Цвет. Захватывающее путешествие по оттенкам палитры. Виктория Финли, 2022

Доработанная версия «Тайной истории красок» (2010).
***
Веками краски хранили в мешках из свиных мочевых пузырей, но в 1841 модный американский портретист Джон Гофф Рэнд изобрёл металлический тюбик — и стало возможным писать маслом на пленэре. Сразу же возрос риск купить нестойкую краску: так «Белые розы» Ван Гога изначально были розовыми, что выяснилось только в конце 1990-х.

В XVI веке производители вооружения зарабатывали огромные деньги на минерале плюмбаго: им растирали внутреннюю сторону пушечного дула, что обеспечивало быстрый выстрел снаряда. Шахта в Озерном краю работала только семь недель в году, чтобы удерживать высокую стоимость плюмбаго. В конце смены охранники заставляли рабочих раздеваться, проверяя, не пытаются ли те вынести ценные самородки — за это грозил год каторги или рабство в колониях. За свойство оставлять след на бумаге в конце XVIII века этот камень переименовали в графит. В 1847 француз Жан-Пьер Алибер нашёл в Сибири рядом с китайской границей богатейший в мире пласт графита. Из-за массового спроса на «китайские» карандаши, производившиеся в Америке, их стали окрашивать в ярко-желтый — цвет маньчжурских императорских мантий.

В Италии на основе химического анализа красной краски разработали технику датировки фресок с точностью почти до года. Красная охра содержит железо, а его молекулы ведут себя как стрелки компаса: за несколько минут между мазком охры по влажной глине и ее высыханием молекулы железа ориентируются в направлении магнитного севера. Магнитный север меняется каждый год (колебания могут составлять до 18 градусов), поэтому можно установить дату создания фрески по направлению железа в охре.

Цветовые стандарты Pantone используют не только для ремонта плитки в мозаиках Сан-Марко в Венеции или официального установления оттенков национальных флагов, но и для определения содержания жира в печени по цвету перед трансплантацией.

В XVIII веке основным источником мочи для всей английской красильной промышленности был Ньюкасл-на-Тайне. Позднее история была переписана: городу приписали экспорт угля и пива, но двести лет назад оттуда по всей стране на кораблях развозили горшки с совсем другим ценным продуктом (идиома “carry coals to Newcastle” была всего лишь прикрытием?).

В Атласских горах Марокко верили, что единственный способ наладить процесс окраски с помощью индиго — говорить возмутительную ложь. Красильщики были известны тем, что намеренно распространяли «чернуху» в обществе (и, видимо, в день добрых дел подчистили репутацию Ньюкаслу).

Они. Воспоминания о родителях. Франсин дю Плесси Грей. 2005, пер. 2017

Книга была задумана как терапевтический монолог об ушедших родителях, но сегодня читается скорее как печальная повесть о том, как Россия с азартом избавлялась от талантливых людей, чьими трудами впоследствии процветало полмира.
***
Матерью Франсин была Татьяна Яковлева, одна из двух главных муз Маяковского, а отчимом — Алекс Либерман, шеф-редактор издательского дома Condé Nast, “отец современной глянцевой журналистики”, — люди, имевшие за плечами одну революцию, две мировых войны и три страны. Скрытные по натуре, они строили легенду о своем счастливом браке «с тщательностью советской пропагандистской машины», а внутренний ребёнок Франсин всю жизнь пытался заслужить их любовь.

Маяковский в письмах увещевал Яковлеву: «Таник! <…> Стань инженером. Ты право можешь. Не траться целиком на шляпья. <…> Так бы этого хотелось! Танька инженерица где нибудь на Алтае!». Сибирской романтике Татьяна предпочла создание шляп и бижутерии в Париже и Нью-Йорке — под вдохновением от работ Кранаха, Веласкеса и Гойи, русского народного искусства и мотивов православной церковной эстетики. Ещё в 1920-х Яковлева начала носить брюки, бывшие тогда символом сексуальной свободы. В Нью-Йорке она слыла одной из самых элегантных женщин и отрицала максиму Дианы Вриланд: «Элегантность – это отказ от чего-либо», выдвигая собственные теории: «Норка хороша только для футбола. Бриллианты – для провинциалок».

Неймдроппинг беспощаден, но не бессмыслен: все «друзья дома» проходили через тщательную селекцию по критериям репутационного профита, в то время как дочь виконта Франсин мечтала выйти замуж за фермера, который увез бы её из этого дурдома. С колокольни этики XXI века отстраненная, зацикленная на себе женщина, подсадившая дочь на барбитураты, заставлявшая её сниматься обнаженной — неважная мать. Но жизнь не бывает черно-белой.

Актуальности повествованию о непростой семье с турбулентным прошлым добавляет узнаваемость перехода от ощущения, что мир будет вечным, до «тост клеклый, война всё никак не закончится, никуда нельзя поехать, книжка <…> потерялась…»

P.S. В примечаниях дотошно разжёвывается буквально всё (и что такое фьючерсы, и с какой стати мадленки), но при этом траншеи [Первой мировой] переведены как «тренчи» — и сошло с рук. Зато выяснилось, что создателем персонажей «Семейки Аддамс» был американский художник-карикатурист Чарльз Сэмьюэл… Аддамс, а Джулия Чайлд, с телеэкрана учившая домохозяек варить щи буйабес, во время WWII была сотрудником ЦРУ и участвовала в изготовлении антиакульего репеллента, чтобы акулы не заглатывали снаряды, которыми обстреливали немецкие подлодки.

Colors of London. A History. Peter Ackroyd. 2022

Когда-то лондонские приходы красили в «свои» цвета даже фонарные столбы и тележки для мусора. British Colour Council предлагал такие «местечковые» оттенки, как Thames Blue, Vauxhall Rose, Chelsea Blue, Mayfair Lilac и, разумеется, London Pride aka brave pink. Акройд, «Диккенс нашего времени», превращает краеведение в оду полихромному Лондону — визуальную поддержку окажут Тёрнер, Моне, постеры и раскрашенные цифровым методом фотографии.
***
Пожары в Лондоне были обычным делом: не случайно город прозвали Great Oven. Вечером 16 октября 1834 огнём оказались охвачены здания обеих палат парламента. Причиной бедствия оказались tally sticks, дощечки для подсчёта голосов, разбросанные на одном из нижних этажей: утром того злополучного дня двум рабочим поручили дощечки собрать и сжечь в печах палаты лордов. Однако печи не были предназначены для топки дровами, и через час у лордов прогорела крыша и огонь стал подбираться к палате общин. Насладиться зрелищем собралась огромная толпа: именно тогда парламент ввел суровые законы для бедных (Poor Law), и народ злорадно ликовал, аплодируя, когда стены рушились особенно эффектно.
***
В 1908 в Соединённом королевстве впервые прошли летние Олимпийские игры. Они оказались самыми длинными (и дождливыми) в истории игр, продлившись с 27 апреля по 31 октября. Изначально состязания намечалось провести в Риме, но после извержения Везувия в 1906 итальянские власти предпочли разбазарить деньги на восстановление Неаполя, чем благоразумно заняться показухой в виде нового бассейна и стадиона. Лондонский стадион White City был возведён всего за десять месяцев. На этих играх многое было впервые: состязались страны (22), а не индивидуальные участники; к соревнованиям были допущены женщины (теннис и стрельба из лука), включили зимние виды спорта — в заключительные дни игр состязались конькобежцы, — и был проведён марафон, определивший стандарт длины забега (41.1км) — расстояние от Виндзорского замка до королевской трибуны стадиона. Не всё прошло гладко. Ирландцы отказались выступать под флагом Соединённого Королевства; Финляндия предпочла обойтись вообще без флага, чем выступать под российским; для украшения стадиона организаторы «не нашли» флага США нужного размера — и на церемонии открытия разъярённые американцы демонстративно не склонили флаг перед Эдуардом VII, как того требовал этикет.
***
Олимпиада-1948 вошла в историю как Austerity Games: после WWII в Британии ещё действовала карточная система. Спортсменок расселили по кампусам, а спортсменов по казармам (повезло: изначально планировался лагерь для военнопленных). Еду и полотенца рекомендовалось приносить свои.
***
Фестиваль под названием blue fever появился под влиянием гребной гонки между Оксфордом и Кембриджем. К середине XIX века в этот день каждый лондонец — и уж точно каждый юный кокни, что особенно удивительно, поскольку соревновались те, кого в Ист-Энде называли toffs, «мажоры», — надевали цвета любимых команд: голубой — за Оксфорд, синий — за Кембридж. День гонки был официальным выходным.

***
Есть поверье, что зелёный цвет — в других контекстах символ юности и надежды — приносит неудачу. Считается, что этот цвет притягивает бури и молнии, поэтому лодки на Темзе никогда не красят в зелёный, а моряки не носят зелёную форму. Надеть зелёное на свадьбу — плохая примета, зато в начале ХХ века зелёный — наряду с пурпурным и белым — выбрали своим официальным символом суффражистки. Лидер движения за права женщин Эммелин Панкхёрст заявила: “purple stands for the royal blood that flows in the veins of every suffragette… white stands for purity in private and public life… green is the colour of hope and the emblem of spring.” В эти три цвета окрашивали шляпные ленты, броши, сумки, туфли, платья и даже мыло.
***
В начале XIX века красными были кэбы и первые трамваи. В кварталах красных фонарей обитали scarlet ladies. Красный цвет царил на книжных прилавках Лондона, где бойко торговали дешевыми страшилками penny dreadfuls, и в мюзик-холлах, где ставили кроваво-сентиментальные bloodbath dramas. Red — сленговое название золота на кокни (ср. с термином «рыжьё» из русского воровского жаргона).
#nonfiction #colours #жадор

Завтра будет объявлен обладатель Нобелевской премии по литературе. Главным фаворитом считается Салман Рушди: 33 года назад аятолла Хомейни объявил на него фатву из-за романа The Satanic Verses, а в прошлом августе 24-летний фанатик ударил писателя ножом во время публичного выступления — «не читал, но осуждаю». Среди других вероятных кандидатов Мишель Уэльбек, Анни Эрно, Харуки Мураками, Маргарет Этвуд и Стивен Кинг: жюри предстоит непростая задача решить, кто из них создал the most outstanding work in an ideal direction, что бы это ни значило.

Тем временем the world is going to the dogs, а где-то на Камчатке умер последний носитель алеутского языка.

Нобелевским лауреатом по литературе (и 16-м обладателем премии из Франции) стала Анни Эрно (1940-), ещё в прошлом году бывшая фаворитом у букмекеров. Премия вручена Эрно «за мужество и клиническую остроту, с которыми она раскрывает корни, отчужденность и коллективные ограничения личной памяти». По ощущениям комитет, отметивший, что она «настойчиво и под разными углами исследует жизнь, отмеченную гендерным, языковым и классовым неравенством», черпал вдохновение для формулировок в работах классиков марксизма-ленинизма.
UPD Эрно — 17-я женщина из 119 обладателей литературного Нобеля

Educated guess: поутру сын мимоходом взломал механику присуждения Нобелевки

Годы. Анни Эрно, 2021
The Years. Annie Ernaux, 2008, пер. 2017

Эрно называют pioneer of autofiction, detective cracking an unsolvable case: the mystery of her own past. Идеи и тренды, войны и забастовки, скудость и изобилие, распад колониальной системы и падение «железного занавеса», иммиграция и Евросоюз, феминизм и сексуальная революция, СПИД и терроризм, отцы и дети, мода, музыка и книги — маленькая женщина становится инструментом для выражения “je collectif”. Во Франции её прозу проходят в средней школе, и каждый школьник смолоду решает, соглашаться ли с тезисом: «в течении индивидуальной жизни значимость большой Истории отсутствует».
***
Однако Нобеля все же дают не за то, что человек, пожив в ХХ веке, сохранил рассудок, а за текст, но в данном случае «джентельмены верят на слово». От русского перевода с самого начала стало укачивать, и пришлось поддаться соблазну хоть одним глазком взглянуть на английскую версию.

Сленг, идиомы, языковые шаблоны плюс чужие реалии — песни и стихи, фильмы и книги, игры и фантики, преступники и герои — коннотации межкультурно не считываются, но «клиническая острота» безбожно притупляется: зубная паста превращается в помаду (чем же ещё французы могут писать на зеркале?), anorexia — в голод, yuppie ministers становятся «вполне приличными министрами», friends and partners сыновей — их партнерами (?!) и партнершами (парни — унылые гетеро-).

Переводчик произвольно решает «кому жить»: бережно сохраняя Three Kittens brand jam biscuits как «корзиночки “Три котенка”», пускает под нож posters of Zidane for Eau d’Évian, где «Эвиан» превращается в вино безымянную минеральную воду, благо Зидана не заменили «известным французским футболистом алжирского происхождения» или «каким-то мужиком», как это случилось с milk in pyramid-shaped cartons — тетрапаки; balaclavas — капюшоны, the SaniCrush electric toilet macerator — «тунец — молодец» (даже не спрашивайте).

Английский переводчик работает с каламбурами так: I’ll be brief, said King Pepin the Short. Нам же уготовано беспомощное «”ну, короче“, — как говорил король Пипин…». Отрадна уверенность в том, что любой читатель как продукт российской системы среднего образования помнит все повороты затейливой французской истории, в частности, что средневековый король Пипин (папенька Шарлеманя, не абы кто) был известен как Короткий? Тогда для кого в примечаниях указано, что 14 июля день взятия Бастилии? Или вместо аналогичного …climbing out of the monster’s belly, Jonas declared, you don’t need to be a brain sturgeon to know that’s dolphinitely no minnow — получаем «“выход есть!” — сказал Иона и выбрался из кита»: со скуки умереть.

С нулевой степенью правдоподобия переводится “intercultural dialogue” между пришлыми и «настоящими» французами: в подражание иммигрантам, буквы и слоги переставляли, «так что вместо “чувиха”и “косяк” получалось “хавичу” и “сякко”». Что мешало вместо этой японщины оставить meuf for femme and tarpé for pétard (joint)?

Отдельный восторг — работа с предвыборными лозунгами: Elections are for suckers — «Выборы, выборы — депутаты пидоры». Как мы помним из «Дня выборов», другой рифмы нет.
***
Чтобы до конца оценить решение Нобелевского жюри, нужно выучить французский, но, наблюдая, запоминая и фиксируя, мадам Эрно пленных не берёт.
#autofiction #NobelPrize

Несколько цитат для тех, кто опасается нарваться на упоротый фемлит:

<…> отправлялись в страны Восточной Европы. На серых улицах с разбитыми тротуарами, перед государственными магазинами со скудным набором продуктов в грубой бумажной обертке, без названий производителя и марки, в квартирах, освещенных по вечерам голыми лампочками, свисающими с потолка, — им казалось, что они снова идут по миру послевоенных лет — тоскливому, неказистому, лишенному всего. В этом было что-то смутно-приятное. Однако они ни за что на свете не стали бы там жить. Они возвращались, привозя вышитые рубашки и ракию. Хотелось, чтобы и дальше в мире оставались страны, не знающие прогресса, — чтобы можно было вот так иногда возвращаться в прошлое.
***
С Востока шли перемены. Мы не могли нарадоваться волшебным словам «перестройка» и «гласность». Наше представление об СССР менялось, ГУЛАГ и пражские танки забывались, мы считали знаки сходства с нами и с Западом: свобода прессы, Фрейд, рок и джинсы, стрижки и модные костюмы «новых русских». Мы ждали, надеялись увидеть — что? Что-то вроде сплава коммунизма и демократии, рынка и ленинского планового хозяйства, как бы Октябрьскую революцию с хорошим концом.
***
Была какая-то потребность в войне, словно людям не хватало настоящих событий, словно они захотели себе того, что могли видеть только по телевизору. Желание приобщиться к древней трагедии. По милости самого невзрачного из американских президентов мы готовились сразиться с «новым Гитлером». Пацифистов тыкали носом в Мюнхенский сговор. В упрощениях прессы все выглядело волшебно и замечательно, и люди верили в технологию щадящих бомб, в «чистую войну», в «умное оружие», «хирургически точные удары»… «Цивилизованная война», — писала «Либерасьон» (о вторжении Саддама в Кувейт).
***
В неспособности осознать настоящее время люди стали беспрестанно использовать одно слово — «ценности», без уточнения какие — как знак общего недовольства молодежью, воспитанием, порнографией, предложением ввести гражданский союз для гомосексуальных пар, марихуаной и поголовной малограмотностью. Другие высмеивали это «новое морализаторство» и всяческую «политкорректность», «идейный ширпотреб», призывали нарушать всевозможные табу и рукоплескали цинизму Уэльбека.
***
Какой-то человечек с ледяным взглядом, загадочными амбициями и — в кои-то веки — легкопроизносимой фамилией «Путин» сменял пьянчугу Ельцина и обещал «мочить чеченцев даже в сортирах». Россия теперь не внушала ни надежды, ни страха — ничего, кроме постоянного расстройства (perpetual desolation). Она покинула наши умы — их занимали, помимо нашей воли, американцы, словно огромное дерево, раскинувшее ветви над поверхностью земли.

Эпизод с пресловутыми petites madeleines, мадленками, без кивка на который нынче не обходится ни один уважающий себя творец autofiction, с точки зрения достоверности оказался пассажем весьма сомнительным: в 1907, работая над первым томом «В сторону Свана», Пруст млел от воспоминаний о макании в чай pain rassis, кусочка чёрствого хлеба, в следующей версии это был уже pain grillé, тост, через год превратившийся в biscotte, твёрдую печеньку, а в итоге всё это баналитэ подверглось апгрейду до фигурного кондитерского изделия, будто бы выпеченного в раковине морского гребешка со шляпы пилигрима.