В 1966г в журнале «Юность» была опубликована жестко отцензурированная версия автобиографического романа-документа «Бабий Яр» Анатолия Кузнецова: «присвоение» евреями монополии на страдание сочли идеологически вредным — жертвы войны могли быть только «советскими». Полный текст Кузнецов вывез на запад контрабандой. Сам он, утверждавший, что чрезмерные умники всегда были врагами диктатур, личность примечательная: балетный мальчик, ставший литератором, замсекретаря парторганизации, сжигавший комсомольский билет, невозвращенец, сотрудничавший с КГБ ради разрешения на выезд. За десять лет эмиграции не написал ни одной книги.
***
Однажды мама решила учить меня английскому языку. Мы сидели за столом, когда вошел отец. Посмотрел, как я заучиваю «мазе», «фазе», говорит возмущенно матери: «Это что такое? Буржуйскому языку ребенка учишь? Прекратить!» И прекратили. (говорила мама: «учи языки» — Кузнецов попросил политического убежища в Британии).

И вдруг я рядом прочел такое, что не поверил своим глазам: «ЖИДЫ, ЛЯХИ И МОСКАЛИ – НАИЛЮТЕЙШИЕ ВРАГИ УКРАИНЫ!» У этого плаката впервые в жизни я задумался: кто я такой? Мать моя – украинка, отец – русский. Наполовину украинец, наполовину «москаль», я, значит, враг сам себе.

«Язык обучения украинский или, соответственно, польский. Русский язык преподавать более не следует». Из директивы рейхскомиссара Украины об условиях открытия начальных школ от 12 января 1942 г.

«... качества, нужные для оздоровления всего нашего народа, без которых невозможна будет дальнейшая его поступь. Это прежде всего любовь к труду и умение работать, это – сильный характер, высокая моральность... „Основы наук“ – это очень важное, но это далеко не всё и не главное...» «Новое украинское слово», 14 мая 1942г.

Только хорошее шеститомное собрание сочинений дед пощадил. Он не знал, что делать с Пушкиным: с одной стороны поэт русский, то есть, москаль, с другой стороны – жил давно, не был против Германии и не был против большевиков. Так у нас из всех книг остался один Пушкин.

Сначала приказы печатались на трех языках: русском, украинском и немецком. Затем на двух: крупно по-украински и мелко по-немецки. Затем всё стало наоборот: крупно по-немецки и меленько по-украински...
***
В 2009 в Киеве был открыт памятник Анатолию Кузнецову в виде бронзового мальчика, читающего на стене немецкий указ периода оккупации. Текст листовки на памятнике выполнен крупным украинским шрифтом и мелким немецким, тогда как её прототип написан и на русском.

Если «коллективный запад» утомил многословием, а индивидуальное несчастье с нынешней колокольни кажется цивилизационной привилегией, то данный выбор можно считать своевременным. Тем более, мудрый вождь велел повернуться к востоку передом.

Love in the Big City. Sang Young Park. 2019, пер. на англ. 2021

Для справки: пока северные корейцы мечтают о рисоварке, их южные соседи бешено стремятся встроиться в свою success-obsessed, status-conscious, education-crazed culture. Они работают больше, спят меньше и убивают себя чаще, чем граждане других развитых стран. Молодые люди обязаны получить все необходимые дипломы и сертификаты, right spec, их отсутствие — серьезное основание для пессимизма. На образование тратится 6% ВВП: в два раза больше, чем в США, Японии или Британии.
***
Young, чьё имя означает Shine brightly from somewhere high (Like a star? Like a nuclear weapon), center-left male homosexual, очень одинок. Фанатично религиозная мать сдала 16-летнего сына в психлечебницу «для коррекции». Его выпишут с диагнозом «посттравматический синдром, сходный с тем, что испытывают участники военных действий». Жить дальше помогает данное себе обещание завести престарелую мать в тёмный лес и оставить на съедение зверям. Она умирает от рака значительно раньше. Прочерк.

Соратница по безумствам юности, гетеросексуалка, алкоголичка с превосходно сохранённым интеллектом, весело смолившая красные Marlboro и пополнявшая запасы его любимой замороженной голубики, буржуазно выходит замуж. Прочерк.

Первая любовь, «старший брат», активист, выходящий из себя при виде флага США, клеймящий американский империализм словами «гегемония», «неолиберализм», «культурное раболепие» (“cultural toadyism”), приручив, бросает. Young выпивает пестицид с кофе американо — какая ирония! — его откачивают. Прочерк.

Хозяйственный партнёр-деревенщина, с кем можно носить одинаковые футболки с Винни Пухом и запускать в небо фонарики, постепенно становится декорацией для монотонных изматывающих будней, а потом уезжает в Китай. Прочерк.

Из констант в жизни Young’а остаётся Kylie, прозванный им в честь Кайли Миноуг вирус (зато из армии комиссовали). Ещё ярость и фрустрация, надежда и отчаяние, Tinder и шопинг для снятия стресса. Young взрослеет, толстеет и накапливает «прочерки»: wow, this really is a very plush and perfect state of death, even boredom can get boring. Приходится стать писателем, чтобы магией слов парализовать воспоминания, заморозить мечты, закупорить любовь.
***
Переводчик Anton Hur, живущий в Южной Корее, отмечает легкость передачи стилистики и Anglo-Saxon vibe романа.
#internationalbooker2022

Питерский книжный «Все свободны» пишет, что покупатели активно интересуются способами сохранения психического здоровья — в ущерб религиоведению и эзотерике — и разобрали всего Хафнера.
***
Раймунд Претцель (1907-1999), автор «Истории одного немца. Частный человек против тысячелетнего рейха» (2020) назвал себя Себастьяном Хафнером — в честь Иоганна Себастьяна Баха и своей любимой 35-й симфонии Моцарта, Хафнеровской. Он не был коммунистом, евреем или геем, но чистокровному арийцу-интеллектуалу оказалось не по пути с Третьим рейхом. Частный человек — не прирожденный герой или мученик — противостоит государству, которое жесточайшими угрозами добивается, чтобы он отринул своё «Я» и при всем этом выказывал бы неуемный восторг и бесконечную благодарность. В 1938 Хафнер уехал в Англию, где и написал эту книгу, изменив имена и явки — в Германии оставались родители и брат. В остальном он точен до тошноты: взлёт цен на продукты, колебания курса доллара, «валютный контроль», делавший невозможными зарубежные поездки, ограничение свободы печати, самые тупые, грубые и несимпатичные ребята в политике, недостаток гражданского мужества у военных, катастрофический дефицит компетентных и порядочных профессионалов, коррупция, рост глупости и злобы, horror vacui и жажда «избавления» от этого ужаса при помощи алкоголя, суеверия или массового психоза, спортивная мания, появление «коричневого немецкого» («гарант», «родной клочок земли», «недочеловек»), непрекращающийся хоровод праздников и национальных торжеств (население приучали праздновать и «национально возрождаться», хотя бы оно и не видело для этого никаких оснований), непримиримость в политических спорах обыкновенных людей, жадно-инфантильная радость от расползания страны на карте все более жирным пятном, садистское удовольствие от страха, который она внушает, мазохистское погружение в ненависть, страдание и безграничный пессимизм, бегство в иллюзию (чаще всего превосходства), искушение самоизоляции, знобящее чувство бесприютности и нереальности происходящего.
***
Одной из форм эскапизма стала моментально разросшаяся идиллическая литература. <…> В Германии в 1934–1938 годах было написано так много воспоминаний о детстве, семейных романов, книжек с описанием природы, пейзажной лирики, нежных изящнейших вещичек, литературных игрушек, как никогда прежде. Все то, что издавалось в рейхе помимо проштемпелеванной нацистской пропагандистской литературы, относится исключительно к этой области. <…> Книжки, полные овечьих колокольцев, полевых цветов, счастья летних детских каникул, первой любви, запаха сказок, печеных яблок и рождественских елок, — литература чрезмерной назойливой задушевности и вневременности как по свисту хлынула на полки книжных магазинов в самый разгар погромов, шествий, строительства оборонных заводов и концлагерей. <…> Они при всей своей нежности, тонкости, негромкой интимности форменным образом вопили: «Разве ты не замечаешь, насколько мы все — вневременны и задушевны? Разве ты не замечаешь, что внешний мир не может нам повредить?»
***
Сколько бы эстеты ни молились неполитическим богам, это не спасло Германию от превращения в экспериментальную психопатологическую лабораторию. Если ты долго не интересуешься политикой, политика обязательно заинтересуется тобой.

Мои китайские студенты сообщают о природном катаклизме, очередной вспышке коронавируса на востоке страны (введён запрет на выход из дома) и в один голос зарекаются заводить семью и детей. Общение с ними — «глазок» в параллельную вселенную, где бушует стихия, лютует инфекция и крепчают гендерные противоречия. Поднебесный островок спокойствия…

Читать нельзя запретить: узнав, что местная школьная комиссия проголосовала за изъятие из программы графического романа Maus Арта Шпигельмана, владельцы магазина комиксов в Теннесси решили действовать самостоятельно. За 10 дней они собрали $110,000, выкупили у издателя все имевшиеся на складе экземпляры и разослали их по американским школам. Maus, взявший Пулитцера в 1992, забанили за восемь обсценных слов, в основном God damn, и изображение обнаженной по пояс самоубийцы. Разумеется, любая подобная истерия затевается во имя защиты детей. «Они растят снежинок!» — негодует Маргарет Этвуд, чей «Рассказ служанки» в декабре запретили в Техасе, как «оскорбляющую чувства верующих христиан». 74-летний Шпигельман заявил, что сегодня мы живем в «наиболее оруэлловской версии» общества, которую ему довелось застать. Культурная война полностью вышла из-под контроля. В США за три осенних месяца 2021 было запрещено >330 книг — в два раза больше, чем за весь 2020.

Книги запрещают по трём основным причинам: религия, непристойность и политический контроль. В 213 до н.э. китайский император Qin Shi Huang приказал заживо закопать 460 учёных и сжечь все книги в стране, чтобы его правление осталось в истории угодным ему образом. Его дальний преемник Си Цзиньпин запретил упоминать Винни Пуха в соцсетях, после того, как его сравнили с этим ворчливым бочонком. В V веке Папа Римский озаботился составить первый список «антихристианских» книг. «Любовник леди Чаттерлей» увидел свет в Соединённом королевстве только в 1960 — на 30 лет позже, чем во Франции и Италии.

Самыми токсичными являются запреты по политическим мотивам. В Британии цензура технически перестала существовать в 1968 после отмены должности театрального цензора. На острове нашли приют два политических беженца, продолжающих писать на родных языках. Hamid Ismailov в 1992 контрабандой вывез The Devil’s Dance, первый узбекский роман, переведённый на английский. В своей последней книге Manaschi он рассказывает о скрытой китайской колонизации части бывшего СССР: советская империя оставила непростое геополитическое наследие — спорность границ, диаспоры, этнические меньшинства, смешанное население, — и замалчивание проблем их только усугубляет. Другой диссидент Ma Jian покинул материковый Китай после публикации серии рассказов о поездках в Тибет: после 2008 его книги доступны только в Тайване.

В России к ограничениям на ЛГБТ-контент, оскорбление традиционных ценностей и критику государства в 2014 добавился запрет на нацистскую пропаганду. Расплывчатая формулировка закона подвинула опасливых книготорговцев убрать с полок даже антифашистский «Маус» — из-за свастики в оформлении обложки. Круг замкнулся: единодушие между Россией и США по данному пункту поразительно. Как говорил Оскар Уайльд: “The books that the world calls immoral are books that show the world its own shame.”

Прежде чем посыпать голову пеплом сожжённых страниц, стоит прислушаться к многоопытному Шпигельману: «окончательно решить книжный вопрос» можно только предав огню всех писателей. И читателей. Кажется, он имеет в виду не только книги.

В энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона (изд. 1891 года) есть термин «Беспамятная собака» с пояснением: «Собака жадная до азартности». Редактор первых томов энциклопедии, ректор Петербургского университета и профессор полицейского права И. Е. Андреевский был патологически жадным человеком. Без стеснения эксплуатируя сотрудников, он всякий раз «забывал» уплатить им за работу, а сумму переводил на свое имя. Когда же ему напоминали, хлопал себя по лбу и жалостливо восклицал: «Ах я, собака беспамятная». В конце концов разъяренные сотрудники втайне от своего руководителя напечатали в энциклопедии любимое его изречение, ставшее обиходным прозвищем. V for Vendetta.

То, что графический роман о Холокосте «Маус. Рассказ выжившего» Арта Шпигельмана некоторые американские школы исключают из программы, в целом, даже неплохо: его туда хотя бы включили. Из черно-белого в романе только дизайн, а проявления человеческой натуры жизненно сложны и варьируются от самопожертвования, граничащего со святостью, до пробивающих дно алчности и подлости. Детишкам любого возраста нелишне знать, что в деле выживания в условиях ограниченных ресурсов не стоит полагаться на чудо или счёт в банке — рассчитывать придётся на собственную изворотливость, владение ремеслом и знание языков. Вот ещё лайфхак — устарел, конечно, но вдруг? В царской России, где в армию уходили на 25 лет, годными к службе признавались имевшие не менее 12 зубов. Категорически не желавшие служить «лишние» зубы вырывали.
#comics

Эти удивительные китайцы: мой студент сказал, что его любимый фильм ever «Борьба за развитие нации» (китайской, разумеется). Надо бы ознакомиться…
P.S. Котик из Внутренней Монголии не в тему и в кино не снимался, но уж больно хорош. Mikko глухой от рождения, поэтому орет громче пожарной сирены, затрудняя коммуникацию на и без того затейливом Chinglish

В мемуарах Never Look an American in the Eye (2016) соотечественник Чимаманды Адичи с «американским» именем Okey Ndibe рассказывает историю своей неоднозначной любви к США, увенчавшейся получением гражданства.

Юношеское увлечение страной ковбоев началось в далеком 1973. Однако первой любовью ветреного нигерийца была Англия, а на второй позиции оказался СССР. Непонятно, чем его прельстил Союз (разве что теорией Kalu Mazi aka Карл Маркс), но Британию, «землю белых», считали аналогом рая, а ее обитателей наделяли таинственной белой магией: ведь там было сконцентрировано все самое лучшее и, главное, два престижнейших университета, где от объема знаний у студентов иногда взрывалась черепная коробка. В 1970-х в нигерийских школах ввели программу по изучению африканской литературы (раньше детишек пичкали Диккенсом, Харди и сёстрами Бронте), но она не дала защиту от темных сил «белой магии» жевательной резинки с вкладышами с голливудскими звёздами. Далекая Америка притягивала как магнит (здесь должна быть музыкальная вставка: бутусов из племени игбо тянет «нас так доооолго учили любить твои запретные плоды…»). Юным нигерийцам было до смерти скучно, хотя в то время они об этого не понимали. Им хотелось щеголять в рубашках в облипку и брюках-клёш, но взамен приходилось выслушивать родительские причитания на тему иллюзорности моды.

Когда Чинуа Ачебе пригласил Окея в Штаты поработать журналистом, семья отправила сына в дальнюю дорогу, настрого наказав не привозить белую жену и никогда не смотреть американцам в глаза: все они вооружены и пустят дерзкому пулю в лоб (в СССР ходили такие же слухи). Нет, в Америке никто не бывал, зато вестерны крутили в каждом захудалом городишке. За морем Окей впервые увидел кафельную ванную, пульт от телевизора и зиму — дома, встретив в книге слово winter, он воображал, что дует harmattan, сухой холодный ветер из Сахары. Оказалось, что liberated американки в ресторанах платят за себя (в Нигерии не дают чаевых и отчаянно торгуются), деньги, взятые в долг, нужно отдавать(?!), а полицейские обращаются к гражданским sir вместо того, чтобы пинать их, как вздумается. Окея страшно озадачило помешательство американцев на домашних животных и разочаровало телевидение. Но самую злую шутку сыграла с ним мода: местные пижоны носили зауженные брюки, рубашки свободного покроя и остроносые туфли на каблуке скучной средней высоты. Какой конфуз! Удар был нанесён по самому больному месту — эго.

В конце 1980-х в США расплодились псевдоученые-«африканисты», продвигавшие парфюмированную версию истории, где центральной парадигмой была пигментация кожи. В переполненных лекционных залах, церквях и мечетях эти демагоги выставляли белых безжалостными, алчными и завистливыми тварями, разрушившими тысячелетнее процветание Африки, населенной исключительно благородными принцами и принцессами. Справедливости ради, представления янки об Африке тоже слегка отличались от реальности: так Окей с легкостью убедил простодушного, что переплыл Атлантику на спине крокодила!
“Crocodiles? Don’t they eat you?”
“Oh no. African languages make crocodiles docile. If you speak an African language, a crocodile would give you a hug. Even kiss you, if you wanted.”
“Wow!” Увы, интернет испортил все удовольствие.

В 1960-х после обретения Нигерией независимости толмачи, посредничавшие в разборках между игбо и заносчивыми колониалистами, ценились на вес золота. Беспринципность открывала им неограниченный доступ к обладанию деньгами, скотом и женщинами. Дед Окея выучил английский одним из первых. Спустя годы его внук влюбился в простоту, демократичность и джазовый ритм американского языка. В Нигерии английский нужен не только и не столько для общения, но чтобы пустить пыль в глаза. Так нигериец сказал бы “It’s incumbent upon you” вместо “It’s your job.” Американцы же изъяли greatness из слова “great” и awe из “awesome.”

Первое время, получая на вопрос “How are you?” ответ “I’m great!”, Окей недоумевал: “Was he as great as Alexander the Great?”, а если американец классифицировал воскресную вечеринку как “awesome”, расстраивался, что пропустил такое грандиозное событие. Btw, мемуары написаны на старательном С1-С2 — иначе неудобно перед пацанами.
***
Недавно попалось на глаза Russia is a white Nigeria: военные диктаторы, нечистоплотные и недальновидные политики, выкачивание нефтяных денег из страны, коррупция, отсутствие перспектив, система здравоохранения как карикатура на саму себя. И в обеих странах голь на выдумки хитра, или, как изящно постулирует Окей, the marginalized often have a richer, more complex, and profoundly more humane imagination.
#nonfiction #memoir

The New Yorker, 1934

Вчера в Китае было что-то вроде дня мёртвых, выходной. Со слов студентов, по этому поводу они жгли a kind of banknote used to commemorate the dead. Молодежи эта суета, вроде, не особо нравится, но кто же их поймёт. Если перекодировать их картину мира на хлипкий английский, получается кривое зеркало: девочка из Внутренней Монголии говорит, что живет в прерии, а студент, оставшийся в СПб, рассказывает, что мама запрещает ему выходить из общежития — в России опасно, кругом коронавирус и вообще.