросить их прекратить подношения. BBC изменила программу, чтобы в уикенд, когда прошли похороны, показать оба фильма про Паддингтона. Бонд не хотел селить своих героев в параллельной вселенной, вроде той, где живет Винни-Пух. Хотя Паддингтон и Брауны не стареют, мир вокруг них меняется, а они остаются современниками для всех поколений своих читателей. В конце концов, все мы по жизни немного потерянные медвежата, прячущие бирку “PLEASE LOOK AFTER THIS BEAR. THANK YOU”.
***
A Bear Named Paddington была первой книгой, которую тогда еще маленький сын одолел в оригинале. Так на свете стало одним англофоном больше (автокорректор заменяет на «англофобом», надо быть начеку).
***
A Bear Named Paddington была первой книгой, которую тогда еще маленький сын одолел в оригинале. Так на свете стало одним англофоном больше (автокорректор заменяет на «англофобом», надо быть начеку).
the Guardian
Hard stares, tea with the Queen and so many marmalade sandwiches – 65 years of Paddington Bear
Inspired by a lone teddy in a shop, Michael Bond’s courteous and clumsy hero from Peru has struck a chord with every generation. What is the secret to his enduring popularity?
В 1957 королева-мать признала, что отчасти их венценосный клан обязан своим выживанием услужливой камере Сесила Битона: “As a family we must be deeply grateful to you for producing us, as really quite nice and real people!”
Битон был в ответе за создание костюмированной инсценировки, якобы представлявшей идентичность нации или четырех наций разъединённого королевства. Когда-то это было прерогативой Всевышнего: шекспировский Ричард II постулировал, что монархи есть “deputies elected by the Lord”. Ореол божественной благодати сменился лукавым пиаром: нынешних монархов от простых смертных отличает лишь хрупкий, тщательно сконструированный имидж.
Нехаризматичность моделей, которым Битону приходилось льстить, порой приводила его в отчаяние: Эдуард VII имел “common hands”, Георгу VI не хватало “mystery or magic”, а Елизавета II выглядела “very inanimate”. Эдуард VII настаивал, чтобы его показывали исключительно в левый профиль — только так был виден пробор: на монетах, отчеканных для его короткого правления, король не был обращен в противоположную сторону от своего предшественника, как требует династический протокол.
Как символ монархии Елизавета II выполняла роль «вешалки», транслируя “messaging”. На ее коронационном облачении были вышиты эмблемы территорий Содружества, за которые еще цеплялась постколониальная Британия. В 1955 году перед африканским турне Битон сфотографировал ее на троне под малиновым балдахином, увешанную драгоценностями — демонстрация богатства должна была припугнуть республиканских мятежников в Нигерии (не вышло). В 1973 году на открытии Сиднейской оперы на платье Елизаветы были изображены угловатые контуры «парусов» театра, но ее затмила Дама Эдна Эверейдж, отважно водрузившая себе на голову макет здания оперы. В конечном итоге, фотографии Елизаветы II остались единственным фиксатором распадающегося общества.
Карл III не унаследовал материнской ауры старательной обезличенности. В 1960 году в своем дневнике Битон описал принца Чарльза как “perpetually hunched”, with a “wrinkled forehead” and a “pained look in the eyes as if awaiting a clout from behind”. Британцы получили в монархи состарившегося подростка, теряющего над собой контроль из-за протекающей ручки.
Отбирая для публикации фотографии гламурной свадьбы принцессы Маргарет, королева-мать ворковала: “This is for the dear public!” А затем полушутливо добавила: “I hope the populace aren’t too furious!” Но даже эти страхи остались в прошлом: Эндрю, лапающий девочку, Гарри, отжигающий в нацистских регалиях, Луи, строящий рожи во время парада: принцы-селебрити больше не вызывают ни священного трепета, ни благородной ярости — разве что саркастическую усмешку. Битона на них нету.
Битон был в ответе за создание костюмированной инсценировки, якобы представлявшей идентичность нации или четырех наций разъединённого королевства. Когда-то это было прерогативой Всевышнего: шекспировский Ричард II постулировал, что монархи есть “deputies elected by the Lord”. Ореол божественной благодати сменился лукавым пиаром: нынешних монархов от простых смертных отличает лишь хрупкий, тщательно сконструированный имидж.
Нехаризматичность моделей, которым Битону приходилось льстить, порой приводила его в отчаяние: Эдуард VII имел “common hands”, Георгу VI не хватало “mystery or magic”, а Елизавета II выглядела “very inanimate”. Эдуард VII настаивал, чтобы его показывали исключительно в левый профиль — только так был виден пробор: на монетах, отчеканных для его короткого правления, король не был обращен в противоположную сторону от своего предшественника, как требует династический протокол.
Как символ монархии Елизавета II выполняла роль «вешалки», транслируя “messaging”. На ее коронационном облачении были вышиты эмблемы территорий Содружества, за которые еще цеплялась постколониальная Британия. В 1955 году перед африканским турне Битон сфотографировал ее на троне под малиновым балдахином, увешанную драгоценностями — демонстрация богатства должна была припугнуть республиканских мятежников в Нигерии (не вышло). В 1973 году на открытии Сиднейской оперы на платье Елизаветы были изображены угловатые контуры «парусов» театра, но ее затмила Дама Эдна Эверейдж, отважно водрузившая себе на голову макет здания оперы. В конечном итоге, фотографии Елизаветы II остались единственным фиксатором распадающегося общества.
Карл III не унаследовал материнской ауры старательной обезличенности. В 1960 году в своем дневнике Битон описал принца Чарльза как “perpetually hunched”, with a “wrinkled forehead” and a “pained look in the eyes as if awaiting a clout from behind”. Британцы получили в монархи состарившегося подростка, теряющего над собой контроль из-за протекающей ручки.
Отбирая для публикации фотографии гламурной свадьбы принцессы Маргарет, королева-мать ворковала: “This is for the dear public!” А затем полушутливо добавила: “I hope the populace aren’t too furious!” Но даже эти страхи остались в прошлом: Эндрю, лапающий девочку, Гарри, отжигающий в нацистских регалиях, Луи, строящий рожи во время парада: принцы-селебрити больше не вызывают ни священного трепета, ни благородной ярости — разве что саркастическую усмешку. Битона на них нету.
the Guardian
Cecil Beaton: The Royal Portraits by Claudia Acott Williams; Queen Elizabeth II: A Photographic Portrait by Philip Ziegler – review
Two collections of photographs, one newly updated, reveal how important society snappers such as Cecil Beaton were in establishing the royals as sacrosanct figures
Если случится завернуть в KGallery на выставку Владимира Лебедева «Портрет художника на фоне дневника», обратите внимание, что неприметной частью этикетажа (в рамках доброй музейной традиции «найди то, не знаю что») является текст статьи «О художниках-пачкунах» («Правда», 1936):
Среди средневековых преступных профессий одна из самых мрачных и жестоких - это уродование детей. <…> Но не странно ли, не дико ли встретить в наши дни, в нашей стране людей, которые уродование детей сделали своим мастерством, — конечно, только на бумаге, только в рисунке! Вот книга, которую перелистываешь с отвращением, как патологоанатомический атлас. <…> Здесь и взрослые - уроды, и животные - калеки. <…> Словно прошел по всей книге мрачный, свирепый компрачикос, смертельно ненавидящий все естественное, простое, радостное, веселое, умное, нужное, — и все испортил, изгадил, на всем оставил грязную печать. <…> И вместо подписей на латинском языке ко всем этим кошмарным изображениям уродства — простые, милые, веселые сказки С. Маршака". <…>
Нигде формализм не разоблачает себя до такой степени, как в рисунках для детей. Именно здесь со всей силой выступают его внутренняя пустота, мертвечина, гниль. <…> Формалист пренебрежительно относится к широкой аудитории. Он не только не хочет быть понятным, - он усматривает в понятности оскорбление для себя. И если ему удается иногда замаскировать это среди взрослых, то он выдает себя с головой, входя в детский мир. <…> По существу, это рисунки для небольшой группы эстетов, пристроенные в книге для детей. <…> Кто не умеет или не хочет просто, весело, любовно работать для советских детей, кому ненавистен радостный и солнечный мир советского ребенка, кто способен только малевать «каки» для своего собственного удовольствия, тот пусть уйдет подальше от ребят.
***
Однако, защищая советских детей от «клякс» Лебедева, его самого не расстреляли и в 1944 году даже наградили почетной грамотой, а провокацию и у Маршака найти можно, например, в сказке «Петрушка-иностранец»: где это видано, чтобы француз средь бела дня купался в Обводном канале! Эту сказку, которую Лебедев проиллюстрировал в 1935 году, сейчас мало кто читает, а в ней намек — как-то так россияне снова будут представлять иностранные языки, если набирающая мощь кампания по защите детей от их тлетворного влияния окажется успешной:
Шляпа у меня с глянцем,
Выгляжу я знатным иностранцем,
Приехал из города Козлова,
Не понимаю по-русски ни слова!
Ани-бани-три конторы,
Сахер-махер-помидоры!
Бульон, бутерброд, консомэ!
Мы по-русски не понимэ!
Коленкор, сатин, радамэ!
Мы по-русски не понимэ!
Среди средневековых преступных профессий одна из самых мрачных и жестоких - это уродование детей. <…> Но не странно ли, не дико ли встретить в наши дни, в нашей стране людей, которые уродование детей сделали своим мастерством, — конечно, только на бумаге, только в рисунке! Вот книга, которую перелистываешь с отвращением, как патологоанатомический атлас. <…> Здесь и взрослые - уроды, и животные - калеки. <…> Словно прошел по всей книге мрачный, свирепый компрачикос, смертельно ненавидящий все естественное, простое, радостное, веселое, умное, нужное, — и все испортил, изгадил, на всем оставил грязную печать. <…> И вместо подписей на латинском языке ко всем этим кошмарным изображениям уродства — простые, милые, веселые сказки С. Маршака". <…>
Нигде формализм не разоблачает себя до такой степени, как в рисунках для детей. Именно здесь со всей силой выступают его внутренняя пустота, мертвечина, гниль. <…> Формалист пренебрежительно относится к широкой аудитории. Он не только не хочет быть понятным, - он усматривает в понятности оскорбление для себя. И если ему удается иногда замаскировать это среди взрослых, то он выдает себя с головой, входя в детский мир. <…> По существу, это рисунки для небольшой группы эстетов, пристроенные в книге для детей. <…> Кто не умеет или не хочет просто, весело, любовно работать для советских детей, кому ненавистен радостный и солнечный мир советского ребенка, кто способен только малевать «каки» для своего собственного удовольствия, тот пусть уйдет подальше от ребят.
***
Однако, защищая советских детей от «клякс» Лебедева, его самого не расстреляли и в 1944 году даже наградили почетной грамотой, а провокацию и у Маршака найти можно, например, в сказке «Петрушка-иностранец»: где это видано, чтобы француз средь бела дня купался в Обводном канале! Эту сказку, которую Лебедев проиллюстрировал в 1935 году, сейчас мало кто читает, а в ней намек — как-то так россияне снова будут представлять иностранные языки, если набирающая мощь кампания по защите детей от их тлетворного влияния окажется успешной:
Шляпа у меня с глянцем,
Выгляжу я знатным иностранцем,
Приехал из города Козлова,
Не понимаю по-русски ни слова!
Ани-бани-три конторы,
Сахер-махер-помидоры!
Бульон, бутерброд, консомэ!
Мы по-русски не понимэ!
Коленкор, сатин, радамэ!
Мы по-русски не понимэ!
150 минут судебной драмы Жюстин Трие «Анатомия падения» пролетают на задержке дыхания. Любая система — жернова; семейные ценности и профессиональная этика молчат, когда вопит травмированное эго; заголовок «писательница убивает мужа» смотрится выигрышнее, чем «препод покончил с собой»; механизм по разделению рассказчика и автора привычно не работает; детей сильно недооценивают; собака — друг и подопытный кролик, а английский — язык межкультурной коммуникации. В сюжете нет фальшивых нот и он порубит вам душу в капусту. «Золотая пальмовая ветвь» Каннского фестиваля 2023. #кино #жадор
Любому англофону, у которого есть безымянные младенцы и лишние $1,500-$30,000, от них (денег) охотно помогут избавиться, экспертно подобрав имя новорожденным. Намечается сиблинг для Florence? Нужно что-нибудь винтажное с ренессансным флером: Daphne для сестры, Arthur для брата.
Иногда родители справляются самостоятельно: логика выбора имени Fabian John Cosimo, такова: Fabian — отсылка к Twelfth Night Шекспира, левацкому уклону и любви к садоводству (имя как-то связано с производителем фасоли). Инфлуенсер назвала младшую дочь Oriavella (старшую зовут Renaelia). Btw, ее собственное имя — Imogen — придумал сам Бард, хотя и случайно: в имя персонажа трагедии Cymbeline Innogen вкралась опечатка. Boudicca, 46, настолько устала слышать вопрос, где она запарковала свою колесницу, — ее мать из окна роддома увидела статую Боудикки, — что своим детям дала «безопасные» имена Alfred Devereux и Seren Ariande.
Пока в рейтинге популярных имен лидируют Oliver и Olivia, но вскоре их, возможно, вытеснят Aurora, Violet, Ophelia, Phoenix Blaze, Sebastian, Caspian, Mateo или Axel. «В эпоху соцсетей уникальность важнее всего. Имя - это личный бренд», убеждают консультанты: $30,000 за имя — хорошая инвестиция в будущее ребенка. Хочется чего-то новенького и гендерно-нейтрального для грядущего книжного блогера? Идеальный вариант: Novel.
Иногда родители справляются самостоятельно: логика выбора имени Fabian John Cosimo, такова: Fabian — отсылка к Twelfth Night Шекспира, левацкому уклону и любви к садоводству (имя как-то связано с производителем фасоли). Инфлуенсер назвала младшую дочь Oriavella (старшую зовут Renaelia). Btw, ее собственное имя — Imogen — придумал сам Бард, хотя и случайно: в имя персонажа трагедии Cymbeline Innogen вкралась опечатка. Boudicca, 46, настолько устала слышать вопрос, где она запарковала свою колесницу, — ее мать из окна роддома увидела статую Боудикки, — что своим детям дала «безопасные» имена Alfred Devereux и Seren Ariande.
Пока в рейтинге популярных имен лидируют Oliver и Olivia, но вскоре их, возможно, вытеснят Aurora, Violet, Ophelia, Phoenix Blaze, Sebastian, Caspian, Mateo или Axel. «В эпоху соцсетей уникальность важнее всего. Имя - это личный бренд», убеждают консультанты: $30,000 за имя — хорошая инвестиция в будущее ребенка. Хочется чего-то новенького и гендерно-нейтрального для грядущего книжного блогера? Идеальный вариант: Novel.
В этот четверг в Барселоне откроется единственный в мире Museu de l'Art Prohibit. В нем будут представлены около 200 работ художников из США, Европы, Африки и Азии — от Пабло Пикассо до Ай Вэйвэя и Роберта Мэпплторпа. Каталонский журналист и бизнесмен Тачо Бенет начал собирать коллекцию музея пять лет назад и финансирует его на собственные средства: «Основным критерием отбора экспонатов была цензура: некоторые работы не имеют больших художественных достоинств, но заслуживают места в музее из-за их исторической ценности. Возможность их увидеть — триумф свободы выражения». В качестве примера своей философии Бенет приводит коллекцию рисунков бывших заключенных в лагере для интернированных в Гуантанамо. Когда в 2017 году в Нью-Йорке была устроена выставка их работ, один из членов совета мемориала 9/11 назвал ее «пародией» ("travesty"). После окончания выставки правительство США издало указ об уничтожении работ заключенных Гуантанамо после их освобождения.
Многие работы в экспозиции откровенно богохульны. Con Flores a Maria испанского художника Чаро Корралеса на первый взгляд соответствует иконографии Девы Марии, окруженной ангелами, за исключением того, что одна рука у нее между ног, и природа ее экстаза скорее телесная, чем божественная (вспомним страсти вокруг «Экстаза святой Терезы» Бернини). Столь же неоднозначны изображение распятого на крыльях американского истребителя Христа аргентинца Леона Феррари; печально знаменитый Piss Christ американца Андреса Серрано — кроваво-красная фотография распятия в банке с мочой художника; или фотография Рэйчел Уэлч в кожаном бикини на кресте. В свое время актриса заявила, что пресса «распяла» ее за едва прикрывающий тело костюм в фильме One Million Years BC, и Терри О’Нил решился опубликовать этот снимок только 30 лет спустя.
Франко-алжирская художница Зулиха Буабделлах (btw, она родилась и выросла в Москве) и Зоя Фалькова из Казахстана привлекают внимание к положению женщин в своих странах. На Silence Rouge et Blue Буабделлах изображены 30 молитвенных ковриков, на каждом из которых стоит пара туфель стилетто с пайетками. Evermust Фальковой представляет боксерскую грушу в форме женского тела. Он был выставлен на первом Feminnale в Национальном музее изобразительных искусств в Бишкеке и оказался одной из работ, которые правительство распорядилось убрать (на территории бывшего СССР домашнее насилие — табуированная тема).
Многие работы являются сатирическими изображениями политиков, e.g. голый Дональд Трамп с крошечным пенисом в Make America Great Again Иллмы Гор, мексиканский революционер Эмилиано Сапата в розовом сомбреро и на высоких каблуках Фабиана Чиареса или Франсиско Франко в военной форме внутри торгового автомата (в серии Эугенио Мерино в наличии полный комплект диктаторов).
Другие работы критикуют общество консьюмеризма: на зацикленном видео Freedom Fries: Still Life Йошуа Окона зритель внутри ресторана McDonald’s видит очень тучного голого человека, лежащего на столе, в то время как снаружи кто-то моет окна. В 2014 году эту работу сняли с выставки в лондонской Tin Tabernacle gallery, посчитав ее «неподходящей для данного музейного пространства».
В 2016 году во Флоренции были выставлены портреты четырех итальянцев, пострадавших за свои убеждения: Филиппо Строцци, Данте Алигьери, Джироламо Савонаролы и Галилео Галилея. Ай Вейвей собрал их из кирпичиков Lego и демонстрировал рядом с воздушными шарами, символизирующими мигрантов и беженцев XXI века. В 2015 году Ай публично критиковал датскую компанию за отказ от оптовой поставки на основании ее политики в отношении использования Lego в произведениях искусства: «их мотивы не должны содержать политических заявлений».
***
⚠️ Статья 'A triumph of freedom of expression': censored art museum opens in Spain была опубликована на сайте The Guardian 22/10/23 и через пару часов удалена as it breached an embargo, что бы это ни значило. #museum
Многие работы в экспозиции откровенно богохульны. Con Flores a Maria испанского художника Чаро Корралеса на первый взгляд соответствует иконографии Девы Марии, окруженной ангелами, за исключением того, что одна рука у нее между ног, и природа ее экстаза скорее телесная, чем божественная (вспомним страсти вокруг «Экстаза святой Терезы» Бернини). Столь же неоднозначны изображение распятого на крыльях американского истребителя Христа аргентинца Леона Феррари; печально знаменитый Piss Christ американца Андреса Серрано — кроваво-красная фотография распятия в банке с мочой художника; или фотография Рэйчел Уэлч в кожаном бикини на кресте. В свое время актриса заявила, что пресса «распяла» ее за едва прикрывающий тело костюм в фильме One Million Years BC, и Терри О’Нил решился опубликовать этот снимок только 30 лет спустя.
Франко-алжирская художница Зулиха Буабделлах (btw, она родилась и выросла в Москве) и Зоя Фалькова из Казахстана привлекают внимание к положению женщин в своих странах. На Silence Rouge et Blue Буабделлах изображены 30 молитвенных ковриков, на каждом из которых стоит пара туфель стилетто с пайетками. Evermust Фальковой представляет боксерскую грушу в форме женского тела. Он был выставлен на первом Feminnale в Национальном музее изобразительных искусств в Бишкеке и оказался одной из работ, которые правительство распорядилось убрать (на территории бывшего СССР домашнее насилие — табуированная тема).
Многие работы являются сатирическими изображениями политиков, e.g. голый Дональд Трамп с крошечным пенисом в Make America Great Again Иллмы Гор, мексиканский революционер Эмилиано Сапата в розовом сомбреро и на высоких каблуках Фабиана Чиареса или Франсиско Франко в военной форме внутри торгового автомата (в серии Эугенио Мерино в наличии полный комплект диктаторов).
Другие работы критикуют общество консьюмеризма: на зацикленном видео Freedom Fries: Still Life Йошуа Окона зритель внутри ресторана McDonald’s видит очень тучного голого человека, лежащего на столе, в то время как снаружи кто-то моет окна. В 2014 году эту работу сняли с выставки в лондонской Tin Tabernacle gallery, посчитав ее «неподходящей для данного музейного пространства».
В 2016 году во Флоренции были выставлены портреты четырех итальянцев, пострадавших за свои убеждения: Филиппо Строцци, Данте Алигьери, Джироламо Савонаролы и Галилео Галилея. Ай Вейвей собрал их из кирпичиков Lego и демонстрировал рядом с воздушными шарами, символизирующими мигрантов и беженцев XXI века. В 2015 году Ай публично критиковал датскую компанию за отказ от оптовой поставки на основании ее политики в отношении использования Lego в произведениях искусства: «их мотивы не должны содержать политических заявлений».
***
⚠️ Статья 'A triumph of freedom of expression': censored art museum opens in Spain была опубликована на сайте The Guardian 22/10/23 и через пару часов удалена as it breached an embargo, что бы это ни значило. #museum
Выходят долгожданные мемуары легенды Голливуда Барбры Стрейзанд. Шесть десятилетий ее блистательной карьеры заняли 992 страницы, но The New Yorker втиснул их в одну, и желание прочитать опус от корки до корки пока не подкралось ко мне.
PAGE 5 — девичник с Донной Каран прошел очень весело, заодно маникюр освежили.
PAGE 261 — слишком длинная гитарная импровизация (noodling) в песне звучит как jazzturbation.
PAGE 384 — Барбра говорит о своей коллекции старинных часов Cartier и Cheuret: «Они все мои дети».
PAGE 649 — Барбра клонировала своего пса Сэмми, потому что остальные собаки гадили на ее коллекцию антикварных кукол.
PAGE 702 — на ее концерты ходит много республиканцев, «потому что только они и могут позволить себе билеты».
PAGE 803 — отборный иорданский миндаль на блюде Lalique максимально приближает человека к Богу. Барбра подбирает конфетные обертки под цвет обоев в гостиных и устроила в своем поместье в Малибу целый торговый центр из антиквариата и своих старых костюмов. Она водила по амбару экскурсии для Билла и Хиллари и привела Хиллари в восторг, заставив примерить черный прозрачный костюм Scaasi , в котором была на Оскаре-1969.
PAGE 970 – Барбра сама спроектировала свое надгробие с надписью "Dayenu already” (dayenu на иврите «достаточно»).
PAGE 992 — две главные угрозы цивилизации это посягательство на правду и наклейки на фруктах.
P.S. Тема со смертоносными наклейками интригует…
PAGE 5 — девичник с Донной Каран прошел очень весело, заодно маникюр освежили.
PAGE 261 — слишком длинная гитарная импровизация (noodling) в песне звучит как jazzturbation.
PAGE 384 — Барбра говорит о своей коллекции старинных часов Cartier и Cheuret: «Они все мои дети».
PAGE 649 — Барбра клонировала своего пса Сэмми, потому что остальные собаки гадили на ее коллекцию антикварных кукол.
PAGE 702 — на ее концерты ходит много республиканцев, «потому что только они и могут позволить себе билеты».
PAGE 803 — отборный иорданский миндаль на блюде Lalique максимально приближает человека к Богу. Барбра подбирает конфетные обертки под цвет обоев в гостиных и устроила в своем поместье в Малибу целый торговый центр из антиквариата и своих старых костюмов. Она водила по амбару экскурсии для Билла и Хиллари и привела Хиллари в восторг, заставив примерить черный прозрачный костюм Scaasi , в котором была на Оскаре-1969.
PAGE 970 – Барбра сама спроектировала свое надгробие с надписью "Dayenu already” (dayenu на иврите «достаточно»).
PAGE 992 — две главные угрозы цивилизации это посягательство на правду и наклейки на фруктах.
P.S. Тема со смертоносными наклейками интригует…
Когда родители совсем юной Джуди Денч пришли посмотреть на нее в “Ромео и Джульетте” Франко Дзеффирелли, в ответ на реплику “Where is my father and mother, nurse?”, ее отец выкрикнул из зала: “Here we are darling, in Row H.” Звучит не слишком правдоподобно, но Дама Джуди божится, что это чистая правда. Ей 88, и ее бесчисленные фанаты рады верить абсолютно всему, что она рассказывает в мемуарах Shakespeare: The Man Who Pays the Rent. Бард — ее страсть: за свою семидесятилетнюю актерскую карьеру Денч сыграла в его пьесах почти все женские роли. «Если хотите понять ревность, читайте “Отелло” или “Зимнюю сказку”; если влюблены — “Ромео и Джульетту”». Во время пандемии сама она вспоминала строчку из “Ричарда II”: “I wasted time, and now doth time waste me.”
the Guardian
Shakespeare: The Man Who Pays the Rent by Judi Dench review – national treasures
A much-loved actor pays tribute to the Bard in this companionable but compelling memoir