Bluets. Maggie Nelson. 2009
В русском переводе опус называется придуманным словом «Синеты». Нельсон пишет, что с французского les bluets можно перевести как cornflowers, «васильки». Однако английские bluets aka Houstonia — это цветок, похожий на незабудку, но не с пятью, а с четырьмя лепестками. В Канаде и на востоке США его также называют Quaker ladies из-за формы соцветия, смахивающей на шляпы, которые носили женщины-квакеры — цветок символизировал довольство жизнью. За способность хьюстонии образовывать густые заросли поселенцы в Аппалачах называли ее laurel hell, а лесники Пенсильвании — она является символом штата — ankle breaker. Индейцы чероки делали из нее настойку от ночного недержания.
Нельсон, которая на фестивале нытиков была бы членом жюри, явно предполагала другие ассоциации, а ведь она делится инсайдерской информацией, которую раздобыла не абы где, а у эксперта по менопаузе у гуппи: аcyanoblepsia, неспособность воспринимать синий цвет, может корректироваться виагрой.
В русском переводе опус называется придуманным словом «Синеты». Нельсон пишет, что с французского les bluets можно перевести как cornflowers, «васильки». Однако английские bluets aka Houstonia — это цветок, похожий на незабудку, но не с пятью, а с четырьмя лепестками. В Канаде и на востоке США его также называют Quaker ladies из-за формы соцветия, смахивающей на шляпы, которые носили женщины-квакеры — цветок символизировал довольство жизнью. За способность хьюстонии образовывать густые заросли поселенцы в Аппалачах называли ее laurel hell, а лесники Пенсильвании — она является символом штата — ankle breaker. Индейцы чероки делали из нее настойку от ночного недержания.
Нельсон, которая на фестивале нытиков была бы членом жюри, явно предполагала другие ассоциации, а ведь она делится инсайдерской информацией, которую раздобыла не абы где, а у эксперта по менопаузе у гуппи: аcyanoblepsia, неспособность воспринимать синий цвет, может корректироваться виагрой.
Courtiers. Intrigue, Ambition, and the Power Players behind the House of Windsor. Valentine Low, 2022
Мастера темных искусств обитали в misogynistic, pale, male, stale environment — со странными правилами и дресс-кодом. Диана называла их the men in grey suits. Личный секретарь королевы Виктории потакал любым ее капризам : ‘When she insists that 2 and 2 make 5, I say that I cannot help thinking they make 4. She replies there may be some truth in what I say, but she knows they make 5. Thereupon I drop the discussion.’ И это в ванильную эпоху, когда рубить головы царедворцам вышло из моды.
При викторианском дворе джентельмены, не имевшие право носить военную форму, облачались в придворный костюм, обязательными элементами которого были камзол винного цвета, бриджи до колен, длинные белые чулки и меч. В правление Георга V, зная, что американский посол бриджи нипочем не наденет, принц Уэльский — будущий Эдуард VIII — в виде компромисса предложил послу прибыть в брюках поверх бриджей и снять их в Букингемском дворце. Но посол уперся. ‘Papa will not be pleased,’ посетовала королева Мария. ‘What a pity such a distinguished man should be so difficult.’ Русские оказались сговорчивей. На запрос нового советского посла про злосчастные бриджи Кремль ответил: ‘If necessary, you will wear petticoats.’
На похоронах суверена Lord Chamberlain, управляющий королевским двором, торжественно разламывает над могилой свой жезл — wand of office, длинную тонкую трость из дерева — и бросает его на крышку гроба. Сейчас жезл развинчивается посередине, как кий для снукера. Управляющего королевы-матери остановила Елизавета II: ‘You can keep it.’ Во время визита Джейн Роулинг в Букингемский дворец лорда Пиля осенило: ‘Look, I think I need a new wand. Will you design me one?’ По неизвестной причине коллаборация не состоялась.
***
Past is history, а сейчас самой большой головной болью является буйный Гарри, в мемуарах клеймящий закулисье дворца в терминах «Игры престолов». Принц паниковал чувствуя, как утекает время, отпущенное до 18-летия его племянника Джорджа, и постоянно сравнивал себя с дядюшкой Эндрю: ‘Then I will be the also-ran. I have this platform now, for a limited amount of time.’ С появлением ‘narcissistic sociopath’ Меган невыполнимую миссию по созданию положительного имиджа младшей ветви возложили на Sussex Survivors’ Club: If they are doing something stupid, that’s your responsibility: not to support them doing stupid things, but to make sure they don’t do them.
В 2017 Меган согласилась дать интервью Vanity Fair. Одобренная Кенсингтонским дворцом статья, где Меган признавалась принцу в любви, вышла под заголовком ‘She’s Just Wild About Harry’. Sweet, yes? Однако Duchess Difficult пришла в ярость, увидев в заглавии расизм — песню ‘I’m Just Wild About Harry’ в 1939 исполняли Джуди Гарланд и Мики Руни как blackface номер в фильме Babes in Arms.
Во время визита на Фиджи Меган надела к вечернему платью цвета Fijian blue роскошные бриллиантовые серьги — репортерам сообщили, что были взяты напрокат, наотрез отказавшись разглашать детали. Спустя два года выяснилась причина уклончивости: серьги были свадебным подарком наследного принца Саудовской Аравии Мохаммеда бин Салмана, стоявшего за убийством саудовского журналиста Джамала Хашогги, которого заманили в стамбульское консульство, убили и расчленили. Во время тура Сассексов это событие гремело по всем международным новостным каналам, а за три дня до визита на Фиджи саудиты признали свою причастность к преступлению. Выбор Меган казался еще более странным с учетом ее участия в кампании по защите прав саудовских женщин. Через три недели после Фиджи Меган надела кровавые серьги на юбилей принца Чарльза.
После Megxit’a был составлен придворный кодекс Guidelines for Private Secretaries and Heads of Teams, где четко прописано, что working royals не могут использовать свой статус для занятий коммерческой деятельностью в целях извлечения личной прибыли. Для дворцовой челяди неплохое подспорье к преданности Короне, врожденной стервозности и джин-тонику.
#nonfiction #royals
Мастера темных искусств обитали в misogynistic, pale, male, stale environment — со странными правилами и дресс-кодом. Диана называла их the men in grey suits. Личный секретарь королевы Виктории потакал любым ее капризам : ‘When she insists that 2 and 2 make 5, I say that I cannot help thinking they make 4. She replies there may be some truth in what I say, but she knows they make 5. Thereupon I drop the discussion.’ И это в ванильную эпоху, когда рубить головы царедворцам вышло из моды.
При викторианском дворе джентельмены, не имевшие право носить военную форму, облачались в придворный костюм, обязательными элементами которого были камзол винного цвета, бриджи до колен, длинные белые чулки и меч. В правление Георга V, зная, что американский посол бриджи нипочем не наденет, принц Уэльский — будущий Эдуард VIII — в виде компромисса предложил послу прибыть в брюках поверх бриджей и снять их в Букингемском дворце. Но посол уперся. ‘Papa will not be pleased,’ посетовала королева Мария. ‘What a pity such a distinguished man should be so difficult.’ Русские оказались сговорчивей. На запрос нового советского посла про злосчастные бриджи Кремль ответил: ‘If necessary, you will wear petticoats.’
На похоронах суверена Lord Chamberlain, управляющий королевским двором, торжественно разламывает над могилой свой жезл — wand of office, длинную тонкую трость из дерева — и бросает его на крышку гроба. Сейчас жезл развинчивается посередине, как кий для снукера. Управляющего королевы-матери остановила Елизавета II: ‘You can keep it.’ Во время визита Джейн Роулинг в Букингемский дворец лорда Пиля осенило: ‘Look, I think I need a new wand. Will you design me one?’ По неизвестной причине коллаборация не состоялась.
***
Past is history, а сейчас самой большой головной болью является буйный Гарри, в мемуарах клеймящий закулисье дворца в терминах «Игры престолов». Принц паниковал чувствуя, как утекает время, отпущенное до 18-летия его племянника Джорджа, и постоянно сравнивал себя с дядюшкой Эндрю: ‘Then I will be the also-ran. I have this platform now, for a limited amount of time.’ С появлением ‘narcissistic sociopath’ Меган невыполнимую миссию по созданию положительного имиджа младшей ветви возложили на Sussex Survivors’ Club: If they are doing something stupid, that’s your responsibility: not to support them doing stupid things, but to make sure they don’t do them.
В 2017 Меган согласилась дать интервью Vanity Fair. Одобренная Кенсингтонским дворцом статья, где Меган признавалась принцу в любви, вышла под заголовком ‘She’s Just Wild About Harry’. Sweet, yes? Однако Duchess Difficult пришла в ярость, увидев в заглавии расизм — песню ‘I’m Just Wild About Harry’ в 1939 исполняли Джуди Гарланд и Мики Руни как blackface номер в фильме Babes in Arms.
Во время визита на Фиджи Меган надела к вечернему платью цвета Fijian blue роскошные бриллиантовые серьги — репортерам сообщили, что были взяты напрокат, наотрез отказавшись разглашать детали. Спустя два года выяснилась причина уклончивости: серьги были свадебным подарком наследного принца Саудовской Аравии Мохаммеда бин Салмана, стоявшего за убийством саудовского журналиста Джамала Хашогги, которого заманили в стамбульское консульство, убили и расчленили. Во время тура Сассексов это событие гремело по всем международным новостным каналам, а за три дня до визита на Фиджи саудиты признали свою причастность к преступлению. Выбор Меган казался еще более странным с учетом ее участия в кампании по защите прав саудовских женщин. Через три недели после Фиджи Меган надела кровавые серьги на юбилей принца Чарльза.
После Megxit’a был составлен придворный кодекс Guidelines for Private Secretaries and Heads of Teams, где четко прописано, что working royals не могут использовать свой статус для занятий коммерческой деятельностью в целях извлечения личной прибыли. Для дворцовой челяди неплохое подспорье к преданности Короне, врожденной стервозности и джин-тонику.
#nonfiction #royals
Love, Pamela. Pamela Anderson. 2023
Если хочется откровенных мемуаров с приключениями и без нытья (антидот от Гарри), жизнь спасательницы Малибу, рассказанная ею самой, — то, что надо. No ghostwriters, no collaborators, or book doctors: от человека, который при малейшей возможности читает и ходит по музеям, можно ждать чего угодно. И учит языки: дедушка Герман давал маленькой Памеле уроки финского, а французский она подтягивала по письмам Наполеона к Жозефине.
***
Родители-тинейджеры. Гламур канадской глубинки, где мало денег, зато много свободы, музыки и выпивки. Мамины pierogies (пельмени?) и борщ без свеклы (yet borscht is beet soup, the waiter assured me… strange). Слишком раннее осознание, что люди ужасные существа, особенно бебиситтеры. Agent provocateur в школе и дома. Темная сила детской ненависти, убившая няню. Отрочество в жанре «Ален Делон не пьет одеколон». Вечеринки с поджариванием кота на сковороде. Не раз на волоске от гибели. Playboy, LA, деньги, бешеная популярность. Скоропалительное замужество за почти незнакомцем Томми Ли. Секс в больнице под капельницей. Папарацци, свисающие с деревьев. Фанатка в собственной спальне. Украденные интимные видео. Постановочные драки. Тяжбы. Never the right man… Замуж за очередного рокера. Драка бывших муженьков в прямом эфире во время MTV’s Video Music Awards. Трубка для крэка третьего мужа, спрятанная в рождественской елке. Living cinematically and dramatically. Благодарность судьбе, детям, несовершенным родителям и беспутным бывшим мужьям.
***
На страницах мелькают Вивьен Вествуд, Том Форд, Джулиан Ассанж и денежные мешки, но «русский след» вне конкуренции. Памелу приглашали в Кремль спасать тигров, Антарктику и канадских тюленей. Тюлени были спасены, но после посещения «неголливудского» детского дома, его администрация наотрез отказалась от предложения помочь с ремонтом из опасения, что им урежут финансирование.
Во время рабочей поездки в Москву Памеле позвонил некий бизнесмен — an Oscar Wilde type. На тот момент его не было в России, но, когда после работы она инкогнито отправилась в Пушкинский музей, там ее ждал — кто же еще? — наш герой: визионер, активист и просто красавец. Низким чувственным голосом он прочитал диве краткую лекцию о Бронзино, и впоследствии ей довелось принимать душ в его загородном особняке — прямо в золотом вечернем платье.
Когда Памела приехала в Москву для сбора средств для российского отделения
Международного фонда по охране животных, ее привезли в поместье, на подъезде к которому стояли охранники с автоматами. На лифте с прозрачными стенами она спустилась в подземный город, где ее провели мимо кабинетов с телефонами и стоматологическим креслом — хозяин пошутил, что терпеть не может ходить к зубному. Головокружительной высоты Louboutin’ы Памелы цокали по скользкому полу из белого мрамора. Проходя мимо комнат, похожих на камеры, с окошками на дверях, она тоже пошутила, что знает, где искать пропавших людей. Никто не засмеялся. Хозяин показал ей свою коллекцию танков, колюще-режущих предметов и Роллс-Ройсов, включая принадлежавший Еве Браун. Русь подземная, куда несешься ты?..
#nonfiction #memoir
Если хочется откровенных мемуаров с приключениями и без нытья (антидот от Гарри), жизнь спасательницы Малибу, рассказанная ею самой, — то, что надо. No ghostwriters, no collaborators, or book doctors: от человека, который при малейшей возможности читает и ходит по музеям, можно ждать чего угодно. И учит языки: дедушка Герман давал маленькой Памеле уроки финского, а французский она подтягивала по письмам Наполеона к Жозефине.
***
Родители-тинейджеры. Гламур канадской глубинки, где мало денег, зато много свободы, музыки и выпивки. Мамины pierogies (пельмени?) и борщ без свеклы (yet borscht is beet soup, the waiter assured me… strange). Слишком раннее осознание, что люди ужасные существа, особенно бебиситтеры. Agent provocateur в школе и дома. Темная сила детской ненависти, убившая няню. Отрочество в жанре «Ален Делон не пьет одеколон». Вечеринки с поджариванием кота на сковороде. Не раз на волоске от гибели. Playboy, LA, деньги, бешеная популярность. Скоропалительное замужество за почти незнакомцем Томми Ли. Секс в больнице под капельницей. Папарацци, свисающие с деревьев. Фанатка в собственной спальне. Украденные интимные видео. Постановочные драки. Тяжбы. Never the right man… Замуж за очередного рокера. Драка бывших муженьков в прямом эфире во время MTV’s Video Music Awards. Трубка для крэка третьего мужа, спрятанная в рождественской елке. Living cinematically and dramatically. Благодарность судьбе, детям, несовершенным родителям и беспутным бывшим мужьям.
***
На страницах мелькают Вивьен Вествуд, Том Форд, Джулиан Ассанж и денежные мешки, но «русский след» вне конкуренции. Памелу приглашали в Кремль спасать тигров, Антарктику и канадских тюленей. Тюлени были спасены, но после посещения «неголливудского» детского дома, его администрация наотрез отказалась от предложения помочь с ремонтом из опасения, что им урежут финансирование.
Во время рабочей поездки в Москву Памеле позвонил некий бизнесмен — an Oscar Wilde type. На тот момент его не было в России, но, когда после работы она инкогнито отправилась в Пушкинский музей, там ее ждал — кто же еще? — наш герой: визионер, активист и просто красавец. Низким чувственным голосом он прочитал диве краткую лекцию о Бронзино, и впоследствии ей довелось принимать душ в его загородном особняке — прямо в золотом вечернем платье.
Когда Памела приехала в Москву для сбора средств для российского отделения
Международного фонда по охране животных, ее привезли в поместье, на подъезде к которому стояли охранники с автоматами. На лифте с прозрачными стенами она спустилась в подземный город, где ее провели мимо кабинетов с телефонами и стоматологическим креслом — хозяин пошутил, что терпеть не может ходить к зубному. Головокружительной высоты Louboutin’ы Памелы цокали по скользкому полу из белого мрамора. Проходя мимо комнат, похожих на камеры, с окошками на дверях, она тоже пошутила, что знает, где искать пропавших людей. Никто не засмеялся. Хозяин показал ей свою коллекцию танков, колюще-режущих предметов и Роллс-Ройсов, включая принадлежавший Еве Браун. Русь подземная, куда несешься ты?..
#nonfiction #memoir
The Status Revolution. The Improbable Story of How the Lowbrow Became the Highbrow. Chuck Thompson. 2023
На слепой дегустации самые опытные винные снобы не способны отличить Chilean Carmenère по $250 за бутылку от миссурийского алтарного вина за $4. Есть ли смысл переплачивать? Похоже, да: мозг вырабатывает больше гормона удовольствия допамина, если участники полагают, что пьют более дорогое вино — вне зависимости от его вкусовых качеств.
Адекватного определения престижа нет: по аналогии с дефиницией порнографии от Верховного суда, “you know it when you see it.” Чтобы снизить градус нарастающего в обществе напряжения, в ход идет хитроумная капиталистическая уловка — твист вечных ценностей liberté, égalité, fraternité под псевдокоммунистическим лозунгом-оксюмороном: prestige is proletariat, exclusivity is for everyone. Hello, Orwell! На первый план вышли новые маркеры статуса: с Testarossa пересаживаются на Tesla, переодеваются в мешковатые джинсы, худи и ugly shoes Crocs от Balenciaga и обзаводятся питомцами, похожими на псов-участников операции по ликвидации бен Ладана.
***
В XIX веке Торнстейн Веблен, автор фразы conspicuous consumption, включил собак, чьей единственной функцией была демонстрация родословной своих хозяев, в категорию предметов избыточного потребления — наряду с роскошным бельем, кожаными туфлями, ювелирными украшениями и серебряными ложками.
В Северной Америке избыток собак был проблемой с тех пор, как испанцы завезли специально выведенных war dogs, чтобы держать в страхе местное население. В 1800-х они расплодились настолько, что в NY бродячих псов ежедневно сотнями топили в реке в местечке, которое прозвали canine bathtub. Филадельфия и Сен-Луис платили городским бродягам, чтобы те забивали собак до смерти. Стерилизация, которую стали практиковать в середине ХХ века, проблему не решила. Подмога пришла откуда не ждали: брать бездомных собак вошло в моду. Дворняг из приюта теперь называют rescue dogs (не rescued, грамматика длялохов непосвященных): кто помнит мультяшных rescue rangers Чипа и Дейла, спешащих на помощь? Сам термин — пример того, как язык раздувает ценность объекта и его владельца: rescue dogs превратились из друзей человека в символ добродетели. С 2006 по 2020 число домохозяйств с собаками увеличилось на 36% (btw, число кошатников не изменилось). В 2021 немецкая овчарка Major из приюта поселилась у Байденов в Белом доме, получив неофициальный статус the First Rescue.
В США появилось так много желающих взять пса из приюта — пусть лишайного, зато без родословной, — что собак начали импортировать. Американские правила на ввоз собак одни из самых лояльных в мире: никому и в голову прийти не могло, что люди спятят настолько, что потащат через границу животных из стран, где не отслеживают даже бешенство. No-kill приюты процветают, боссы из верхушки бизнеса входят в число богатейших людей в стране. В некоторых штатах даже пролоббирован официальный запрет на «фабрики щенков», puppy mills. Возражения, вроде необходимости разведения служебных собак и поводырей, не принимаются.
Объяснять всплеск любви к бездомным собакам особым строением этики у людей с высоким доходом, по меньшей мере, нерационально: в США налоговые льготы составляют до 60% от суммы пожертвования. Защита доходов с одновременным укреплением власти и престижа имеет крайне мало общего с щедростью или гражданской сознательностью.
***
Книга, разумеется, не единственная из перепахивающих благодатную тему статусного потребления, зато внятно, без занудства и про сумки Birkin от Hermès тоже будет, куда же без них.
На слепой дегустации самые опытные винные снобы не способны отличить Chilean Carmenère по $250 за бутылку от миссурийского алтарного вина за $4. Есть ли смысл переплачивать? Похоже, да: мозг вырабатывает больше гормона удовольствия допамина, если участники полагают, что пьют более дорогое вино — вне зависимости от его вкусовых качеств.
Адекватного определения престижа нет: по аналогии с дефиницией порнографии от Верховного суда, “you know it when you see it.” Чтобы снизить градус нарастающего в обществе напряжения, в ход идет хитроумная капиталистическая уловка — твист вечных ценностей liberté, égalité, fraternité под псевдокоммунистическим лозунгом-оксюмороном: prestige is proletariat, exclusivity is for everyone. Hello, Orwell! На первый план вышли новые маркеры статуса: с Testarossa пересаживаются на Tesla, переодеваются в мешковатые джинсы, худи и ugly shoes Crocs от Balenciaga и обзаводятся питомцами, похожими на псов-участников операции по ликвидации бен Ладана.
***
В XIX веке Торнстейн Веблен, автор фразы conspicuous consumption, включил собак, чьей единственной функцией была демонстрация родословной своих хозяев, в категорию предметов избыточного потребления — наряду с роскошным бельем, кожаными туфлями, ювелирными украшениями и серебряными ложками.
В Северной Америке избыток собак был проблемой с тех пор, как испанцы завезли специально выведенных war dogs, чтобы держать в страхе местное население. В 1800-х они расплодились настолько, что в NY бродячих псов ежедневно сотнями топили в реке в местечке, которое прозвали canine bathtub. Филадельфия и Сен-Луис платили городским бродягам, чтобы те забивали собак до смерти. Стерилизация, которую стали практиковать в середине ХХ века, проблему не решила. Подмога пришла откуда не ждали: брать бездомных собак вошло в моду. Дворняг из приюта теперь называют rescue dogs (не rescued, грамматика для
В США появилось так много желающих взять пса из приюта — пусть лишайного, зато без родословной, — что собак начали импортировать. Американские правила на ввоз собак одни из самых лояльных в мире: никому и в голову прийти не могло, что люди спятят настолько, что потащат через границу животных из стран, где не отслеживают даже бешенство. No-kill приюты процветают, боссы из верхушки бизнеса входят в число богатейших людей в стране. В некоторых штатах даже пролоббирован официальный запрет на «фабрики щенков», puppy mills. Возражения, вроде необходимости разведения служебных собак и поводырей, не принимаются.
Объяснять всплеск любви к бездомным собакам особым строением этики у людей с высоким доходом, по меньшей мере, нерационально: в США налоговые льготы составляют до 60% от суммы пожертвования. Защита доходов с одновременным укреплением власти и престижа имеет крайне мало общего с щедростью или гражданской сознательностью.
***
Книга, разумеется, не единственная из перепахивающих благодатную тему статусного потребления, зато внятно, без занудства и про сумки Birkin от Hermès тоже будет, куда же без них.
К публикации нового романа Салмана Рушди в The New Yorker вышла обстоятельная статья Дэвида Ремника.
***
В далеком 1989 в день святого Валентина верховный лидер Ирана аятолла Хомейни объявил фатву на казнь Салмана Рушди и всех причастных к публикации богохульного романа The Satanic Verses. Десять лет Рушди жил под постоянной защитой спецподразделения London’s Metropolitan Police, но, перебравшись в Нью-Йорк, от охраны отказался: он писал книги, преподавал, читал лекции, путешествовал, женился, разводился, а, желая анонимности, просто надвигал бейсболку поглубже. Кому-то казалось, что Рушди заигрался: стал бы Солженицын выходить на сцену с Боно или ночь напролет отплясывать в клубе? Но для Рушди быть ниже травы равнялось капитуляции. Он открыто высмеивал фатву, заявляя, что игра со смертью делает мужчину неотразимым: “It’s not exactly you, it’s the fatwa wrapped around you, like sexy pixie dust!” В 2012 во время ежегодной встречи мировых лидеров в ООН на вопрос, аннулирована ли награда за голову Рушди, президент Ирана Махмуд Ахмадинежад недобро усмехнулся: “If he is in the U.S., you shouldn’t broadcast that, for his own safety.” Но прошлым летом Рушди исполнилось 75, и он позволил себе думать, что время ненависти ушло. В сентябре 2021 Рушди женился на поэтессе и романистке Рейчел Элизе Гриффитс. Это был его пятый — и счастливый — брак. Они вместе пережили пандемию, и к июлю Рушди внес окончательные правки в Victory City — его 16-й роман с объявления фатвы. Зимой он собирался в рекламное турне.
***
Chautauqua Institution расположен в идиллическом месте на берегу озера на юго-западе штата NY. Каждое лето здесь под открытым небом проходят лекции, курсы, шоу и публичные чтения. 12 августа 2022 Рушди вышел на сцену со своим другом Генри Ризом, которому 18 лет назад помог собрать средства на создание City of Asylum, программы поддержки авторов в изгнании. На глазах у тысячной толпы на сцену за ними выбежал молодой человек в черном, вооруженный ножом.
***
Рушди вырос в Бомбее на вилле с видом на Аравийское море в состоятельной семье светских мусульман. Отец читал сыну самые прекрасные сказания Востока, очаровавшие Салмана. Он часами пропадал в местном книжном магазине Reader’s Paradise, жадно глотая все подряд: от санскритских эпосов до приключений Дживса и Вустера. В 13 лет мальчика отправили в старинный пансион в Регби. Пансионер может сделать три больших ошибки: быть иностранцем, быть умником и не блистать в спорте. Рушди совершил все три. В Кембридже Рушди изучал историю Индии, США и ислама. После выпуска он перебрался в Лондон и взялся за перо. После пары неудачных экспериментов был опубликован его первый роман Grimus (1975) по мотивам суфийской поэмы XII века The Conference of the Birds. Среди его первых поклонников была Урсула Ле Гуин, но продавался роман плохо. В то время Рушди работал в рекламном агентстве, расхваливая достоинства Daily Mirror и клейкой ленты Scotch Magic Tape. К тридцати годам его главным «литературным» достижением была кампания по продвижению пористого шоколада Aero, “the bubbliest milk chocolate you can buy”: Adorabubble, Delectabubble, Irresistabubble и — для витрин — Availabubble here. Пойдя ва-банк, Рушди отправился в Индию искать вдохновение в знойном Bombay English. Ставка сыграла: опубликованный 33-летним Рушди роман Midnight’s Children сразу стал классикой — его сравнивали с «Жестяным барабаном» Гюнтера Грасса и «Сто лет одиночества» Габриеля Гарсия Маркеса. В 1981 Midnight’s Children выиграл Booker Prize, а много лет спустя — the Booker of Bookers. “The empire writes back,”— прокомментировала Зади Смит, автор White Teeth. Следующий роман Shame в Пакистане был запрещен, а Индира Ганди подала на автора и издателя в суд за диффамацию.
***
В далеком 1989 в день святого Валентина верховный лидер Ирана аятолла Хомейни объявил фатву на казнь Салмана Рушди и всех причастных к публикации богохульного романа The Satanic Verses. Десять лет Рушди жил под постоянной защитой спецподразделения London’s Metropolitan Police, но, перебравшись в Нью-Йорк, от охраны отказался: он писал книги, преподавал, читал лекции, путешествовал, женился, разводился, а, желая анонимности, просто надвигал бейсболку поглубже. Кому-то казалось, что Рушди заигрался: стал бы Солженицын выходить на сцену с Боно или ночь напролет отплясывать в клубе? Но для Рушди быть ниже травы равнялось капитуляции. Он открыто высмеивал фатву, заявляя, что игра со смертью делает мужчину неотразимым: “It’s not exactly you, it’s the fatwa wrapped around you, like sexy pixie dust!” В 2012 во время ежегодной встречи мировых лидеров в ООН на вопрос, аннулирована ли награда за голову Рушди, президент Ирана Махмуд Ахмадинежад недобро усмехнулся: “If he is in the U.S., you shouldn’t broadcast that, for his own safety.” Но прошлым летом Рушди исполнилось 75, и он позволил себе думать, что время ненависти ушло. В сентябре 2021 Рушди женился на поэтессе и романистке Рейчел Элизе Гриффитс. Это был его пятый — и счастливый — брак. Они вместе пережили пандемию, и к июлю Рушди внес окончательные правки в Victory City — его 16-й роман с объявления фатвы. Зимой он собирался в рекламное турне.
***
Chautauqua Institution расположен в идиллическом месте на берегу озера на юго-западе штата NY. Каждое лето здесь под открытым небом проходят лекции, курсы, шоу и публичные чтения. 12 августа 2022 Рушди вышел на сцену со своим другом Генри Ризом, которому 18 лет назад помог собрать средства на создание City of Asylum, программы поддержки авторов в изгнании. На глазах у тысячной толпы на сцену за ними выбежал молодой человек в черном, вооруженный ножом.
***
Рушди вырос в Бомбее на вилле с видом на Аравийское море в состоятельной семье светских мусульман. Отец читал сыну самые прекрасные сказания Востока, очаровавшие Салмана. Он часами пропадал в местном книжном магазине Reader’s Paradise, жадно глотая все подряд: от санскритских эпосов до приключений Дживса и Вустера. В 13 лет мальчика отправили в старинный пансион в Регби. Пансионер может сделать три больших ошибки: быть иностранцем, быть умником и не блистать в спорте. Рушди совершил все три. В Кембридже Рушди изучал историю Индии, США и ислама. После выпуска он перебрался в Лондон и взялся за перо. После пары неудачных экспериментов был опубликован его первый роман Grimus (1975) по мотивам суфийской поэмы XII века The Conference of the Birds. Среди его первых поклонников была Урсула Ле Гуин, но продавался роман плохо. В то время Рушди работал в рекламном агентстве, расхваливая достоинства Daily Mirror и клейкой ленты Scotch Magic Tape. К тридцати годам его главным «литературным» достижением была кампания по продвижению пористого шоколада Aero, “the bubbliest milk chocolate you can buy”: Adorabubble, Delectabubble, Irresistabubble и — для витрин — Availabubble here. Пойдя ва-банк, Рушди отправился в Индию искать вдохновение в знойном Bombay English. Ставка сыграла: опубликованный 33-летним Рушди роман Midnight’s Children сразу стал классикой — его сравнивали с «Жестяным барабаном» Гюнтера Грасса и «Сто лет одиночества» Габриеля Гарсия Маркеса. В 1981 Midnight’s Children выиграл Booker Prize, а много лет спустя — the Booker of Bookers. “The empire writes back,”— прокомментировала Зади Смит, автор White Teeth. Следующий роман Shame в Пакистане был запрещен, а Индира Ганди подала на автора и издателя в суд за диффамацию.
В 1988 вышел роман The Satanic Verses, включенный в шортлист Booker Prize (выиграл Oscar and Lucinda Питера Кэри). Нынешний президент PEN America Айяд Ахтар, уроженец мусульманской общины Милуоки, сравнил свое впечатление от The Satanic Verses с эмоциями юного ирландского католика после прочтения A Portrait of the Artist as a Young Man Джойса. Роман получил отзывы в иранской прессе и поначалу попытки религиозных властей Саудовской Аравии запретить его не имели особого успеха даже в арабских странах. Однако правительство Раджива Ганди книгу все же запретило, и скоро дамбу прорвало: бунты в Кашмире и Исламабаде, марши протеста и сожжение книг в Лондоне, угрозы подрыва Viking Penguin в NY. Аятолла Хомейни переживал не лучшие времена: после восьми лет войны с Ираком и сотен тысяч жертв ему пришлось согласиться на перемирие с Саддамом Хуссейном. Популярность режима падала. Сам Хомейни роман не читал, но муллы ухватились за шанс укрепить авторитет правителя: фатва имела не теологические, а политические корни. Друзья Рушди вначале надеялись, что это просто плохая шутка, вроде проклятия вуду, которое Док Дювалье наложил на Грэма Грина за роман The Comedians. Мнения разделились. Принц Чарльз открыто выразил свою антипатию: “What should you expect if you insult people’s deepest convictions?” Джон Ле Карре посоветовал изъять книгу «до лучших времен». Роальд Даль заклеймил Рушди как «опасного оппортуниста», прекрасно понимавшего, на что шел. Свое неодобрение выразили Джим Картер, секретарь иностранных дел Британии и архиепископ Кентерберийский. Один британский историк выразился еще жестче: “I would not shed a tear if some British Muslims, deploring his manners, should waylay him in a dark street and seek to improve them. If that should cause him thereafter to control his pen, society would benefit, and literature would not suffer.” Шведская Академия, организатор Nobel Prize in Literature, отказалась сделать заявление в поддержку Рушди. От агрессии пострадало много людей: японский переводчик романа был заколот насмерть; итальянский переводчик после нападения еле выжил; норвежский издатель получил множественные огнестрельные ранения. Книжные магазины от Лондона до Беркли забрасывали коктейлями Молотова. Писатель жил в кошмаре наяву: его брак распался, он волновался за безопасность маленького сына Зафара. Желая унять бурю, Рушди встретился с местными исламскими лидерами и подписал декларацию, заверяя в своей преданности исламу. Он заявил, что не разделяет убеждений своих персонажей и отложит публикацию paperback edition. К тому времени Хомейни умер, но его преемник аятолла Али Хаменеи остался непоколебим: фатва продолжится, даже если Рушди «раскается и станет благочестивейшим человеком своего времени». Тегеранская газета посоветовала Рушди приготовиться к смерти. Пытаться умилостивить тех, кому нужна его голова, было ошибкой. Больше он ее не повторит. С 1989 Рушди исчез с публичного горизонта, но не допустил, чтобы фатва отразилась на его творчестве. В 2012 он рассказал историю своей жизни в мемуарах от третьего лица Joseph Anton, составив имя персонажа из имен своих любимых писателей Конрада и Чехова: “There was no such thing as absolute security. There were only varying degrees of insecurity. He would have to learn to live with that.”
***
Родители 24-летнего Хади Матара приехали в Калифорнию из ливанской деревушки на границе с Израилем. В 2004 они развелись и отец вернулся в Ливан. В 2018 Матар съездил к отцу и по возвращении обрушился на мать за недостаточное религиозное воспитание. Женщина надеялась, что сын получит образование и найдет работу, но Матар закрылся в подвале, где всю ночь читал или играл в видеоигры, а днем спал, неделями не говоря матери и сестрам ни слова.
***
Родители 24-летнего Хади Матара приехали в Калифорнию из ливанской деревушки на границе с Израилем. В 2004 они развелись и отец вернулся в Ливан. В 2018 Матар съездил к отцу и по возвращении обрушился на мать за недостаточное религиозное воспитание. Женщина надеялась, что сын получит образование и найдет работу, но Матар закрылся в подвале, где всю ночь читал или играл в видеоигры, а днем спал, неделями не говоря матери и сестрам ни слова.
Он прочитал лишь несколько страниц The Satanic Verses, но на YouTube посмотрел видео о Рушди, и тот ему очень не понравился… Узнав из Twitter о выступлении писателя, Матар купил на него билет. Он пятнадцать раз ударил ножом Рушди и нанес удар в область глаза Ризу, пытавшемуся его остановить. После шести недель в больнице Рушди очень похудел и плохо спит, на лице остался шрам, а его ослепший глаз закрывает непрозрачная линза очков. Теперь он читает на iPad, где может регулировать яркость и размер шрифт, и ему трудно писать из-за поврежденного нерва на руке. Когда-то многих раздражало упорное желание Рушди жить полной жизнью. Когда же он оказался на волосок от смерти, его вдруг полюбили, осыпая пожеланиями выздоровления и устроив в публичной библиотеке NY чтения в его честь.
***
Хади Матару предъявлено обвинение в покушении на убийство второй степени, и ему грозит минимум 25 лет тюрьмы. Неизвестно, действовал ли он по указке, но массмедиа Ирана неоднократно одобряли его «смелый поступок». Глава Исламской революционной гвардии заявил, что, высмеивая Хаменеи, персоналу Charlie Hebdo стоит помнить о Рушди.
***
Сейчас Рушди беспокоит, как публика примет его новый роман. Хотя на гребне sympathetic wave — после объявления фатвы и нападения — продажи The Satanic Verses взлетали, ему хочется верить, что его книги интереснее, чем биография. “Unfortunately, the world appears to disagree.” Рушди мечтает поехать в Лондон на премьеру своей пьесы и подумывает о сиквеле Joseph Anton — на этот раз от первого лица: “I think when somebody sticks a knife into you, that’s a first-person story. That’s an ‘I’ story.”
***
Хади Матару предъявлено обвинение в покушении на убийство второй степени, и ему грозит минимум 25 лет тюрьмы. Неизвестно, действовал ли он по указке, но массмедиа Ирана неоднократно одобряли его «смелый поступок». Глава Исламской революционной гвардии заявил, что, высмеивая Хаменеи, персоналу Charlie Hebdo стоит помнить о Рушди.
***
Сейчас Рушди беспокоит, как публика примет его новый роман. Хотя на гребне sympathetic wave — после объявления фатвы и нападения — продажи The Satanic Verses взлетали, ему хочется верить, что его книги интереснее, чем биография. “Unfortunately, the world appears to disagree.” Рушди мечтает поехать в Лондон на премьеру своей пьесы и подумывает о сиквеле Joseph Anton — на этот раз от первого лица: “I think when somebody sticks a knife into you, that’s a first-person story. That’s an ‘I’ story.”
Defiance New Yorker 13.02.2023.pdf
3.1 MB
Полный текст статьи здесь
Россия в шубе. Русский мех: история, национальная идентичность и культурный статус. Бэлла Шапиро, Денис Ляпин. 2023
В книге нет иллюстраций. Замысел разбился об издательский быт (дорого, нет прав, бумаги, красок, etc.), но ко дну не пошел: в остальном это толково рассказанная история всея Руси через призму мехового бизнеса как источника прискорбной национальной привычки к сырьевой зависимости.
***
Образование единого российского государства совпадает с появлением культурно значимого мехового фетиша — шубы (от араб. «джубба»). В XV веке русский аристократ уже имел не меньше десятка шуб из разного меха, различавшихся цветами и материалами «верхов на шубу». Мех выполнял роль оберега; с дарованными царем шубами передавалась счастливая Доля. Шубы даровались за военные подвиги или могли служить авансом перед началом царской службы. Так соболью шубу, покрытую узорчатым золотным бархатом, получил английский доктор Стендиш, прибывший в Москву для лечения семьи Ивана Грозного (1557). Пожалования могли быть и посмертными — шубами покрывали гроб. Опричники нарушали правило «попу - куницу, дьякону - лисицу»: они ходили в грубых верхних одеяниях на овечьем меху, но нижнюю одежду носили из шитого золотого сукна на собольем или куньем меху. Это подчеркивало статус владельцев, помещенных волею царя за рамки социальных и нравственных норм.
В XVI веке растет интерес иностранцев ко всему русскому, и появляется мода на русский костюм. В 1510 в Вестминстерском дворце состоялся бал-маскарад, где Генриха VIII сопровождали два лорда, одетые в длиннополые кафтаны, сапоги с загнутыми носами и шапки из «серого меха». Местные законы против роскоши не регламентировали использование меха, что подстегнуло спрос на пушнину класса люкс. Доходы от пушного экспорта, сравнимые с прибылью от британской торговли индийскими пряностями, стимулировали развитие культурной стратегии российского царства по экстенсивному типу.
Потребность в пушнине постоянно росла. Только на Нижегородскую ярмарку ежегодно привозилось свыше 1 млн штук белки. На пошив мантии к коронации Георга V в 1911 заготовили 50 тысяч горностаевых шкурок. Мех виртуозно подделывали: зайца превращали в зебру, соболя, рысь, шинишилу, голубого песца, кошку — в лисицу etc. В СССР строители «полного социализма с планетарием» пристроили к делу хомяков, кротов, крыс, «печелазовых» (кошка лазит на печку) и «сторожковых» (собака сторожит дом). Обработка «кошек и собак меховых» продолжалась до 1990-х. Но готовые изделия шить так и не научились: в новоязе позднего СССР появилось понятие «совпаршив» (от «совпошив»).
***
А дальше о влиянии на мировую моду русской меховой традиции, теплых зим и активности правозащитников — с описаниями вместо картинок: enjoy it if you can.
#nonfiction #теориямоды
В книге нет иллюстраций. Замысел разбился об издательский быт (дорого, нет прав, бумаги, красок, etc.), но ко дну не пошел: в остальном это толково рассказанная история всея Руси через призму мехового бизнеса как источника прискорбной национальной привычки к сырьевой зависимости.
***
Образование единого российского государства совпадает с появлением культурно значимого мехового фетиша — шубы (от араб. «джубба»). В XV веке русский аристократ уже имел не меньше десятка шуб из разного меха, различавшихся цветами и материалами «верхов на шубу». Мех выполнял роль оберега; с дарованными царем шубами передавалась счастливая Доля. Шубы даровались за военные подвиги или могли служить авансом перед началом царской службы. Так соболью шубу, покрытую узорчатым золотным бархатом, получил английский доктор Стендиш, прибывший в Москву для лечения семьи Ивана Грозного (1557). Пожалования могли быть и посмертными — шубами покрывали гроб. Опричники нарушали правило «попу - куницу, дьякону - лисицу»: они ходили в грубых верхних одеяниях на овечьем меху, но нижнюю одежду носили из шитого золотого сукна на собольем или куньем меху. Это подчеркивало статус владельцев, помещенных волею царя за рамки социальных и нравственных норм.
В XVI веке растет интерес иностранцев ко всему русскому, и появляется мода на русский костюм. В 1510 в Вестминстерском дворце состоялся бал-маскарад, где Генриха VIII сопровождали два лорда, одетые в длиннополые кафтаны, сапоги с загнутыми носами и шапки из «серого меха». Местные законы против роскоши не регламентировали использование меха, что подстегнуло спрос на пушнину класса люкс. Доходы от пушного экспорта, сравнимые с прибылью от британской торговли индийскими пряностями, стимулировали развитие культурной стратегии российского царства по экстенсивному типу.
Потребность в пушнине постоянно росла. Только на Нижегородскую ярмарку ежегодно привозилось свыше 1 млн штук белки. На пошив мантии к коронации Георга V в 1911 заготовили 50 тысяч горностаевых шкурок. Мех виртуозно подделывали: зайца превращали в зебру, соболя, рысь, шинишилу, голубого песца, кошку — в лисицу etc. В СССР строители «полного социализма с планетарием» пристроили к делу хомяков, кротов, крыс, «печелазовых» (кошка лазит на печку) и «сторожковых» (собака сторожит дом). Обработка «кошек и собак меховых» продолжалась до 1990-х. Но готовые изделия шить так и не научились: в новоязе позднего СССР появилось понятие «совпаршив» (от «совпошив»).
***
А дальше о влиянии на мировую моду русской меховой традиции, теплых зим и активности правозащитников — с описаниями вместо картинок: enjoy it if you can.
#nonfiction #теориямоды
Роальд Даль оказался абсолютным лидером по доходам среди умерших знаменитостей: его доход за 2021 (через 31 год после смерти) превысил полмиллиарда долларов. Большая часть этой суммы — покупка Netflix прав на его рассказы. В 2022 над детскими книгами Даля ударно потрудилась команда Inclusive Minds, откорректировав «язык, имеющий отношение к весу, ментальному здоровью, насилию, гендеру и расе». Эксперты по инклюзивности превратили Miss Trunchbull из most formidable female в most formidable woman (“Matilda”); переименовали The Oompa Loompas из small men в small people, фразу enormously fat нейтрализовали кратким enormous (“Charlie and the Chocolate Factory”); а Bunce, the little pot-bellied dwarf ужали до Bunce (“Fantastic Mr. Fox”). Персонажей и сюжетные линии обещали сохранить.
Подкаст Dua Lipa: At Your Service специализируется на придуманных для мирной жизни ethnic issues, но эта парочка хороша per se:
🎧 Ханья Янагихара — хотела поменять имя на удобоваримое, не умеет ходить на каблуках, называет создание мужских персонажей косплеем, а за разъяснениями посылает к психотерапевту.
🎧 Педро Альмодовар (his Spanglish is a-ma-zing) — вспоминает, как во время диктатуры его страна была отрезана (kidnapped) от остального мира, но испанцы хранили в холодильнике бутылку шампанского, чтобы немедленно откупорить, дождавшись смерти Франко.
#англослышащим
🎧 Ханья Янагихара — хотела поменять имя на удобоваримое, не умеет ходить на каблуках, называет создание мужских персонажей косплеем, а за разъяснениями посылает к психотерапевту.
🎧 Педро Альмодовар (his Spanglish is a-ma-zing) — вспоминает, как во время диктатуры его страна была отрезана (kidnapped) от остального мира, но испанцы хранили в холодильнике бутылку шампанского, чтобы немедленно откупорить, дождавшись смерти Франко.
#англослышащим
Victory City. Salman Rushdie, 2023
Пророчество гласит: «великий роман об Индии напишет индус с западным образованием». Идеальный кандидат Рушди заворачивает актуальную повестку в яркий ориентальный фантик и притворяется, что забросил тайную историю иллюзорной империи в далекое прошлое. По законам магического реализма он помещает в этот мир неподвластных гравитации прекрасных воительниц, призрачного султана на трехглазом жеребце, заколдованный лес, спящую красавицу, птиц-оборотней и другие потенциальные спойлеры, однако убаюкать читателя даже не пытается. Хотя «Игра престолов» по версии Рушди драконами не богата, вместо них справляются буквальные включения из новостной ленты, e.g. китайская white paper revolution, и суперспособность притягивать будущее. Рушди не мог знать, что скоро ослепнет на один глаз после нападения религиозного фанатика, но слепота сказителя предсказана в первом же предложении — автору выпала горькая роль Кассандры собственной судьбы. Btw, в 2008 Рушди получил титул Library Lion of the NY Public Library, а в романе идет многовековая борьба за Lion (=Diamond) Throne.
Итак, страсти по Салману — это медитативный текст о том, что константами в меняющемся мире являются коррупция и некомпетентность правителей, что солдаты во все времена надеются вернуться невредимыми, что любая религия, лишившись мистицизма поиска истины, превращается в орудие контроля, а значение имеет только один социальный класс — победителей. А еще о природе власти, коллективной памяти, ксенофобии, удушливости «традиций», свободе творчества (one person’s art is another’s dirty picture), символизме зонтиков и, конечно, о любви — whatever ‘in love’ means. Итого: можно смело запрещать.
Пророчество гласит: «великий роман об Индии напишет индус с западным образованием». Идеальный кандидат Рушди заворачивает актуальную повестку в яркий ориентальный фантик и притворяется, что забросил тайную историю иллюзорной империи в далекое прошлое. По законам магического реализма он помещает в этот мир неподвластных гравитации прекрасных воительниц, призрачного султана на трехглазом жеребце, заколдованный лес, спящую красавицу, птиц-оборотней и другие потенциальные спойлеры, однако убаюкать читателя даже не пытается. Хотя «Игра престолов» по версии Рушди драконами не богата, вместо них справляются буквальные включения из новостной ленты, e.g. китайская white paper revolution, и суперспособность притягивать будущее. Рушди не мог знать, что скоро ослепнет на один глаз после нападения религиозного фанатика, но слепота сказителя предсказана в первом же предложении — автору выпала горькая роль Кассандры собственной судьбы. Btw, в 2008 Рушди получил титул Library Lion of the NY Public Library, а в романе идет многовековая борьба за Lion (=Diamond) Throne.
Итак, страсти по Салману — это медитативный текст о том, что константами в меняющемся мире являются коррупция и некомпетентность правителей, что солдаты во все времена надеются вернуться невредимыми, что любая религия, лишившись мистицизма поиска истины, превращается в орудие контроля, а значение имеет только один социальный класс — победителей. А еще о природе власти, коллективной памяти, ксенофобии, удушливости «традиций», свободе творчества (one person’s art is another’s dirty picture), символизме зонтиков и, конечно, о любви — whatever ‘in love’ means. Итого: можно смело запрещать.