Канцлер Флорентийской республики, последователь Петрарки, Колюччо Салютати (1331-1406) писал: «Если не знаешь, напоминаю: я — один, не толпа, не народ, не какое-либо множество; и если хочешь правильно говорить со мной, пользуйся единственным числом, а не множественным». Итальянское singulare обозначает не только грамматическое единственное число, но и означает «редкий», «необычный»,«особенный», — именно эти качества ценил человек Ренессанса.
В начале XXI века способом саморепрезентации, некоторым образом выделяющим из мейнстрима, является местоимение множественного числа they: “In the first five minutes of our lesson, Marcus told me their favoured pronoun. They were not sure the piano was their instrument. They preferred cello but mostly preferred their puppy above any instrument. <…> It seemed that Marcus had not shared their pronoun of choice with family.” August Blue. Deborah Levy, 2023
В начале XXI века способом саморепрезентации, некоторым образом выделяющим из мейнстрима, является местоимение множественного числа they: “In the first five minutes of our lesson, Marcus told me their favoured pronoun. They were not sure the piano was their instrument. They preferred cello but mostly preferred their puppy above any instrument. <…> It seemed that Marcus had not shared their pronoun of choice with family.” August Blue. Deborah Levy, 2023
На заметку поклонникам Маяковского (вчерашнего 130-летнего юбиляра), у которых случились безымянные дети или питомцы.
Название футуристического альманаха «Взял» отсылает к фразе: «Футуризм взял Россию мертвой хваткой». «Володя давно уже жаждал что-нибудь назвать этим именем: сына или собаку, - вспоминала Лили, - назвал журнал».
Ставка - жизнь. Владимир Маяковский и его круг. Бенгт Янгфельт, 2009
Название футуристического альманаха «Взял» отсылает к фразе: «Футуризм взял Россию мертвой хваткой». «Володя давно уже жаждал что-нибудь назвать этим именем: сына или собаку, - вспоминала Лили, - назвал журнал».
Ставка - жизнь. Владимир Маяковский и его круг. Бенгт Янгфельт, 2009
В Ахматовском дворике исчез квиз про фирменную бледность и появилась керамическая дама Анна с собачками
The New Yorker в статье Royally Speaking публикует фрагменты вымышленного шоу принца Гарри, где тот берет интервью у Путина, Трампа, Цукерберга и Папы Франциска, предсказуемо зацикливаясь на влиянии детской травмы.
HARRY: So, was your childhood difficult? I mean, compared with mine?
PUTIN: Well, did you know my grandfather was a cook for both Lenin and Stalin? Can you imagine? Both of them, they'd pretend to eat grains and dirt, the food of the people, but Grandpa is fixing them kugel and vichyssoise and cupcakes. Lenin loved cupcakes. He would ask, "Should I promise the people cupcakes?"
HARRY: But were you hounded by paparazzi?
PUTIN: No, just wolves and other children. But, when kids would pick on me, do you know what I'd do? Two words: poisoned cupcakes.
HARRY: Was your father very distant?
PUTIN: Yes, sometimes we were in Leningrad, he was in Moscow. Many kilometres.
HARRY: Did you ever feel lost?
PUTIN: Of course. In the Leningrad train depot, because sometimes it was called St. Petersburg, so I'd wonder, How did I get to Florida?
#очемговорятмужчины
HARRY: So, was your childhood difficult? I mean, compared with mine?
PUTIN: Well, did you know my grandfather was a cook for both Lenin and Stalin? Can you imagine? Both of them, they'd pretend to eat grains and dirt, the food of the people, but Grandpa is fixing them kugel and vichyssoise and cupcakes. Lenin loved cupcakes. He would ask, "Should I promise the people cupcakes?"
HARRY: But were you hounded by paparazzi?
PUTIN: No, just wolves and other children. But, when kids would pick on me, do you know what I'd do? Two words: poisoned cupcakes.
HARRY: Was your father very distant?
PUTIN: Yes, sometimes we were in Leningrad, he was in Moscow. Many kilometres.
HARRY: Did you ever feel lost?
PUTIN: Of course. In the Leningrad train depot, because sometimes it was called St. Petersburg, so I'd wonder, How did I get to Florida?
#очемговорятмужчины
В рамках «отмены русской культуры» The New Yorker выделил целых пять страниц для статьи Brothers In Law о новом английском переводе «Братьев Карамазовых».
***
В 1880 году, когда роман был опубликован, в Европе терроризм называли «российским методом». Были совершены покушения на Александра II и министра внутренних дел. Двумя годами ранее Вера Засулич, застрелившая петербургского губернатора, была оправдана присяжными — решение вызвало шок в Европе — и поселилась в Швейцарии, распространяя идеи насильственной революции. Получив мировую известность, она вдохновила Оскара Уайльда на пьесу Vera; or, the Nihilists (1883). Анархист Сергей Кравчинский-Степняк, убивший шефа жандармов, бежал в Лондон, где помогал Констанс Гарнетт, первому англоязычному переводчику Достоевского, с переводами на русский язык.
Большую часть XIX века русская литература существовала в сознании западноевропейцев словно за экраном, щедро изукрашенным образами медведей, куполов-луковок и благородных дикарей, не испорченных логическим мышлением. Русские, считал Д. Лоуренс, "have only been inoculated with the virus of European culture and ethic. The virus works in them like a disease. And the inflammation and irritation comes forth as literature." Из русских писателей наиболее точно этому описанию соответствовал Достоевский, чье неприятие Европы только добавляло загадочности. После выхода английского перевода Гарнетт в 1912 году, Times Literary Supplement посвятило обзору романа почти всю первую страницу: “We are told that through him alone can we hope to understand the Russian soul, divined and interpreted in his novels as nowhere else.” Критики неистовствовали: "Here comes the Scythian, the true Scythian, who is going to revolutionize all our intellectual habits.” Англичан роман озадачил: "Amazing in places, of course; but my God! - what incoherence and what verbiage, and what starting of monsters out of holes to make you shudder," писал Джон Голсуорси. Джозеф Конрад тоже отметил амбивалентность — "an impossible lump of valuable matter."
После публикации перевода Гарнетт Лоуренс поставил российской политической жизни пророческий диагноз: русский человек "too weak, or vicious, or something to share bread. He has to hand the common bread over to some absolute authority, Tsar or Lenin, to be shared out." Сам же Достоевский видел своих соотечественников не детьми, нуждающимся в отцовской руке, а братьями, жаждущими обрести друг друга. Трактуя колонизацию соседних славянских земель как теплые братские объятия, он воспринял стремление Польши к независимости как семейное предательство. В 1876 году Сербия и Черногория объявили войну за независимость от Османской империи, и вскоре Россия присоединилась к конфликту, надеясь использовать всплеск балканского национализма, чтобы вернуть территории, потерянные в Крымской войне. Достоевский назвал это вмешательство «новым крестовым походом» для защиты «братьев-славян» от «магометанского варварства». Идея славянского братства стала идеальной упаковкой для самых уродливых идей писателя, обеспечивая, как выразился его биограф Джозеф Франк, "a morally attractive façade for Russian imperialism." Аналогичное оправдание использует you-know-who в отношении вторжения России в Украину. Шовинизм и антисемитизм Достоевского под личиной христианской любви угрожают похоронить БК под пороками его создателя, но язык и структура романа придают книге величие, выходящее за рамки smallness самого автора.
***
В 1880 году, когда роман был опубликован, в Европе терроризм называли «российским методом». Были совершены покушения на Александра II и министра внутренних дел. Двумя годами ранее Вера Засулич, застрелившая петербургского губернатора, была оправдана присяжными — решение вызвало шок в Европе — и поселилась в Швейцарии, распространяя идеи насильственной революции. Получив мировую известность, она вдохновила Оскара Уайльда на пьесу Vera; or, the Nihilists (1883). Анархист Сергей Кравчинский-Степняк, убивший шефа жандармов, бежал в Лондон, где помогал Констанс Гарнетт, первому англоязычному переводчику Достоевского, с переводами на русский язык.
Большую часть XIX века русская литература существовала в сознании западноевропейцев словно за экраном, щедро изукрашенным образами медведей, куполов-луковок и благородных дикарей, не испорченных логическим мышлением. Русские, считал Д. Лоуренс, "have only been inoculated with the virus of European culture and ethic. The virus works in them like a disease. And the inflammation and irritation comes forth as literature." Из русских писателей наиболее точно этому описанию соответствовал Достоевский, чье неприятие Европы только добавляло загадочности. После выхода английского перевода Гарнетт в 1912 году, Times Literary Supplement посвятило обзору романа почти всю первую страницу: “We are told that through him alone can we hope to understand the Russian soul, divined and interpreted in his novels as nowhere else.” Критики неистовствовали: "Here comes the Scythian, the true Scythian, who is going to revolutionize all our intellectual habits.” Англичан роман озадачил: "Amazing in places, of course; but my God! - what incoherence and what verbiage, and what starting of monsters out of holes to make you shudder," писал Джон Голсуорси. Джозеф Конрад тоже отметил амбивалентность — "an impossible lump of valuable matter."
После публикации перевода Гарнетт Лоуренс поставил российской политической жизни пророческий диагноз: русский человек "too weak, or vicious, or something to share bread. He has to hand the common bread over to some absolute authority, Tsar or Lenin, to be shared out." Сам же Достоевский видел своих соотечественников не детьми, нуждающимся в отцовской руке, а братьями, жаждущими обрести друг друга. Трактуя колонизацию соседних славянских земель как теплые братские объятия, он воспринял стремление Польши к независимости как семейное предательство. В 1876 году Сербия и Черногория объявили войну за независимость от Османской империи, и вскоре Россия присоединилась к конфликту, надеясь использовать всплеск балканского национализма, чтобы вернуть территории, потерянные в Крымской войне. Достоевский назвал это вмешательство «новым крестовым походом» для защиты «братьев-славян» от «магометанского варварства». Идея славянского братства стала идеальной упаковкой для самых уродливых идей писателя, обеспечивая, как выразился его биограф Джозеф Франк, "a morally attractive façade for Russian imperialism." Аналогичное оправдание использует you-know-who в отношении вторжения России в Украину. Шовинизм и антисемитизм Достоевского под личиной христианской любви угрожают похоронить БК под пороками его создателя, но язык и структура романа придают книге величие, выходящее за рамки smallness самого автора.
После поездки в Куоккалу — там сейчас впервые выставляют картины сына Ильи Ефимовича Юрия — захотелось перечитать «Илью Репина» Корнея Чуковского, соседа художника по даче.
О Николае II тотчас же после Цусимы Репин писал: «Теперь этот гнусный варвар… корчит из себя угнетенную невинность: его недостаточно дружно поддержали, поддержали одураченные им крепостные холопы. Если бы они, мерзавцы, с большей радостью рвались на смерть для славы его высокодержимордия, он не был бы теперь в дураках».
«Как хорошо, что при своей гнусной, жадной, грабительской, разбойничьей натуре он все-таки настолько глуп, что авось скоро попадется в капкан… Ах, как надоело!.. Скоро ли рухнет эта вопиющая мерзость власти невежества?»
О Николае II тотчас же после Цусимы Репин писал: «Теперь этот гнусный варвар… корчит из себя угнетенную невинность: его недостаточно дружно поддержали, поддержали одураченные им крепостные холопы. Если бы они, мерзавцы, с большей радостью рвались на смерть для славы его высокодержимордия, он не был бы теперь в дураках».
«Как хорошо, что при своей гнусной, жадной, грабительской, разбойничьей натуре он все-таки настолько глуп, что авось скоро попадется в капкан… Ах, как надоело!.. Скоро ли рухнет эта вопиющая мерзость власти невежества?»
350 лет современной моды, или Социальная история одного обыденного явления. Катерина Михалева-Эгер, 2023
Книга рассказывает не о длине юбки или ширине лацкана, а какое отношение к моде имеют приматы и Фома Аквинский, как Испания упустила свой шанс стать мировым центром моды, о феномене ZARA и «эффекте свитера из викуньи», почему особняк Вандербильта не стал американским Версалем, джинсы UNIQLO одни из лучших в мире, а Япония — единственная незападная цивилизация, создавшая национальную модную школу.
***
«Чернь прикрывает наготу, богач и глупец разряжаются в пух и прах, элегантный человек одевается». Одежда — инструмент групповой самоидентификации, маркер, определяющий своих и чужих, а в ответ на эстетическое удовольствие от вида красиво и модно одетого человека выделяется дофамин: так работает наш мозг.
Текстильная отрасль мировой экономики стала основой индустриальной революции, которую совершила европейская цивилизация. У Китая был компас и порох, чтобы открыть и завоевать Америку, печатные деньги, чтобы создать Уолл-Стрит, печатный станок, чтобы сделать образование массовым, а грамотность всеобщей, и шелк, чтобы изобрести моду, но ничего этого не случилось. Жажда следования моде является отражением западных ценностей — права человека получить от жизни всё самое лучшее, права на выбор, индивидуальность. Ремесленники Востока, в эпоху Средневековья превосходившие мастерством западных, работали не на рынок, а на властителей, подчиняясь их произволу. На Западе цеховая организация научила отстаивать свои права. Мода авторитарна, но на короткий срок, а затем отвергается новой модой. Такая практика возможна только в устойчивой культурной среде, защищенной законом и общими правилами приличия. Эти условия возникли в городской средневековой Италии, но полностью сложились на Западе лишь к концу XIX в. Восток получил модернизацию вместе с имитацией западной моды в качестве колониального «подарка». Датой рождения современной моды можно считать 1667 год, когда был принят закон, обязывающий владельцев фабрик в Лионе ежегодно разрабатывать новые узоры. К концу века их меняли уже два раза в год. Поскольку основой моды в XVII веке были не фасоны, а ткани, этот закон заложил основу регулярной смены моды.
***
В 968 г. посланник Оттона І в Константинополь, епископ Кремонский Лиутпранд писал: «Эти дряблые, изнеженные люди, с широкими рукавами, с тарами и тюрбанами на головах, лгуны, скопцы и бездельники, ходят одеты в пурпур, а герои, люди, полные энергии, познавшие войну, проникнутые верой и милосердием, покорные Богу, преисполненные добродетели, — нет». Причиной гнева было унижение, что познал при отьезде Лиутпранд, когда таможенники отняли у него пять пурпурных плащей, вывоз которых был запрещен.
B XVI в. мантилья, отголосок арабской чадры, которая должна была делать даму скромной и недоступной, превратилась в инструмент соблазнения, позволяя испанке ускользать из домашнего заточения и смешиваться с толпой. Запрет на мантильи успеха не имел и в 1639 г. Филипп IV установил крупный штраф для нарушительниц, а при повторном нарушении — конфискацию «орудия преступления».
Благодаря барочному поэту Франсиско де Кеведо (1580-1645), носившему очки, этот аксессуар вошел в моду — его называли «кеведос» и носили все, вне зависимости от возраста и реальной потребности. Однако размер имел значение: дамы с высоким социальным статусом носили большие и широкие очки, привязывая их к ушам.
Цена венецианского зеркала в XV-XVI вв. была сопоставима со стоимостью небольшого морского судна. Французские аристократы тратили на них целые состояния: зеркало площадью чуть более полуметра стоило 8 тысяч ливров, а картина Рафаэля того же размера - около 3 тысяч.
Когда Анна Австрийская появилась на балу в платье, усыпанном кусочками зеркал, стоившем казне безумных денег, месье Кольбер отправил в Мурано своих доверенных лиц, которые подкупили четырех местных мастеров и вывезли их во Францию. 306 огромных зеркал для Версаля создавали уже на французской мануфактуре. В XVIII в. зеркалами обзавелись две трети парижан.
#лонглистпросветитель2023 #nonfiction #fashion
Книга рассказывает не о длине юбки или ширине лацкана, а какое отношение к моде имеют приматы и Фома Аквинский, как Испания упустила свой шанс стать мировым центром моды, о феномене ZARA и «эффекте свитера из викуньи», почему особняк Вандербильта не стал американским Версалем, джинсы UNIQLO одни из лучших в мире, а Япония — единственная незападная цивилизация, создавшая национальную модную школу.
***
«Чернь прикрывает наготу, богач и глупец разряжаются в пух и прах, элегантный человек одевается». Одежда — инструмент групповой самоидентификации, маркер, определяющий своих и чужих, а в ответ на эстетическое удовольствие от вида красиво и модно одетого человека выделяется дофамин: так работает наш мозг.
Текстильная отрасль мировой экономики стала основой индустриальной революции, которую совершила европейская цивилизация. У Китая был компас и порох, чтобы открыть и завоевать Америку, печатные деньги, чтобы создать Уолл-Стрит, печатный станок, чтобы сделать образование массовым, а грамотность всеобщей, и шелк, чтобы изобрести моду, но ничего этого не случилось. Жажда следования моде является отражением западных ценностей — права человека получить от жизни всё самое лучшее, права на выбор, индивидуальность. Ремесленники Востока, в эпоху Средневековья превосходившие мастерством западных, работали не на рынок, а на властителей, подчиняясь их произволу. На Западе цеховая организация научила отстаивать свои права. Мода авторитарна, но на короткий срок, а затем отвергается новой модой. Такая практика возможна только в устойчивой культурной среде, защищенной законом и общими правилами приличия. Эти условия возникли в городской средневековой Италии, но полностью сложились на Западе лишь к концу XIX в. Восток получил модернизацию вместе с имитацией западной моды в качестве колониального «подарка». Датой рождения современной моды можно считать 1667 год, когда был принят закон, обязывающий владельцев фабрик в Лионе ежегодно разрабатывать новые узоры. К концу века их меняли уже два раза в год. Поскольку основой моды в XVII веке были не фасоны, а ткани, этот закон заложил основу регулярной смены моды.
***
В 968 г. посланник Оттона І в Константинополь, епископ Кремонский Лиутпранд писал: «Эти дряблые, изнеженные люди, с широкими рукавами, с тарами и тюрбанами на головах, лгуны, скопцы и бездельники, ходят одеты в пурпур, а герои, люди, полные энергии, познавшие войну, проникнутые верой и милосердием, покорные Богу, преисполненные добродетели, — нет». Причиной гнева было унижение, что познал при отьезде Лиутпранд, когда таможенники отняли у него пять пурпурных плащей, вывоз которых был запрещен.
B XVI в. мантилья, отголосок арабской чадры, которая должна была делать даму скромной и недоступной, превратилась в инструмент соблазнения, позволяя испанке ускользать из домашнего заточения и смешиваться с толпой. Запрет на мантильи успеха не имел и в 1639 г. Филипп IV установил крупный штраф для нарушительниц, а при повторном нарушении — конфискацию «орудия преступления».
Благодаря барочному поэту Франсиско де Кеведо (1580-1645), носившему очки, этот аксессуар вошел в моду — его называли «кеведос» и носили все, вне зависимости от возраста и реальной потребности. Однако размер имел значение: дамы с высоким социальным статусом носили большие и широкие очки, привязывая их к ушам.
Цена венецианского зеркала в XV-XVI вв. была сопоставима со стоимостью небольшого морского судна. Французские аристократы тратили на них целые состояния: зеркало площадью чуть более полуметра стоило 8 тысяч ливров, а картина Рафаэля того же размера - около 3 тысяч.
Когда Анна Австрийская появилась на балу в платье, усыпанном кусочками зеркал, стоившем казне безумных денег, месье Кольбер отправил в Мурано своих доверенных лиц, которые подкупили четырех местных мастеров и вывезли их во Францию. 306 огромных зеркал для Версаля создавали уже на французской мануфактуре. В XVIII в. зеркалами обзавелись две трети парижан.
#лонглистпросветитель2023 #nonfiction #fashion
Вдогонку «Жанне Дюбарри»:
Вопреки расхожему мнению, что Версаль стал причиной разорения Франции к концу правления Людовика XIV, расходы на него составляли 3-4% расходов госбюджета, за исключением года, когда производились работы по подведению воды. На самом деле, от 50 до 80% бюджета составляли военные расходы. Так что Францию разоряла война, а благодарные потомки водят по дворцу туристов и прилежно снимают фильмы в исторических интерьерах.
Сам же Людовик XV, бездарный правнук Короля-Солнце, за 58 лет своего правления опустил Францию до уровня третьеразрядной державы, занимаясь исключительно своими несовершеннолетними метрессами и охотой. Когда приближенные заговаривали о бедствиях народа и опасности, угрожавшей престолу, он лишь отмахивался: «Монархия продержится еще, пока мы живы». При нем даже придворная мода потеряла былой авторитет и функцию контроля. Представить существование короля-амебы экзистенциальной драмой не помогла даже харизма Джонни Деппа. Людовик XV умер в 1774 г., заразившись оспой от молодой девушки, которую ему прислала его «престарелая» фаворитка Дюбарри, собственноручно отпилив сук, несущий золотые яйца. Плача по волосам, Жанна не ведала, что довольно скоро на гильотине потеряет голову. Но это уже совсем другая история.
P.S. Людовик XIV настолько серьезно относился к имиджу монархии, что лично редактировал первый французский журнал мод Mercure galant и издал гид-путеводитель «Как показывать парки-сады Версаля».
Вопреки расхожему мнению, что Версаль стал причиной разорения Франции к концу правления Людовика XIV, расходы на него составляли 3-4% расходов госбюджета, за исключением года, когда производились работы по подведению воды. На самом деле, от 50 до 80% бюджета составляли военные расходы. Так что Францию разоряла война, а благодарные потомки водят по дворцу туристов и прилежно снимают фильмы в исторических интерьерах.
Сам же Людовик XV, бездарный правнук Короля-Солнце, за 58 лет своего правления опустил Францию до уровня третьеразрядной державы, занимаясь исключительно своими несовершеннолетними метрессами и охотой. Когда приближенные заговаривали о бедствиях народа и опасности, угрожавшей престолу, он лишь отмахивался: «Монархия продержится еще, пока мы живы». При нем даже придворная мода потеряла былой авторитет и функцию контроля. Представить существование короля-амебы экзистенциальной драмой не помогла даже харизма Джонни Деппа. Людовик XV умер в 1774 г., заразившись оспой от молодой девушки, которую ему прислала его «престарелая» фаворитка Дюбарри, собственноручно отпилив сук, несущий золотые яйца. Плача по волосам, Жанна не ведала, что довольно скоро на гильотине потеряет голову. Но это уже совсем другая история.
P.S. Людовик XIV настолько серьезно относился к имиджу монархии, что лично редактировал первый французский журнал мод Mercure galant и издал гид-путеводитель «Как показывать парки-сады Версаля».
Хельмут Ньютон: Отвратительный и великолепный (в оригинале Bad and Beautiful — отшлепайте переводчика); реж. Геро фон Бём
Даже в 1990-х, когда женщины были прекрасными и опасными, местоимение they ед.ч. еще не придумали, а самоцензура равнялась смерти креативности, Ньютон считался гением провокации. Для съемок сцены соблазнения Леды он арендовал в музее естественной истории чучело лебедя — и вызвал жуткий скандал из-за жестокого обращения с животными и пропаганды зоофилии, что изрядно повеселило фотографа и, наверно, любого, кто знаком с греческой мифологией.
Еще недавно «запретные» снимки Ньютона были в глянцевых журналах, продававшихся в любом киоске без предъявления паспорта. Сейчас лица младше 18 не допускаются в зал даже в сопровождении взрослых, но на единственном мужском нюдсе вторичные признаки заблёрены, в отличие от сотни женских. Латентный сексизм или глупость? Не дает ответа.
#кино #жадор
Даже в 1990-х, когда женщины были прекрасными и опасными, местоимение they ед.ч. еще не придумали, а самоцензура равнялась смерти креативности, Ньютон считался гением провокации. Для съемок сцены соблазнения Леды он арендовал в музее естественной истории чучело лебедя — и вызвал жуткий скандал из-за жестокого обращения с животными и пропаганды зоофилии, что изрядно повеселило фотографа и, наверно, любого, кто знаком с греческой мифологией.
Еще недавно «запретные» снимки Ньютона были в глянцевых журналах, продававшихся в любом киоске без предъявления паспорта. Сейчас лица младше 18 не допускаются в зал даже в сопровождении взрослых, но на единственном мужском нюдсе вторичные признаки заблёрены, в отличие от сотни женских. Латентный сексизм или глупость? Не дает ответа.
#кино #жадор
Книга всегда к месту. Эрте, «Лень», гравюра из серии «Книги и котики» «Семь смертных грехов»
#вальяжное
#вальяжное
В промежутки между нонфикшн и думскроллингом чудом втиснулось три романа.
The Librarianist. Patrick deWitt, 2023
Стоит книгочею и социофобу Бобу Комету высунуться из своей башни из слоновой кости, как с ним случается… жизнь, — к такому повороту он неизменно оказывается не готов. Реальный мир манок для неопытных, но когда Дульсинея убегает с его лучшим — и единственным — другом, Бобу остаются книги (Is reading beyond the accepted level of personal pleasure symptomatic of a spiritual or emotional deformity?). Однако иногда американские боги смеются и, вечно желая зла, порой совершают благо: выстроенная десятилетиями противоэмоциональная оборона рушится после обычного похода в соседний супермаркет: возвратное действие эффекта доброты незнакомцев — тех, что, не заслужив света, заслужили покой.
Роман деВитта — способ сказать “accept whatever happiness passes your way, and in whatever form”. Хотя слово schadenfreude — «когда люди желают вам зла и радуются вашим страданиям», envy plus the revenge component — в нынешней ситуации обрело политический подтекст, автор выступает за универсальный гуманизм, не делая исключения для некого богоизбранного народа. Терапевтично вдвойне.
Why read at all? Why does anyone do it in the first place? Why do I? There is the element of escape, which is real enough—that’s a real-enough comfort. But also we read as a way to come to grips with the randomness of our being alive. To read a book by an observant, sympathetic mind is to see the human landscape in all its odd detail, and the reader says to him or herself, Yes, that’s how it is, only I didn’t know it to describe it. There’s a fraternity achieved, then: we are not alone. Sometimes an author’s voice is familiar to us from the first page, first paragraph, even if the author lived in another country, in another century.” Bob held up his stack of Russians. “How can you account for this familiarity? I do believe that, at our best, there is a link connecting us. A lifetime of reading has confirmed this for me. #fiction
The Librarianist. Patrick deWitt, 2023
Стоит книгочею и социофобу Бобу Комету высунуться из своей башни из слоновой кости, как с ним случается… жизнь, — к такому повороту он неизменно оказывается не готов. Реальный мир манок для неопытных, но когда Дульсинея убегает с его лучшим — и единственным — другом, Бобу остаются книги (Is reading beyond the accepted level of personal pleasure symptomatic of a spiritual or emotional deformity?). Однако иногда американские боги смеются и, вечно желая зла, порой совершают благо: выстроенная десятилетиями противоэмоциональная оборона рушится после обычного похода в соседний супермаркет: возвратное действие эффекта доброты незнакомцев — тех, что, не заслужив света, заслужили покой.
Роман деВитта — способ сказать “accept whatever happiness passes your way, and in whatever form”. Хотя слово schadenfreude — «когда люди желают вам зла и радуются вашим страданиям», envy plus the revenge component — в нынешней ситуации обрело политический подтекст, автор выступает за универсальный гуманизм, не делая исключения для некого богоизбранного народа. Терапевтично вдвойне.
Why read at all? Why does anyone do it in the first place? Why do I? There is the element of escape, which is real enough—that’s a real-enough comfort. But also we read as a way to come to grips with the randomness of our being alive. To read a book by an observant, sympathetic mind is to see the human landscape in all its odd detail, and the reader says to him or herself, Yes, that’s how it is, only I didn’t know it to describe it. There’s a fraternity achieved, then: we are not alone. Sometimes an author’s voice is familiar to us from the first page, first paragraph, even if the author lived in another country, in another century.” Bob held up his stack of Russians. “How can you account for this familiarity? I do believe that, at our best, there is a link connecting us. A lifetime of reading has confirmed this for me. #fiction