Небесная голубизна ангельских одежд. Судьба произведений древнерусской живописи, 1920—1930-е годы. Елена Осокина. 2018
Книга-расследование автора «Алхимии советской индустриализации» разъясняет сложности датировки и атрибуции «русских примитивов» и помогает перестать изумляться (если всё ещё), глядя на источники поступления икон в музеи, вроде «магазин Деткомиссии при ВЦИК».
***
Собрание древнерусского искусства Третьяковской галереи — результат разгрома отдела религиозного быта Исторического музея, раздробления и обезличивания частных коллекций, разрушения храмов, обирания провинциальных музеев, репрессий против собирателей. О подобных нюансах официальный сайт ТГТ помалкивает, а доступ к материалам делопроизводства с 2014 ограничен приказом руководства.
***
Жаргонное наименование иконы «доска» ведет свою историю с дореволюционной эпохи, когда иконой нельзя было торговать, но, если назвать священный предмет «доской», это табу снималось. Советская власть сняла все табу: из списанных в утиль икон делали табуретки, доски почета для ударников труда и топили ими музейные печи. Ещё желательнее было превратить замшелые деревяшки в твёрдую валюту для индустриализации. Продажами занимались идейно подкованные «хорошие товарищи», едва «отличавшие Рафаэля от Рембрандта». Попытка спасти наследие привела к эпидемии арестов и самоубийств среди искусствоведов, которым не хватило гибкости лавировать между «молотом и наковальней сталинской кузни»: «тупоумие, примитивизм и злоба партийных соединяются с подлостью, предательством и холопством беспартийных и создают такую атмосферу, в которой нет ни атома духовного кислорода, и жить в ней могут только какие-то переродившиеся существа».
Открытие древнерусского искусства на Западе состоялось благодаря первой советской заграничной иконной выставке, носившей далеко не просветительский характер: «Пусть выставка сначала покажет, как советское правительство заботится об историческом и художественном наследии, как закопченные церковными свечами предметы идолопоклонства в умелых руках советских реставраторов превратились в достояние мировой культуры, а потом откроем целый магазин этого добра» (из речи наркома просвещения Луначарского). Организациям, принимавшим выставку, пришлось выдержать обвинения в сотрудничестве «с правительством профессиональных воров и привычных убийц, объявивших своей целью уничтожение западного общества», виновных заодно… в мировой депрессии. В США «сокровища царской семьи» продавали через универмаги, а их основными покупателями были домохозяйки, которые видели в иконе предмет декора интерьера. К музейной катастрофе распродажа не привела только потому, что не сыскалось иконного Мелона.
***
Кое-кто из причастных личностей оставил след в литературе. Образ Кити Щербацкой в «Анне Карениной» списан с княгини Уваровой, урожденной княжны Щербатовой (1840-1924). Бывшая звезда светских салонов, много сделавшая для российской археологии, исторической науки и развития Исторического музея, была председателем Московского Археологического общества и почетным членом РАН. В 1920 эмигрировала.
Прообразом барона Майгеля, убитого на балу у Сатаны в «Мастере и Маргарите», считают Бориса Штейгера, официально уполномоченного коллегии Наркомпроса РСФСР по внешним связям, а неофициально штатного сотрудника ОГПУ. В 1937 расстрелян.
Книга-расследование автора «Алхимии советской индустриализации» разъясняет сложности датировки и атрибуции «русских примитивов» и помогает перестать изумляться (если всё ещё), глядя на источники поступления икон в музеи, вроде «магазин Деткомиссии при ВЦИК».
***
Собрание древнерусского искусства Третьяковской галереи — результат разгрома отдела религиозного быта Исторического музея, раздробления и обезличивания частных коллекций, разрушения храмов, обирания провинциальных музеев, репрессий против собирателей. О подобных нюансах официальный сайт ТГТ помалкивает, а доступ к материалам делопроизводства с 2014 ограничен приказом руководства.
***
Жаргонное наименование иконы «доска» ведет свою историю с дореволюционной эпохи, когда иконой нельзя было торговать, но, если назвать священный предмет «доской», это табу снималось. Советская власть сняла все табу: из списанных в утиль икон делали табуретки, доски почета для ударников труда и топили ими музейные печи. Ещё желательнее было превратить замшелые деревяшки в твёрдую валюту для индустриализации. Продажами занимались идейно подкованные «хорошие товарищи», едва «отличавшие Рафаэля от Рембрандта». Попытка спасти наследие привела к эпидемии арестов и самоубийств среди искусствоведов, которым не хватило гибкости лавировать между «молотом и наковальней сталинской кузни»: «тупоумие, примитивизм и злоба партийных соединяются с подлостью, предательством и холопством беспартийных и создают такую атмосферу, в которой нет ни атома духовного кислорода, и жить в ней могут только какие-то переродившиеся существа».
Открытие древнерусского искусства на Западе состоялось благодаря первой советской заграничной иконной выставке, носившей далеко не просветительский характер: «Пусть выставка сначала покажет, как советское правительство заботится об историческом и художественном наследии, как закопченные церковными свечами предметы идолопоклонства в умелых руках советских реставраторов превратились в достояние мировой культуры, а потом откроем целый магазин этого добра» (из речи наркома просвещения Луначарского). Организациям, принимавшим выставку, пришлось выдержать обвинения в сотрудничестве «с правительством профессиональных воров и привычных убийц, объявивших своей целью уничтожение западного общества», виновных заодно… в мировой депрессии. В США «сокровища царской семьи» продавали через универмаги, а их основными покупателями были домохозяйки, которые видели в иконе предмет декора интерьера. К музейной катастрофе распродажа не привела только потому, что не сыскалось иконного Мелона.
***
Кое-кто из причастных личностей оставил след в литературе. Образ Кити Щербацкой в «Анне Карениной» списан с княгини Уваровой, урожденной княжны Щербатовой (1840-1924). Бывшая звезда светских салонов, много сделавшая для российской археологии, исторической науки и развития Исторического музея, была председателем Московского Археологического общества и почетным членом РАН. В 1920 эмигрировала.
Прообразом барона Майгеля, убитого на балу у Сатаны в «Мастере и Маргарите», считают Бориса Штейгера, официально уполномоченного коллегии Наркомпроса РСФСР по внешним связям, а неофициально штатного сотрудника ОГПУ. В 1937 расстрелян.
Даже имея профильное образование, маловероятно выбраться невредимым из дебрей истории языка, куда затягивает The Wordhord. Daily Life in Old English. Dana Veeden (2022). Зато попался «филологический» казус из судебной практики: современное английское слово meat, «мясо», происходит от древне-английского mete, означавшего пищу вообще. В 2019 законом штата Миссури значение слова было подвергнуто конкретизации и прописаны штрафные санкции компаниям, продававшим веганские, растительные заменители мяса как meat — до принятия закона абсолютно легально!
Свежий нонфикшн Ten Cities that Led the World. From Ancient Metropolis to Modern Megacity. Paul Strathern (2022), помимо красивой обложки, заинтересовал возможностью «глазами зарубежных гостей» взглянуть на роль Москвы в свете преходящего величия знаковых городов. Оказалось похожим на альтернативную историю: Русь крестилась в 867; Айседора Дункан была старше Есенина на 31 год — поэт страны Советов женился несовершеннолетним, но уже знаменитым; а Михаила Комнина зовут Manuel. Wiki сообщает, что Пол Стратерн пишет книги по науке, философии, истории, литературе, медицине и экономике — о, бойся Бармаглота, сын!
Элизабет Финч. Джулиан Барнс. 2022
The Guardian: «Барнс всегда любил размывать границу между прозой художественной и документальной, писать романы, похожие на литературоведческие или исторические работы». Юлиан Отступник в компании святых Урсул и университетских препов дают результат привычно специфический, зато на соразмерном человеческой жизни объёме затрагивается масса болезненных тем — от нарциссизма тонких различий и чайлдфри до антисемитизма и эвтаназии, — а максимы от Барнса можно прикладывать к больному месту, как подорожник:
Не принимайте на веру провозглашенные ценности своего времени.
Остерегайтесь мечтаний и <…> устремлений большинства.
Монолингвизм – признак замкнутого общества, склонного к самообману.
Несчастливый билет – норма. Поэтому историческая жалость к себе не более привлекательна, чем персональная.
Быть стоиком в эпоху саможаления – значит обрекать себя на клеймо нелюдимости, нет, хуже: бесчувственности.
***
История с травлей Э. Ф. отсылает к скандалу, раздутому британскими таблоидами вокруг лекции Royal Bodies дважды лауреата Букера Хилари Мантел (2013), где она катком проехала по герцогине Кембриджской, заявив, что ту выбрали на роль супруги принца из-за «ее безукоризненности», «отсутствия индивидуальности» (ср. с принцессой Дианой) и «лишь для того, чтобы плодить потомство». Читателям предлагали выбрать, на чьей они стороне: Кейт Миддлтон с ее модельной внешностью или Мантел с лишним весом и бездетностью, вызванными эндометриозом.
P.S. Дело вкуса, конечно, но для чего в переводе экзотизмы типа коттон, джойнт (чем плохи хлопок и косяк?!) соседствуют с «ребятами с нашего двора»: компашка, нычка, душнила?
The Guardian: «Барнс всегда любил размывать границу между прозой художественной и документальной, писать романы, похожие на литературоведческие или исторические работы». Юлиан Отступник в компании святых Урсул и университетских препов дают результат привычно специфический, зато на соразмерном человеческой жизни объёме затрагивается масса болезненных тем — от нарциссизма тонких различий и чайлдфри до антисемитизма и эвтаназии, — а максимы от Барнса можно прикладывать к больному месту, как подорожник:
Не принимайте на веру провозглашенные ценности своего времени.
Остерегайтесь мечтаний и <…> устремлений большинства.
Монолингвизм – признак замкнутого общества, склонного к самообману.
Несчастливый билет – норма. Поэтому историческая жалость к себе не более привлекательна, чем персональная.
Быть стоиком в эпоху саможаления – значит обрекать себя на клеймо нелюдимости, нет, хуже: бесчувственности.
***
История с травлей Э. Ф. отсылает к скандалу, раздутому британскими таблоидами вокруг лекции Royal Bodies дважды лауреата Букера Хилари Мантел (2013), где она катком проехала по герцогине Кембриджской, заявив, что ту выбрали на роль супруги принца из-за «ее безукоризненности», «отсутствия индивидуальности» (ср. с принцессой Дианой) и «лишь для того, чтобы плодить потомство». Читателям предлагали выбрать, на чьей они стороне: Кейт Миддлтон с ее модельной внешностью или Мантел с лишним весом и бездетностью, вызванными эндометриозом.
P.S. Дело вкуса, конечно, но для чего в переводе экзотизмы типа коттон, джойнт (чем плохи хлопок и косяк?!) соседствуют с «ребятами с нашего двора»: компашка, нычка, душнила?
Пока новый британский премьер-министр Лиз Трасс призывает инвестировать в библиотеки и отменить «налог на чтение», т.е. на аудиокниги, объявлен шорт-лист Букера. Среди «выживших» только один британский автор, он же старейший номинант в истории премии с самым коротким опусом из списка. Наиболее представленная страна — США. Все романы о важном. Жюри жарких споров не вело. Победитель будет объявлен 17 октября.
the Guardian
Booker prize: Alan Garner becomes oldest author to be shortlisted
Only British writer on list will collect prize on 88th birthday if successful, but is up against five other books judges say ‘speak powerfully about important things’
Масс медиа муссируют актуальное: западная культура тлетворна и вредна для православного человека. Если мелькнёт мысль «а Ван Эйка-то за что?!», добрые люди растолкуют, что первым делом запад это ЛГБТ и зоофилия. Ну а дюреры потом. Русскому классику-славянофилу доброхоты не встретились, и тот погряз в преклонении перед Гольбейном-младшим, как известно, завербованном англосаксами. Как следствие — прогрессирующее черносотенство, неизлечимая игромания, тень Пушкина-айдасукинсына. Потому что отдыхать надо в Крыму. Так (почти) говорил Леонид Цыпкин в романе о Достоевском «Лето в Бадене» (1982).
***
Насторожил отрывок:
…возле соседней платформы стоял фургон, нагруженный большими синими спортивными сумками, из которых торчали хоккейные клюшки — это команда московских динамовцев, игравшая сегодня с ленинградским «Зенитом», возвращалась в Москву на «Красной стреле».
Гугл выдаёт ХК «Зенит» из Ангарска, Железногорска и даже по хоккею в валенках. В картине мира образовалась пробоина: что за былинный «Зенит» из Ленинграда, надававший московским динамовцам клюшками по шайбе? И может ли запутаться в шнурках человек, раскусивший Достоевского?
***
Насторожил отрывок:
…возле соседней платформы стоял фургон, нагруженный большими синими спортивными сумками, из которых торчали хоккейные клюшки — это команда московских динамовцев, игравшая сегодня с ленинградским «Зенитом», возвращалась в Москву на «Красной стреле».
Гугл выдаёт ХК «Зенит» из Ангарска, Железногорска и даже по хоккею в валенках. В картине мира образовалась пробоина: что за былинный «Зенит» из Ленинграда, надававший московским динамовцам клюшками по шайбе? И может ли запутаться в шнурках человек, раскусивший Достоевского?
Status and Culture. How Our Desire for Social Rank Creates Taste, Identity, Art, Fashion, and Constant Change. W. David Marx. 2022
Основные тезисы: 1) лучше родиться с серебряной ложкой во рту, чем с черенком от лопаты где-то ещё; 2) понты дороже денег. Но рассуждать об этом нужно пространно, пересыпая текст цитатами от Канта до Бодрийяра.
***
В 1964 студенты в Детройте с примерным рвением протестовали против un-American причёсок Битлз: “unsightly, unsafe, unruly, and unclean”. Грянула битломания и парики «под битлов» стали разлетаться как горячие пирожки: по 15 тыс. в день только в США. Сейчас moptops считаются классикой. Как это работает? Экономика и эволюционная биология ответа не дают.
Хотя статус — конструкт сугубо социальный, у высокостатусной персоны вырабатывается больше серотонина, а в ее присутствии у окружающих подскакивает кровяное давление. Когда дело касается престижа, органы чувств необъективны: много веков высокопоставленные китайцы считали эротическим стимулятором запах гниющего тела, исходивший от туго забинтованных женских ног. Ассоциация с высоким статусом может любую тыкву превратить в вещь премиум-класса. В конце 1970-х производитель одежды из Гонконга Murjani из обычных джинсов с пятью карманами создал эксклюзивные designer jeans, просто поместив на бирку имя светской львицы Глории Вандербильт. Джон Леннон сделал культовым аксессуаром granny glasses в стальной оправе, промышленно производимые для NHS. Даже цирроз не страшен: литературные селебы Хемингуэй и Керуак создали алкоголизму привлекательную репутацию American writer’s disease. Став общедоступным, объект сразу же теряет cachet: в XVIII веке ананас считался фруктом аристократов — в Европе вырастить одну штуку стоило около $10,000 в современном эквиваленте, и ананасы брали в аренду на вечер. Элитный напиток абсент, в начале XIX века ассоциировавшийся с победоносными французскими военными кампаниями в Африке, вскоре превратился в пойло для пролетариев с самыми мрачными коннотациями.
Тренды — рабы символики и условностей. Во время культурной революции юные маоисты требовали сделать коммунистический красный разрешающим сигналом светофора: «Вперёд!». Во Франции XVIII века революционные лидеры сменили левостороннее движение экипажей на правостороннее, «демократически» отрицая ancien régime.
Коды потребления проводят демаркационную линию между нуворишами и Old Money. Провозглашаемое кредо «старых денег» — практичность. В 1950-х у привилегированных студентов Йеля было прозвище “shoe” — из-за непременно заношенных белых замшевых туфель; стипендиаты с бэкграундом попроще покупали специально потёртую обувь. Когда во время официального ужина с принцем Филиппом маршал Тито похвалил золотую посуду, супруг британской королевы небрежно бросил: “My wife finds that it saves on breakages”. Не имеющие многовековой закалки выбиваются из сил, чтобы пустить пыль в глаза: от элементов корпоративной культуры — в IBM некогда было обязательным носить носки на подтяжках, до структуры расходов: цветные американцы тратят на visible goods на 30% больше, чем белые с тем же уровнем дохода.
Snobbish consumerism процветает при любом строе: в СССР предметом престижа считались такие незатейливые вещи, как нейлоновые чулки, будучи доступными только за валюту. Значение имеют высокая цена и/или эксклюзивность, и ни в одной сфере не обходится без стадного чувства (bandwagon effect): на Goodreads рейтинг книг-победителей книжных премий падает, когда вокруг них ослабевает шумиха, а вместе с ней и желание продираться через сложный текст, не получая быстрых социальных бонусов.
В культуре постмодерна популизм и политика “let people enjoy things” приводят к всеядности — omnivore taste. «Культурный» индивид должен накапливать «мультикультурный капитал», радостно потребляя всё подряд и миксуя винтажный Givenchy с Uniqlo. В рамках nowbrow culture концепт guilty pleasure объявлен реликтом старорежимного снобизма: если высокая культура не даёт превосходства, нет смысла терзать себя чтением заумных книг или просмотром тягомотных шведских ч/б фильмов.
Основные тезисы: 1) лучше родиться с серебряной ложкой во рту, чем с черенком от лопаты где-то ещё; 2) понты дороже денег. Но рассуждать об этом нужно пространно, пересыпая текст цитатами от Канта до Бодрийяра.
***
В 1964 студенты в Детройте с примерным рвением протестовали против un-American причёсок Битлз: “unsightly, unsafe, unruly, and unclean”. Грянула битломания и парики «под битлов» стали разлетаться как горячие пирожки: по 15 тыс. в день только в США. Сейчас moptops считаются классикой. Как это работает? Экономика и эволюционная биология ответа не дают.
Хотя статус — конструкт сугубо социальный, у высокостатусной персоны вырабатывается больше серотонина, а в ее присутствии у окружающих подскакивает кровяное давление. Когда дело касается престижа, органы чувств необъективны: много веков высокопоставленные китайцы считали эротическим стимулятором запах гниющего тела, исходивший от туго забинтованных женских ног. Ассоциация с высоким статусом может любую тыкву превратить в вещь премиум-класса. В конце 1970-х производитель одежды из Гонконга Murjani из обычных джинсов с пятью карманами создал эксклюзивные designer jeans, просто поместив на бирку имя светской львицы Глории Вандербильт. Джон Леннон сделал культовым аксессуаром granny glasses в стальной оправе, промышленно производимые для NHS. Даже цирроз не страшен: литературные селебы Хемингуэй и Керуак создали алкоголизму привлекательную репутацию American writer’s disease. Став общедоступным, объект сразу же теряет cachet: в XVIII веке ананас считался фруктом аристократов — в Европе вырастить одну штуку стоило около $10,000 в современном эквиваленте, и ананасы брали в аренду на вечер. Элитный напиток абсент, в начале XIX века ассоциировавшийся с победоносными французскими военными кампаниями в Африке, вскоре превратился в пойло для пролетариев с самыми мрачными коннотациями.
Тренды — рабы символики и условностей. Во время культурной революции юные маоисты требовали сделать коммунистический красный разрешающим сигналом светофора: «Вперёд!». Во Франции XVIII века революционные лидеры сменили левостороннее движение экипажей на правостороннее, «демократически» отрицая ancien régime.
Коды потребления проводят демаркационную линию между нуворишами и Old Money. Провозглашаемое кредо «старых денег» — практичность. В 1950-х у привилегированных студентов Йеля было прозвище “shoe” — из-за непременно заношенных белых замшевых туфель; стипендиаты с бэкграундом попроще покупали специально потёртую обувь. Когда во время официального ужина с принцем Филиппом маршал Тито похвалил золотую посуду, супруг британской королевы небрежно бросил: “My wife finds that it saves on breakages”. Не имеющие многовековой закалки выбиваются из сил, чтобы пустить пыль в глаза: от элементов корпоративной культуры — в IBM некогда было обязательным носить носки на подтяжках, до структуры расходов: цветные американцы тратят на visible goods на 30% больше, чем белые с тем же уровнем дохода.
Snobbish consumerism процветает при любом строе: в СССР предметом престижа считались такие незатейливые вещи, как нейлоновые чулки, будучи доступными только за валюту. Значение имеют высокая цена и/или эксклюзивность, и ни в одной сфере не обходится без стадного чувства (bandwagon effect): на Goodreads рейтинг книг-победителей книжных премий падает, когда вокруг них ослабевает шумиха, а вместе с ней и желание продираться через сложный текст, не получая быстрых социальных бонусов.
В культуре постмодерна популизм и политика “let people enjoy things” приводят к всеядности — omnivore taste. «Культурный» индивид должен накапливать «мультикультурный капитал», радостно потребляя всё подряд и миксуя винтажный Givenchy с Uniqlo. В рамках nowbrow culture концепт guilty pleasure объявлен реликтом старорежимного снобизма: если высокая культура не даёт превосходства, нет смысла терзать себя чтением заумных книг или просмотром тягомотных шведских ч/б фильмов.
В прошлом тренды рождались в недрах субкультуры. В современном культурном дискурсе zeitgeist это выраженный застой: “It’s possible that lovestruck teens even lose their virginity listening to the same tune that their parents’ conceived them to.” Если хиппи и яппи разделяет пропасть, то в нынешнем 2022 культура 2007 уместна и уютна, как домашние тапочки. Скука компенсируется эксгумацией прошлого — ретроманией. Gen Z не стремится к радикальным инновациям, выбирая laid-back amateurism. В XXI веке самой заметной группой аутсайдеров являются интернет-тролли, через реваншистские лозунги и мемы отрицающие политику diversity и инклюзивности.
***
Придётся и дальше слушать на Дворцовой вечнозелёные «Кукушку» и «Полковнику никто не пишет».
***
Придётся и дальше слушать на Дворцовой вечнозелёные «Кукушку» и «Полковнику никто не пишет».
Ожидатели августа. Аркадий Ипполитов, 2017
Поигрывая мускулами эрудиции, А.И. привычно раздаёт всем сёстрам по серьгам: досталось Руссо и Вольтеру, Пиноккио и Дягилеву, Ка-д’Оро и Спасу на Крови, Москве и Венеции, Канделаки и блюстителям нравственности. Снисхождения удостоились только Петербург и Гелиогабал. Читатель улыбается, когда А.И. обсуждает диету мадам Помпадур на основе крема из ванили, трюфелей и сельдерея (из-за нее она и умерла в сорок два года), но ему становится не до хорошего вкуса и ангелочков Гвидо Рени, когда дело доходит до безнаказанности масс, навязывающих свой идиотизм тем, кто от рождения идиотом не является, и бессовестности идолищ, которых эти массы наделяют властью, тупо думая, что играют какую-то роль в какой-то истории.
В международной повестке А.И. тоже ничего не упустил:
Старый Свет, помешавшийся от импотенции и воспринимающий весь мир лишь как поле для сексуального туризма, весьма прозрачно завуалированного благотворительностью. Черный континент, умирающий от грязи и лени, напичканный наркотиками и болезнями, лишившими его мозгов, так до конца и не успевших выйти из эмбрионального состояния. Восток, придумавший себе безжалостного Бога, требующего кровавых жертв и не имеющего никакого отношения ни к чему Божественному, но только к кровожадной зависти к чужому благополучию. Желтая раса, одуревшая от обезьяньей алчности и жестокости, позволяющей ей распоряжаться миллионами душ с отвратительным презрительным безразличием, так как в человеке она не признает ничего человеческого, считая его просто винтиком и шестеренкой. Новый Свет, возомнивший себя Новым Иерусалимом, призванным спасти человечество, и поэтому вытирающий о человечество ноги, как о ненужный половик. Шестая часть земного шара, с маниакальной монотонностью повторяющая пошлости о своей богоизбранности и готовая продать всех и всё за приметы дешевого благополучия, которого она была лишена на протяжении всего своего существования.
***
Уэльбека перечитать или на Марс улететь?
#листаястарыезаметки
Поигрывая мускулами эрудиции, А.И. привычно раздаёт всем сёстрам по серьгам: досталось Руссо и Вольтеру, Пиноккио и Дягилеву, Ка-д’Оро и Спасу на Крови, Москве и Венеции, Канделаки и блюстителям нравственности. Снисхождения удостоились только Петербург и Гелиогабал. Читатель улыбается, когда А.И. обсуждает диету мадам Помпадур на основе крема из ванили, трюфелей и сельдерея (из-за нее она и умерла в сорок два года), но ему становится не до хорошего вкуса и ангелочков Гвидо Рени, когда дело доходит до безнаказанности масс, навязывающих свой идиотизм тем, кто от рождения идиотом не является, и бессовестности идолищ, которых эти массы наделяют властью, тупо думая, что играют какую-то роль в какой-то истории.
В международной повестке А.И. тоже ничего не упустил:
Старый Свет, помешавшийся от импотенции и воспринимающий весь мир лишь как поле для сексуального туризма, весьма прозрачно завуалированного благотворительностью. Черный континент, умирающий от грязи и лени, напичканный наркотиками и болезнями, лишившими его мозгов, так до конца и не успевших выйти из эмбрионального состояния. Восток, придумавший себе безжалостного Бога, требующего кровавых жертв и не имеющего никакого отношения ни к чему Божественному, но только к кровожадной зависти к чужому благополучию. Желтая раса, одуревшая от обезьяньей алчности и жестокости, позволяющей ей распоряжаться миллионами душ с отвратительным презрительным безразличием, так как в человеке она не признает ничего человеческого, считая его просто винтиком и шестеренкой. Новый Свет, возомнивший себя Новым Иерусалимом, призванным спасти человечество, и поэтому вытирающий о человечество ноги, как о ненужный половик. Шестая часть земного шара, с маниакальной монотонностью повторяющая пошлости о своей богоизбранности и готовая продать всех и всё за приметы дешевого благополучия, которого она была лишена на протяжении всего своего существования.
***
Уэльбека перечитать или на Марс улететь?
#листаястарыезаметки
Love & Virtue. Diana Reid, 2021
Выпускница сиднейского университета 2020 года, Диана Рейд отложила начало юридической карьеры и засела за роман — в полку сэлинждеров Snapchat-поколения прибыло.
***
Австралия — страна антиподов, где на уроках (personal development and health class) школьники изучают возможные исходы употребления бисквитов с коноплей, а университетский карильон наяривает тему из «Игры престолов». Но, как и везде, первокурсники, впервые оказавшиеся «в открытом море», умничают, меряются харизмой и баллами за эссе, отчаянно пытаются если не быть, то казаться, — и упорно наступают на те же грабли: не пей вина, гертруда; не в свои сани не садись; если друг оказался вдруг.
That first semester at university, I realised only now, had been an untethering. Without the anchor of my mother’s approval, I had twirled from one relationship to another, in and out of conversations, trying to charm, surprise, delight—not pausing to question whose approval it was I sought, and what that said about me.
Шкаф для скелетов отрадно пуст: обыкновенно в романах сюжет случается с обладателями отборно крупных тараканов. Героиня одарена, здорова, гетеросексуальна, у нее есть любящая мать, стипендия в престижном колледже, личная жизнь — с переменным, но успехом,— и даже козловатый 35-летний старикан тоже, в общем, неплохой парень, хоть и профессор философии. В отличие от персонажей Салли Руни — шаг вперёд и два назад, — она поступательно разбирает завалы в голове и за ее пределами, но взросление как ампутация детства операция травматичная и проводится без наркоза, при этом шансы на выздоровление крайне высоки.
***
Лайфхак «как современной девушке позволить заплатить за себя в ресторане, сохранив лицо»:
‘Please. My feminism operates very much within capitalist constraints.’
‘Meaning I can pay?’
‘Meaning I can’t afford to.’
#fiction #campusnovel
Выпускница сиднейского университета 2020 года, Диана Рейд отложила начало юридической карьеры и засела за роман — в полку сэлинждеров Snapchat-поколения прибыло.
***
Австралия — страна антиподов, где на уроках (personal development and health class) школьники изучают возможные исходы употребления бисквитов с коноплей, а университетский карильон наяривает тему из «Игры престолов». Но, как и везде, первокурсники, впервые оказавшиеся «в открытом море», умничают, меряются харизмой и баллами за эссе, отчаянно пытаются если не быть, то казаться, — и упорно наступают на те же грабли: не пей вина, гертруда; не в свои сани не садись; если друг оказался вдруг.
That first semester at university, I realised only now, had been an untethering. Without the anchor of my mother’s approval, I had twirled from one relationship to another, in and out of conversations, trying to charm, surprise, delight—not pausing to question whose approval it was I sought, and what that said about me.
Шкаф для скелетов отрадно пуст: обыкновенно в романах сюжет случается с обладателями отборно крупных тараканов. Героиня одарена, здорова, гетеросексуальна, у нее есть любящая мать, стипендия в престижном колледже, личная жизнь — с переменным, но успехом,— и даже козловатый 35-летний старикан тоже, в общем, неплохой парень, хоть и профессор философии. В отличие от персонажей Салли Руни — шаг вперёд и два назад, — она поступательно разбирает завалы в голове и за ее пределами, но взросление как ампутация детства операция травматичная и проводится без наркоза, при этом шансы на выздоровление крайне высоки.
***
Лайфхак «как современной девушке позволить заплатить за себя в ресторане, сохранив лицо»:
‘Please. My feminism operates very much within capitalist constraints.’
‘Meaning I can pay?’
‘Meaning I can’t afford to.’
#fiction #campusnovel