Пара книг для любителей прогулок по кладбищам: Париж-Москва-СПб
«На кладбищах, так же как и в музеях, остро понимаешь, что смерти нет. Жизни тоже нет» — пригодилась наконец цитата Аркадия Ипполитова. Как раз на погостах жизнь всегда кипела: проворачивали свои темные дела grave robbers, торговали негоцианты, медитировали поэты, назначали свидания влюбленные и слонялись любители надгробного public art.
Музеи смерти. Парижские и московские кладбища. Ольга Матич, 2021
В XIX веке утрата религиозных ценностей и веры в бессмертие привела к европейскому культу смерти. Результатом стали роскошные садово-парковые музеи и возник портретный стиль надгробий. Первое парижское загородное кладбище, Пер-Лашез, было открыто в 1804 – на той же неделе, когда Наполеон стал императором.
Если «некрополь» по-гречески означает «город мертвых», a французское cimétière (от лат. coemeterium) — «место, где спят», то русское «кладбище», происходит от «кладьба» – место для складывания. Но спокойно полежать не удастся: живым с верной политической ориентацией постоянно нужны музеи городской скульптуры, детские площадки, футбольные поля, поребрики etc. Французы тоже беспокоили своих усопших, но, в основном, с благой целью привлечь платежеспособную клиентуру.
Modern problems require modern solutions. В 1927 на Новом Донском кладбище в церкви Серафима Саровского был устроен первый московский крематорий: трупы там сжигали по ночам, когда бдительность граждан снижалась. В Новодевичьем монастыре в 1922 открыли Музей раскрепощения женщины; а в конце 1920‐х авангардист Владимир Татлин получил мастерскую в монастырской колокольне, где он работал над безмоторным летательным аппаратом «Летатлин». Хорошо сохранившиеся надгробия подлежали рециркуляции – их ставили на другие могилы.
В 1990-х обнищавшие сотрудники Биологического исследовательского института — хранители тела вождя — после прекращения госфинансирования переключились на обслуживание почивших мафиози, с пышными отпеваниями и памятниками в стиле бандитского «соцреализма».
***
За локусами исторической преемственности нужно ехать к недругам, но если по какой-то причине временно не доступны Пер-Лашез (кроличья нора, ведущая в серию ЖЗЛ), старое генуэзское кладбище (смесь скромного обаяния буржуазии и итальянской bellezza), венские склепы с их громадными серебряными саркофагами-супницами и жизнерадостными гробами, расписанными под жостовские подносы, апофеозы макабра, вроде костницы в Кутна-Гора или капуцинской церкви Santa Maria della Concezione в Риме (остановите меня!), можно заделаться тафофилом-патриотом. Только «ходить по кладбищам в городе-кладбище - это всё равно что ходить в тир на войне в перерывах между боями».
Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них. Антон Секисов, 2023
«Все можно пережить, кроме смерти», говорил Оскар Уайльд. В Петербурге не выживают даже погосты: с любовью у отеческим гробам здесь не задалось, как и не вышло трансформировать исторические кладбища в живописные руины. Посещение местных погостов с небольшой натяжкой можно приравнять к культурному визиту на минное поле.
АС утверждает, что Смоленское кладбище прозвали немецким из-за численного превосходства немецких усопших, но, как известно, на Руси всех иностранцев называли «немцами» – неспособными говорить понятно, т. е. немыми. Опечатка «римско-котолические» (стр.22) вызывает в памяти образы тощих котов, нынешних полновластных хозяев римских форумов. Впрочем, байки, вроде «как хоронили Некрасова» или «как я чуть не напоролся на ржавую оградку», могут увлечь. Btw, Бальзаку посещение Пер-Лашез помогало взбодриться, но у балтийской молодежи развлечения свои: если посыпать порог квартиры песком с могилы чудотворца Матвея, не придут с обыском и арестом.
«На кладбищах, так же как и в музеях, остро понимаешь, что смерти нет. Жизни тоже нет» — пригодилась наконец цитата Аркадия Ипполитова. Как раз на погостах жизнь всегда кипела: проворачивали свои темные дела grave robbers, торговали негоцианты, медитировали поэты, назначали свидания влюбленные и слонялись любители надгробного public art.
Музеи смерти. Парижские и московские кладбища. Ольга Матич, 2021
В XIX веке утрата религиозных ценностей и веры в бессмертие привела к европейскому культу смерти. Результатом стали роскошные садово-парковые музеи и возник портретный стиль надгробий. Первое парижское загородное кладбище, Пер-Лашез, было открыто в 1804 – на той же неделе, когда Наполеон стал императором.
Если «некрополь» по-гречески означает «город мертвых», a французское cimétière (от лат. coemeterium) — «место, где спят», то русское «кладбище», происходит от «кладьба» – место для складывания. Но спокойно полежать не удастся: живым с верной политической ориентацией постоянно нужны музеи городской скульптуры, детские площадки, футбольные поля, поребрики etc. Французы тоже беспокоили своих усопших, но, в основном, с благой целью привлечь платежеспособную клиентуру.
Modern problems require modern solutions. В 1927 на Новом Донском кладбище в церкви Серафима Саровского был устроен первый московский крематорий: трупы там сжигали по ночам, когда бдительность граждан снижалась. В Новодевичьем монастыре в 1922 открыли Музей раскрепощения женщины; а в конце 1920‐х авангардист Владимир Татлин получил мастерскую в монастырской колокольне, где он работал над безмоторным летательным аппаратом «Летатлин». Хорошо сохранившиеся надгробия подлежали рециркуляции – их ставили на другие могилы.
В 1990-х обнищавшие сотрудники Биологического исследовательского института — хранители тела вождя — после прекращения госфинансирования переключились на обслуживание почивших мафиози, с пышными отпеваниями и памятниками в стиле бандитского «соцреализма».
***
За локусами исторической преемственности нужно ехать к недругам, но если по какой-то причине временно не доступны Пер-Лашез (кроличья нора, ведущая в серию ЖЗЛ), старое генуэзское кладбище (смесь скромного обаяния буржуазии и итальянской bellezza), венские склепы с их громадными серебряными саркофагами-супницами и жизнерадостными гробами, расписанными под жостовские подносы, апофеозы макабра, вроде костницы в Кутна-Гора или капуцинской церкви Santa Maria della Concezione в Риме (остановите меня!), можно заделаться тафофилом-патриотом. Только «ходить по кладбищам в городе-кладбище - это всё равно что ходить в тир на войне в перерывах между боями».
Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них. Антон Секисов, 2023
«Все можно пережить, кроме смерти», говорил Оскар Уайльд. В Петербурге не выживают даже погосты: с любовью у отеческим гробам здесь не задалось, как и не вышло трансформировать исторические кладбища в живописные руины. Посещение местных погостов с небольшой натяжкой можно приравнять к культурному визиту на минное поле.
АС утверждает, что Смоленское кладбище прозвали немецким из-за численного превосходства немецких усопших, но, как известно, на Руси всех иностранцев называли «немцами» – неспособными говорить понятно, т. е. немыми. Опечатка «римско-котолические» (стр.22) вызывает в памяти образы тощих котов, нынешних полновластных хозяев римских форумов. Впрочем, байки, вроде «как хоронили Некрасова» или «как я чуть не напоролся на ржавую оградку», могут увлечь. Btw, Бальзаку посещение Пер-Лашез помогало взбодриться, но у балтийской молодежи развлечения свои: если посыпать порог квартиры песком с могилы чудотворца Матвея, не придут с обыском и арестом.
Прошлым летом в Нижнем Новгороде зашли в «Полку»: мы, петербуржцы залетные, в поездках всегда посещаем местные книжные — говорим, улыбаясь, как в бутике на виа Кондотти. Бледный юноша с лицом непонятого народом революционера-радикала сканирует взглядом и цедит диагноз: вам, наверно, «Подписные» нравятся? (закатывает глаза). Они тяготеют к мейнстриму — мы предпочитаем [называет другой независимый книжный СПб]! Не видя смысла в обсуждении, уходим в волжский закат. А ПИ попали в список 150 Bookstores You Need to Visit Before You Die по версии бельгийского издательства Lannoo.
Мобилизованная нация. Германия 1939–1945. Николас Старгардт, 2020
До 1945 в немецких календарях датой начала войны значилось 3 сентября 1939, когда войну Германии объявили Британия и Франция. 1 сентября было просто «контратакой» на Польшу. На внутреннем рынке Гитлер разыгрывал роль потерявшего все надежды миротворца.
В 1941 было несложно убедить население в необходимости новой войны в России до победного конца – чтобы следующему поколению не пришлось пройти через все это снова. Именно эти взгляды являлись фундаментом патриотизма.
Несмотря на антагонизм, мощное влияние англофилии сохранялось: «наши политические цели состоят в проведении различия между народом и правительством». Гитлер, заметивший, что «ни в одной стране не исполняют Шекспира так же скверно, как в Англии», лично распорядился снять запрет на творчество вражеского драматурга после начала войны. Директор Немецкого театра в Берлине отозвался на бомбежки Британии планом поставить не менее трех пьес Шоу и трех Шекспира в одном сезоне.
В польских школах немецкие власти запретили преподавание всех предметов, считавшихся базовыми для формирования в детях чувства патриотизма: физкультуру, географию, историю и национальную литературу. В Вартеланде стало нельзя обучать на польском языке, но и немецкую грамматику должным образом преподавать не позволяли, чтобы «поляки не смогли успешно выдавать себя за немцев».
В октябре 1941 в книжных магазинах появились учебники русского для чиновников будущей оккупационной администрации.
24 октября 1941 вышел указ с запретом на публичное проявление сочувствия евреям: за него немцы теперь рисковали получить три месяца концлагерей. Доказательством «мирового еврейского заговора» был слух, что якобы в США немцев заставляют носить эмблемы со свастикой в качестве акта возмездия за звезду Давида в Германии.
После Сталинграда Геббельс приступил к переосмыслению подхода к идеологической обработке: «С самого начала войны наша пропаганда следовала ошибочным курсом. Первый год войны: мы победили. Второй год: мы победим. Третий год: мы должны победить. Четвертый год: мы не можем проиграть».
Главный пропагандист рейха указывал, что в 1939 никто и представить себе не мог, что война продлится так долго, а в 1943 неразумно ожидать от правительства «точных и правильных предсказаний будущего», ведь «совершать иногда ошибки есть суверенное право руководства», а «намеренные и невольные ошибки могут быть оправданы одной лишь победой».
Общий настрой жителей описывали как «глубокую апатию, поголовное безразличие и желание мира». В «войне нервов германской пропаганды против собственного населения» постулировалось, что «безответственный пересказ ужасных историй и завышенных данных статистики», более опасны, чем фактически пережитое, а психиатры советовали подавлять «нервозность» молча.
Гитлер спрятался от Берлина и от фронта, запершись в комнате без окон в оперативном штабе, в лесу в Восточной Пруссии, где пил травяной чай для борьбы со стрессом и бессонницей.
26 марта 1945 в Марбурге в местной газете стало существенно больше объявлений с предложением уроков английского языка.
На востоке уход от «коллективной вины» произошел более гладко, чем на западе. С 1947 восточных немцев стали побуждать отдавать дань павшим в Поминальное воскресенье как «жертвам фашизма», посланным на погибель «гитлеровской шайкой». Социалистическая Германия рождалась из героического «антифашистского сопротивления». Помпезная пропаганда жертвенности, возрождения, оптимизма и коллективных усилий звучала похоже на нацистские призывы к «народной общности».
#nonfiction #WWII #germany
До 1945 в немецких календарях датой начала войны значилось 3 сентября 1939, когда войну Германии объявили Британия и Франция. 1 сентября было просто «контратакой» на Польшу. На внутреннем рынке Гитлер разыгрывал роль потерявшего все надежды миротворца.
В 1941 было несложно убедить население в необходимости новой войны в России до победного конца – чтобы следующему поколению не пришлось пройти через все это снова. Именно эти взгляды являлись фундаментом патриотизма.
Несмотря на антагонизм, мощное влияние англофилии сохранялось: «наши политические цели состоят в проведении различия между народом и правительством». Гитлер, заметивший, что «ни в одной стране не исполняют Шекспира так же скверно, как в Англии», лично распорядился снять запрет на творчество вражеского драматурга после начала войны. Директор Немецкого театра в Берлине отозвался на бомбежки Британии планом поставить не менее трех пьес Шоу и трех Шекспира в одном сезоне.
В польских школах немецкие власти запретили преподавание всех предметов, считавшихся базовыми для формирования в детях чувства патриотизма: физкультуру, географию, историю и национальную литературу. В Вартеланде стало нельзя обучать на польском языке, но и немецкую грамматику должным образом преподавать не позволяли, чтобы «поляки не смогли успешно выдавать себя за немцев».
В октябре 1941 в книжных магазинах появились учебники русского для чиновников будущей оккупационной администрации.
24 октября 1941 вышел указ с запретом на публичное проявление сочувствия евреям: за него немцы теперь рисковали получить три месяца концлагерей. Доказательством «мирового еврейского заговора» был слух, что якобы в США немцев заставляют носить эмблемы со свастикой в качестве акта возмездия за звезду Давида в Германии.
После Сталинграда Геббельс приступил к переосмыслению подхода к идеологической обработке: «С самого начала войны наша пропаганда следовала ошибочным курсом. Первый год войны: мы победили. Второй год: мы победим. Третий год: мы должны победить. Четвертый год: мы не можем проиграть».
Главный пропагандист рейха указывал, что в 1939 никто и представить себе не мог, что война продлится так долго, а в 1943 неразумно ожидать от правительства «точных и правильных предсказаний будущего», ведь «совершать иногда ошибки есть суверенное право руководства», а «намеренные и невольные ошибки могут быть оправданы одной лишь победой».
Общий настрой жителей описывали как «глубокую апатию, поголовное безразличие и желание мира». В «войне нервов германской пропаганды против собственного населения» постулировалось, что «безответственный пересказ ужасных историй и завышенных данных статистики», более опасны, чем фактически пережитое, а психиатры советовали подавлять «нервозность» молча.
Гитлер спрятался от Берлина и от фронта, запершись в комнате без окон в оперативном штабе, в лесу в Восточной Пруссии, где пил травяной чай для борьбы со стрессом и бессонницей.
26 марта 1945 в Марбурге в местной газете стало существенно больше объявлений с предложением уроков английского языка.
На востоке уход от «коллективной вины» произошел более гладко, чем на западе. С 1947 восточных немцев стали побуждать отдавать дань павшим в Поминальное воскресенье как «жертвам фашизма», посланным на погибель «гитлеровской шайкой». Социалистическая Германия рождалась из героического «антифашистского сопротивления». Помпезная пропаганда жертвенности, возрождения, оптимизма и коллективных усилий звучала похоже на нацистские призывы к «народной общности».
#nonfiction #WWII #germany
Циники. Анатолий Мариенгоф, 1929
Если поpажения становятся одной из боевых пpивычек генеpала, они пpиносят такую же гpомкую славу, как писание плохих pоманов. В подобных случаях говоpят: «Это его метод». #листаястарыезаметки
Если поpажения становятся одной из боевых пpивычек генеpала, они пpиносят такую же гpомкую славу, как писание плохих pоманов. В подобных случаях говоpят: «Это его метод». #листаястарыезаметки
Англосаксонское старье по мотивам новостной ленты:
Treason doth never prosper: what's the reason? Why, if it prosper, none dare call it treason. John Harrington (1561-1612)
The romance of treason never occurred to us for the brutally simple reason that you can't betray a country you don't have. James Baldwin (1924-1987)
Treason doth never prosper: what's the reason? Why, if it prosper, none dare call it treason. John Harrington (1561-1612)
The romance of treason never occurred to us for the brutally simple reason that you can't betray a country you don't have. James Baldwin (1924-1987)
Once Upon a Time World. The Dark and Sparkling Story of the French Riviera. Jonathan Miles, 2023
В течение двух столетий юго-восточное побережье Франции привлекает талантливых-богатых-знаменитых и желающих быть/слыть таковыми. В XIX веке сюда приезжали со вкусом поправить здоровье: Мопассан называл Канны «цветущим кладбищем аристократической Европы», а Handbook to the Health Resorts Кука (1878) рекламировал Ниццу как winter residence for invalids и центр «моды и веселья». Об уровне туристических услуг дают представление фразы из Handbook of Travel-Talk (1844): ‘Do not be afraid, Gentlemen: in our house the same sheets are never given to two persons’ или ‘The road is very safe, but still it is not prudent to travel after sunset.’
Особую страсть англичан к заграничным поездкам французы объясняли так — они ‘look on their isle as a prison; and the first use they make of their love of liberty is to get out of it.’ Томас Джефферсон называл Ниццу «английской колонией», но политика вносила свои коррективы. Жестокость британцев во время англо-бурской войны вызвала всплеск негодования: в мюзик-холлах ставили анти-британские скетчи, магазины заменили вывески ‘English Spoken’ на ‘American Spoken’. В то же время местная Anglo-American Gazette бушевала из-за того, что «пока вдали от дома сыновья и любовники защищают нашу империю... дармоеды, не в силах обойтись без зимнего солнца Ривьеры, предаются привычным развлечениям».
Когда разразилась WWI — war to end all wars, под удар попало все немецкое: высоких светловолосых людей угрожали линчевать прямо на улице, Eau de Cologne стала Eau de Louvain, немецкая пастушья — эльзасским волкодавом; немецкое пиво, берлинская лазурь aka Prussian blue и ландо были запрещены или переименованы. Отель в Ментоне разнесли из-за рождественского десерта Bombe-Sedan, бестактно напомнившего о разгроме французов во Франко-Прусской войне.
В 1933 OED добавил термины gadget, anti-fat, vibro-massage, flapper, gangster, perm, talkies, yap, lipstick — и зловещее слово fascism. С началом WWII на Ривьере исчезли следы присутствия англичан и американцев: были сорваны таблички с названиями улиц George V, Quai des États-Unis и rue d’Angleterre; в 1942 отбили голову статуе королевы Виктории; местная пресса раздувала ненависть к британцам – ‘dirty rags all under German control’, ‘French instinct was never in favour of an alliance with England’, ‘England will pay’.
Грэм Грин, по совету врачей проводивший зимы на Côte d’Azur, в 1982 опубликовал памфлет J’Accuse: The Dark Side of Nice, где разоблачал полицейскую и судебную коррупцию, отмывание денег через строительную индустрию и связи с итальянской мафией. Реакция заинтересованных лиц предсказуема: опус во Франции немедленно запретили, а Грину стали поступать угрозы.
Райский уголок Монте Карло получил свое современное название в честь основателя знаменитого казино Карла III, но до 1866 он был известен как Spélugues, от лат. spelunca, «пещера», и имел репутацию бандитского логова. Маркс жаловался Энгельсу, что там нет «народных масс», кроме прислуги, начисто лишенной классового сознания, а само место — ‘lair of idleness and adventurers… a hole’. Во время WWII Radio Monte Carlo транслировало нацистскую пропаганду. Нынешний принц Альберт II поучаствовал в российской арктической экспедиции, порыбачил с Путиным в Сибири и принял от него в подарок dacha в Рок-Агеле. Олигарх Рыболовлев стал президентом и основным акционером футбольного клуба AS Monaco, а 2015 был объявлен «Годом России». Декларируя финансовую прозрачность, Альберт позволял ближнему кругу ВВП отмывать капитал и инвестировать в недвижимость. ‘A sunny place for shady people’, говорил о Ривьере Сомерсет Моэм, чью виллу в 2005 купил украинец Дмитро Фирташ, связанный с Russian mafia. Впрочем, слухи, что русские хотят купить обедневшее княжество и сделать его своей средиземноморской базой, ходили еще после Крымской войны, а, как известно, in Russia, nothing changes except what changes overnight.
За державу обидно: спасибо Шагал да балетные выручают.
#nonfiction #summerreading
В течение двух столетий юго-восточное побережье Франции привлекает талантливых-богатых-знаменитых и желающих быть/слыть таковыми. В XIX веке сюда приезжали со вкусом поправить здоровье: Мопассан называл Канны «цветущим кладбищем аристократической Европы», а Handbook to the Health Resorts Кука (1878) рекламировал Ниццу как winter residence for invalids и центр «моды и веселья». Об уровне туристических услуг дают представление фразы из Handbook of Travel-Talk (1844): ‘Do not be afraid, Gentlemen: in our house the same sheets are never given to two persons’ или ‘The road is very safe, but still it is not prudent to travel after sunset.’
Особую страсть англичан к заграничным поездкам французы объясняли так — они ‘look on their isle as a prison; and the first use they make of their love of liberty is to get out of it.’ Томас Джефферсон называл Ниццу «английской колонией», но политика вносила свои коррективы. Жестокость британцев во время англо-бурской войны вызвала всплеск негодования: в мюзик-холлах ставили анти-британские скетчи, магазины заменили вывески ‘English Spoken’ на ‘American Spoken’. В то же время местная Anglo-American Gazette бушевала из-за того, что «пока вдали от дома сыновья и любовники защищают нашу империю... дармоеды, не в силах обойтись без зимнего солнца Ривьеры, предаются привычным развлечениям».
Когда разразилась WWI — war to end all wars, под удар попало все немецкое: высоких светловолосых людей угрожали линчевать прямо на улице, Eau de Cologne стала Eau de Louvain, немецкая пастушья — эльзасским волкодавом; немецкое пиво, берлинская лазурь aka Prussian blue и ландо были запрещены или переименованы. Отель в Ментоне разнесли из-за рождественского десерта Bombe-Sedan, бестактно напомнившего о разгроме французов во Франко-Прусской войне.
В 1933 OED добавил термины gadget, anti-fat, vibro-massage, flapper, gangster, perm, talkies, yap, lipstick — и зловещее слово fascism. С началом WWII на Ривьере исчезли следы присутствия англичан и американцев: были сорваны таблички с названиями улиц George V, Quai des États-Unis и rue d’Angleterre; в 1942 отбили голову статуе королевы Виктории; местная пресса раздувала ненависть к британцам – ‘dirty rags all under German control’, ‘French instinct was never in favour of an alliance with England’, ‘England will pay’.
Грэм Грин, по совету врачей проводивший зимы на Côte d’Azur, в 1982 опубликовал памфлет J’Accuse: The Dark Side of Nice, где разоблачал полицейскую и судебную коррупцию, отмывание денег через строительную индустрию и связи с итальянской мафией. Реакция заинтересованных лиц предсказуема: опус во Франции немедленно запретили, а Грину стали поступать угрозы.
Райский уголок Монте Карло получил свое современное название в честь основателя знаменитого казино Карла III, но до 1866 он был известен как Spélugues, от лат. spelunca, «пещера», и имел репутацию бандитского логова. Маркс жаловался Энгельсу, что там нет «народных масс», кроме прислуги, начисто лишенной классового сознания, а само место — ‘lair of idleness and adventurers… a hole’. Во время WWII Radio Monte Carlo транслировало нацистскую пропаганду. Нынешний принц Альберт II поучаствовал в российской арктической экспедиции, порыбачил с Путиным в Сибири и принял от него в подарок dacha в Рок-Агеле. Олигарх Рыболовлев стал президентом и основным акционером футбольного клуба AS Monaco, а 2015 был объявлен «Годом России». Декларируя финансовую прозрачность, Альберт позволял ближнему кругу ВВП отмывать капитал и инвестировать в недвижимость. ‘A sunny place for shady people’, говорил о Ривьере Сомерсет Моэм, чью виллу в 2005 купил украинец Дмитро Фирташ, связанный с Russian mafia. Впрочем, слухи, что русские хотят купить обедневшее княжество и сделать его своей средиземноморской базой, ходили еще после Крымской войны, а, как известно, in Russia, nothing changes except what changes overnight.
За державу обидно: спасибо Шагал да балетные выручают.
#nonfiction #summerreading
В стародавние, уже почти былинные, времена самым заметным граффити в подъезде БГ, где на стенах не осталось живого места от восторгов поклонников, было «Боб — ты Бог». Вчера автор «Старика Козлодоева» был объявлен иноагентом. Карьерный рост или профдеформация?
The Art Thief. A True Story of Live, Crime, and a Dangerous Obsession. Michael Finkel, 2023
Всех посетителей музея время от времени посещает криминальная мысль «вон та картина отлично смотрелась бы у меня над диваном», но про законопослушных любителей прекрасного книг не пишут, а эту просто невозможно отложить. В мире ежегодно совершается >50 тысяч краж произведений искусства, преимущественно из частных коллекций. Лидирует Пикассо: у самого художника рыльце тоже было в пушку — в 1907 за $10 он заказал похищение из Лувра двух иберийских каменных фигурок, которыми вдохновлялся при создании Les Demoiselles d’Avignon. В целом, владельцам возвращают менее 10% украденного, хотя музейные экспонаты находят заметно чаще — примерно в половине случаев.
Стефану Брейтвизеру, эстету-социофобу из Эльзаса, было не по карману снимать собственное жилье, поэтому он с подружкой жил на чердаке дома своей матери — в окружении краденых сокровищ: от мечей, арбалетов и табакерок до кубков, супниц и гобеленов. По приблизительной оценке, все это богатство стоило не меньше $2 млрд.
Брейтвизер предпочитал масляную живопись северной Европы XVII-XVIII вв. — в его коллекции были Кранах, Брейгель, Буше, Ватто и Дюрер, а также изделия из серебра и слоновой кости. Современное искусство казалось слишком коммерциализированным — Пикассо не заставлял сердце биться быстрее, а он крал только предметы искусства, перед которыми испытывал coup de coeur, верный симптом синдрома Стендаля («стендапа» — настаивает автокорректор, начитавшись российских новостей).
Инструментом Брейтвизера был швейцарский нож Victorinox, а маскировкой брендовая одежда секонд-хенд и обаяние его подружки, игравшей роль magician’s assistant. Их трудами лишились своих экспонатов музеи в Германии, Австрии, Франции, Бенилюкс и Швейцарии. Парочка совершала набеги примерно трижды в месяц, часто не имея плана и действуя по наитию. Арт-детективы подозревали, что здесь орудует итальянская мафия или русский картель, но ни один украденный предмет не появился на черном рынке. Вся эта вакханалия безнаказанности продолжалась 15 лет. Только в 2003 швейцарский суд предъявил Брейтвизеру обвинение в 60 кражах — и неоплате 15 парковочных талонов, к чему в стране с ключевыми ценностями Art, Science, Commerce, Abundance относятся очень серьезно. Адвокат заявил, что его подзащитный не крал, а «одалживал», ссылаясь на прецедент 1961 года: 57-летний Кемптон Бантон четыре года хранил в своей квартире портрет герцога Веллингтона Гойи, «позаимствованный» из Национальной галереи, а потом оставил его в привокзальной камере хранения и сдался полиции. Он был оправдан, но три месяца провел за решеткой за кражу рамы, которая в музей так и не вернулась. «Чердачной» коллекции повезло заметно меньше.
Случай Брейтвизера заинтересовал психотерапевтов, составивших психологический портрет серийного вора и его ближнего окружения, где не нашлось ни одного социально зрелого человека: «музеи сами хранили экспонаты, как попало», заявила его бабушка. Брейтвизер не курил и не пил алкоголь и даже кофе — его дурманом было искусство, заменившее ему общество людей, которых он считал неинтересными и/или не заслуживающими доверия. Он не ведал угрызений совести, считая музей тюрьмой для искусства и отведя себе роль art liberator.
***
Btw, вопреки утверждению “Beauty is in the eye of the beholder”, это не совсем так. В 2011 Семир Зеки, профессор неврологии лондонского University College, с помощью МРТ промониторил активность мозга добровольцев за разглядыванием произведений искусства, и пришел к выводу, что за эстетические реакции «отвечает» участок мозга размером с горошину, расположенный за областью глаз, т.е. красота — в медиальной лобной коре мозга смотрящего. Берегите голову, господа, иначе мир уже ничего не спасет. #nonfiction #art
Всех посетителей музея время от времени посещает криминальная мысль «вон та картина отлично смотрелась бы у меня над диваном», но про законопослушных любителей прекрасного книг не пишут, а эту просто невозможно отложить. В мире ежегодно совершается >50 тысяч краж произведений искусства, преимущественно из частных коллекций. Лидирует Пикассо: у самого художника рыльце тоже было в пушку — в 1907 за $10 он заказал похищение из Лувра двух иберийских каменных фигурок, которыми вдохновлялся при создании Les Demoiselles d’Avignon. В целом, владельцам возвращают менее 10% украденного, хотя музейные экспонаты находят заметно чаще — примерно в половине случаев.
Стефану Брейтвизеру, эстету-социофобу из Эльзаса, было не по карману снимать собственное жилье, поэтому он с подружкой жил на чердаке дома своей матери — в окружении краденых сокровищ: от мечей, арбалетов и табакерок до кубков, супниц и гобеленов. По приблизительной оценке, все это богатство стоило не меньше $2 млрд.
Брейтвизер предпочитал масляную живопись северной Европы XVII-XVIII вв. — в его коллекции были Кранах, Брейгель, Буше, Ватто и Дюрер, а также изделия из серебра и слоновой кости. Современное искусство казалось слишком коммерциализированным — Пикассо не заставлял сердце биться быстрее, а он крал только предметы искусства, перед которыми испытывал coup de coeur, верный симптом синдрома Стендаля («стендапа» — настаивает автокорректор, начитавшись российских новостей).
Инструментом Брейтвизера был швейцарский нож Victorinox, а маскировкой брендовая одежда секонд-хенд и обаяние его подружки, игравшей роль magician’s assistant. Их трудами лишились своих экспонатов музеи в Германии, Австрии, Франции, Бенилюкс и Швейцарии. Парочка совершала набеги примерно трижды в месяц, часто не имея плана и действуя по наитию. Арт-детективы подозревали, что здесь орудует итальянская мафия или русский картель, но ни один украденный предмет не появился на черном рынке. Вся эта вакханалия безнаказанности продолжалась 15 лет. Только в 2003 швейцарский суд предъявил Брейтвизеру обвинение в 60 кражах — и неоплате 15 парковочных талонов, к чему в стране с ключевыми ценностями Art, Science, Commerce, Abundance относятся очень серьезно. Адвокат заявил, что его подзащитный не крал, а «одалживал», ссылаясь на прецедент 1961 года: 57-летний Кемптон Бантон четыре года хранил в своей квартире портрет герцога Веллингтона Гойи, «позаимствованный» из Национальной галереи, а потом оставил его в привокзальной камере хранения и сдался полиции. Он был оправдан, но три месяца провел за решеткой за кражу рамы, которая в музей так и не вернулась. «Чердачной» коллекции повезло заметно меньше.
Случай Брейтвизера заинтересовал психотерапевтов, составивших психологический портрет серийного вора и его ближнего окружения, где не нашлось ни одного социально зрелого человека: «музеи сами хранили экспонаты, как попало», заявила его бабушка. Брейтвизер не курил и не пил алкоголь и даже кофе — его дурманом было искусство, заменившее ему общество людей, которых он считал неинтересными и/или не заслуживающими доверия. Он не ведал угрызений совести, считая музей тюрьмой для искусства и отведя себе роль art liberator.
***
Btw, вопреки утверждению “Beauty is in the eye of the beholder”, это не совсем так. В 2011 Семир Зеки, профессор неврологии лондонского University College, с помощью МРТ промониторил активность мозга добровольцев за разглядыванием произведений искусства, и пришел к выводу, что за эстетические реакции «отвечает» участок мозга размером с горошину, расположенный за областью глаз, т.е. красота — в медиальной лобной коре мозга смотрящего. Берегите голову, господа, иначе мир уже ничего не спасет. #nonfiction #art
Книжных воров, большинство из которых являются страстными коллекционерами, развелось такое множество, что психологи выделяют библиоманьяков в особую категорию. Немецкий католический священник Алоис Пихлер из Санкт-Петербурга приладил к зимнему пальто внутренний карман и с 1869 по 1871 год вынес из Российской императорской публичной библиотеки более четырех тысяч томов. Эта цифра далеко не предел: Дункан Джевонс, разводивший индеек в Саффолке, начиная с середины 1960-х, за тридцать лет похитил из библиотеки сорок две тысячи книг, вынося их в потрепанном портфеле по несколько штук за раз. Эльзасец Станислав Госсе, профессор-инженер, за два года украл тысячу религиозных томов из библиотеки средневекового монастыря. За это время трижды меняли замки, но Госсе вычитал, что навесной книжный шкаф скрывает проход, ведущий в соседний отель. Там он перекладывал книги в чемодан и, смешавшись с туристами, преспокойно покидал здание. Госсе чистил книги от грязи и голубиного помета и хранил у себя в квартире. После того, как в 2002 году в библиотеке была установлена скрытая камера, он был арестован, но получил условный срок.
Записки библиофила. Почему книги имеют власть над нами. Эмма Смит, 2023
Бурное развитие книжного дела было вызвано потребностью в антитурецкой печатной продукции Turcica — Константинополь сам себя не отвоюет. Далее неоднозначный пропагандистский потенциал «портативной магии» только крепчал. Книги обвиняли в непристойности, ереси, разрушении иерархии общества и традиционной семьи (список не полный), запрещали, уничтожали и подвергали цензуре — и все это с азартом делают по сей день.
Читать книги совершенно не обязательно. Альтернативно мыслящий историк Гиббон, рассуждая о судьбе книг Александрийской библиотеки, пущенных на растопку бань, уверял, что от их сожжения пользы оказалось больше, чем от чтения. В XIX веке в Кентукки верили, что если раздавить на книге псалмов первую найденную на ребенке вошь, то вырастет хороший певец. Непроданные книги, чей возврат достигает 30–40%, тоже приносят людям радость: около 2,5 млн переработанных любовных романов пошло на изготовление шумозащитного дорожного покрытия автомагистрали в английском Мидлендсе.
Со времен фараонов книги повелось класть в гроб вместе с владельцами: сейчас в продаже есть ритуальные изделия, которые до использования по прямому назначению могут служить книжным шкафом — мрачновато, но практично, а «я эту книгу в гробу видал!» звучит, как рекламный слоган.
Бурное развитие книжного дела было вызвано потребностью в антитурецкой печатной продукции Turcica — Константинополь сам себя не отвоюет. Далее неоднозначный пропагандистский потенциал «портативной магии» только крепчал. Книги обвиняли в непристойности, ереси, разрушении иерархии общества и традиционной семьи (список не полный), запрещали, уничтожали и подвергали цензуре — и все это с азартом делают по сей день.
Читать книги совершенно не обязательно. Альтернативно мыслящий историк Гиббон, рассуждая о судьбе книг Александрийской библиотеки, пущенных на растопку бань, уверял, что от их сожжения пользы оказалось больше, чем от чтения. В XIX веке в Кентукки верили, что если раздавить на книге псалмов первую найденную на ребенке вошь, то вырастет хороший певец. Непроданные книги, чей возврат достигает 30–40%, тоже приносят людям радость: около 2,5 млн переработанных любовных романов пошло на изготовление шумозащитного дорожного покрытия автомагистрали в английском Мидлендсе.
Со времен фараонов книги повелось класть в гроб вместе с владельцами: сейчас в продаже есть ритуальные изделия, которые до использования по прямому назначению могут служить книжным шкафом — мрачновато, но практично, а «я эту книгу в гробу видал!» звучит, как рекламный слоган.
На живопись Ренессанса можно смотреть, как на цветы, бездумно радуя зрительные палочки-колбочки, а в помощь желающим, чтобы образы еще и приятно раздражали мозг, — один из самых внятных трактатов об искусстве кватроченто «Живопись и опыт в Италии XV века: введение в социальную историю живописного стиля» Майкла Баксандалла (2019).
И художника, и зрителя той эпохи можно отнести к категории amatore delle difficulta — «любитель трудностей». Через пятьсот лет зрителю легче не стало. Лишь малая часть визуальных навыков относится только к живописи — бал правят общие установки социума. Так для истории искусства очень важно то, что до XIX века, когда товары начали паковать в стандартные упаковки, тара — бочка, мешок или тюк — всякий раз была уникальной, и расчет ее объема был необходимым деловым навыком, которому мальчиков обучали в школах. Пьеро делла Франческа был автором учебника математики для торговцев «Трактат об абаке», где описал алгоритм обмера бочки. В отличие от нашего времени, картину созерцали опытные геометры. Каждый город имел не только собственную валюту, но и систему мер и весов, и негоцианты, собаку съевшие в коммерческой арифметике, необходимой для обмена денег и товаров, в живописи ценили пропорциональность. Уровень мастерства художников в обыгрывании этих статусных навыков стал дотошно прописывался в договорах, по мере того как демонстративный расход золота и ультрамарина терял актуальность: еще в начале XV века заказчик особо оговаривал с живописцем, что для Девы Марии надлежало использовать ультрамарин по два флорина за унцию, а для остальных элементов — по одному. Коллективное мироощущение определяла внешняя религиозность со склонностью к драматичности: проповедники, призывая в крестовый поход, срывали с себя рясу, под которой были надеты доспехи крестоносца, или, собрав обильно лившиеся слезы в сложенные чашей ладони, бросали их в паству. Чтобы аппелировать к чувствам такого общества требовался аффектированный визуальный язык.
Поскольку художники массово не писали на продажу, «невидимая рука рынка» закадрово присутствовала в виде фигуры заказчика. Людовико Гонзага писал Мантенье: «Угодно мне, чтобы Вы изобразили с натуры двух цесарок, петуха и курицу, и прислали их мне, ибо я хочу, чтобы их выткали на шпалере. Цесарку Вы можете увидеть в саду в Мантуе». По-военному четко: вот вам сад, вот вам цесарка. «Там некогда гулял и я, но вреден Запад для меня».
#nonfiction #art
И художника, и зрителя той эпохи можно отнести к категории amatore delle difficulta — «любитель трудностей». Через пятьсот лет зрителю легче не стало. Лишь малая часть визуальных навыков относится только к живописи — бал правят общие установки социума. Так для истории искусства очень важно то, что до XIX века, когда товары начали паковать в стандартные упаковки, тара — бочка, мешок или тюк — всякий раз была уникальной, и расчет ее объема был необходимым деловым навыком, которому мальчиков обучали в школах. Пьеро делла Франческа был автором учебника математики для торговцев «Трактат об абаке», где описал алгоритм обмера бочки. В отличие от нашего времени, картину созерцали опытные геометры. Каждый город имел не только собственную валюту, но и систему мер и весов, и негоцианты, собаку съевшие в коммерческой арифметике, необходимой для обмена денег и товаров, в живописи ценили пропорциональность. Уровень мастерства художников в обыгрывании этих статусных навыков стал дотошно прописывался в договорах, по мере того как демонстративный расход золота и ультрамарина терял актуальность: еще в начале XV века заказчик особо оговаривал с живописцем, что для Девы Марии надлежало использовать ультрамарин по два флорина за унцию, а для остальных элементов — по одному. Коллективное мироощущение определяла внешняя религиозность со склонностью к драматичности: проповедники, призывая в крестовый поход, срывали с себя рясу, под которой были надеты доспехи крестоносца, или, собрав обильно лившиеся слезы в сложенные чашей ладони, бросали их в паству. Чтобы аппелировать к чувствам такого общества требовался аффектированный визуальный язык.
Поскольку художники массово не писали на продажу, «невидимая рука рынка» закадрово присутствовала в виде фигуры заказчика. Людовико Гонзага писал Мантенье: «Угодно мне, чтобы Вы изобразили с натуры двух цесарок, петуха и курицу, и прислали их мне, ибо я хочу, чтобы их выткали на шпалере. Цесарку Вы можете увидеть в саду в Мантуе». По-военному четко: вот вам сад, вот вам цесарка. «Там некогда гулял и я, но вреден Запад для меня».
#nonfiction #art
Помимо зрелища роскошных нарядов и париков в декорациях Версаля, открывшая Каннский кинофестиваль костюмная драма «Жанна Дюбарри» предлагает следующие аттракционы: Джонни Депп в роли Людовика XV — после трех лет тяжб и cancel culture — накрашенными губами мурлычет по-французски, что твой Ален Делон. Actor-director Майвенн-Дюбарри приседает в книксене в стиле герцогини Сассекской. В сцене «Король умер!» придворные делают массовый забег, спеша в первых рядах заверить в вечной преданности нового монарха. Летит камень в природную неблагодарность черной души афрофранцуза (неужто его потомки стерпят и не разграбят многострадальный Париж?). И, главное, foreword от Деппа и Майвенн для российских зрителей: за это можно не задавать вопросов к историзму и простить хромоту сюжета и нелепость любовной линии.
P.S. Костюмы к фильму предоставлены из архивов Chanel эпохи Карла Лагерфельда.
#кино
P.S. Костюмы к фильму предоставлены из архивов Chanel эпохи Карла Лагерфельда.
#кино
Канцлер Флорентийской республики, последователь Петрарки, Колюччо Салютати (1331-1406) писал: «Если не знаешь, напоминаю: я — один, не толпа, не народ, не какое-либо множество; и если хочешь правильно говорить со мной, пользуйся единственным числом, а не множественным». Итальянское singulare обозначает не только грамматическое единственное число, но и означает «редкий», «необычный»,«особенный», — именно эти качества ценил человек Ренессанса.
В начале XXI века способом саморепрезентации, некоторым образом выделяющим из мейнстрима, является местоимение множественного числа they: “In the first five minutes of our lesson, Marcus told me their favoured pronoun. They were not sure the piano was their instrument. They preferred cello but mostly preferred their puppy above any instrument. <…> It seemed that Marcus had not shared their pronoun of choice with family.” August Blue. Deborah Levy, 2023
В начале XXI века способом саморепрезентации, некоторым образом выделяющим из мейнстрима, является местоимение множественного числа they: “In the first five minutes of our lesson, Marcus told me their favoured pronoun. They were not sure the piano was their instrument. They preferred cello but mostly preferred their puppy above any instrument. <…> It seemed that Marcus had not shared their pronoun of choice with family.” August Blue. Deborah Levy, 2023