Шок новизны. Роберт Хьюз. 1980, 1991, пер.2020
Искусствовед Роберт Хьюз в школе прятал от иезуитов Аполлинера под обложкой латинской грамматики, а единственного сына назвал Дантоном в честь французского революционера Жоржа Дантона. Такой человек не мог бы написать скучную книгу. Она особенно подойдёт для тех, кто не понимает и не любит экспрессионизм, авангардизм и прочие течения ХХ века, поскольку автор тоже много чего не любит, что не мешает ему увлекательно об этом рассказывать. На перевод опуса на русский ушло сорок лет, но с учётом скорости, с которой до нас доходят мировые тренды, это даже к лучшему.
***
Маринетти в 1930 году назвал пасту анахронизмом, потому что она «тяжелая, звериная, вульгарная… вызывает скептицизм и пессимизм. Воинам не стоит есть спагетти».
***
Сюрреалисты составили карту иррационального, инстинктивного и магического мира, где страны обозначены в соответствии с интересом, который они представляют для сюрреалистов. Поэтому Англии там вовсе нет, а Ирландия, которую они считали землей мифа, кельтских корней и революции героев, занимает много места. Соединенные Штаты растворились между Мексикой и Лабрадором. Австралия еле видна, тогда как Новая Гвинея размером почти с Китай; остров Пасхи с огромными каменными головами – главной загадкой археологов Океании – опять же огромный. Африка небольшая – вероятно, потому, что африканское искусство «открыли» кубисты, а вот маски и тотемы из Океании были уже культурной колонией сюрреалистов, поэтому Меланезийский архипелаг, особенно Новая Ирландия, непропорционально раздулся. В Европе остался один Париж. Россия гигантская, а вот Испании нет вообще.
***
Пожертвования музеям стали новой формой уплаты десятины. <...> Искусство – это единственный товар, на который можно тратить бесконечное количество денег, не рискуя прослыть вульгарным или претенциозным. <...> Любой ловкий финансист немедленно превращался в Лоренцо Медичи. Голливудские продюсеры, до начала 80-х предпочитавшие заниматься своим обычным делом, то есть заполнять эфир дерьмом и блестками, теперь понаоткрывали множество частных музеев. Саблезубые риелторы, по-прежнему пребывавшие в уверенности, что Пармиджанино – это особый тип сыра, тем не менее научились выговаривать фамилию Бодрийяр и рассуждать со знанием дела о постмодернистской иронии. <...> Неземной блеск арт-рынка не может затмить невероятную горечь утраты: смерть старинной веры в то, что великое (и не такое уж великое) искусство в каком-то смысле является достоянием всего человечества.
***
Традиции не могут поддерживать себя сами: если не обучать базовым навыкам, они исчезают за одно-два поколения. Именно это произошло с американским художественным образованием – разумеется, во имя «креативности». Гораздо проще поставить проходной балл за фотографии 650 гаражей в пригородах Сан-Диего или за то, что человек на неделю заперся в шкафчике в раздевалке Калифорнийского университета с мочеприемником, назвав это испытание «телесным объектом, полученным в результате длительного заключения», чем требовать от студентов конкретные знания (это же элитизм!) и умения.
***
Сказанное Паулем Клее в 1915 году: «Чем страшнее мир, тем абстрактнее искусство» – не потеряло своей актуальности.
#nonfiction #art
Искусствовед Роберт Хьюз в школе прятал от иезуитов Аполлинера под обложкой латинской грамматики, а единственного сына назвал Дантоном в честь французского революционера Жоржа Дантона. Такой человек не мог бы написать скучную книгу. Она особенно подойдёт для тех, кто не понимает и не любит экспрессионизм, авангардизм и прочие течения ХХ века, поскольку автор тоже много чего не любит, что не мешает ему увлекательно об этом рассказывать. На перевод опуса на русский ушло сорок лет, но с учётом скорости, с которой до нас доходят мировые тренды, это даже к лучшему.
***
Маринетти в 1930 году назвал пасту анахронизмом, потому что она «тяжелая, звериная, вульгарная… вызывает скептицизм и пессимизм. Воинам не стоит есть спагетти».
***
Сюрреалисты составили карту иррационального, инстинктивного и магического мира, где страны обозначены в соответствии с интересом, который они представляют для сюрреалистов. Поэтому Англии там вовсе нет, а Ирландия, которую они считали землей мифа, кельтских корней и революции героев, занимает много места. Соединенные Штаты растворились между Мексикой и Лабрадором. Австралия еле видна, тогда как Новая Гвинея размером почти с Китай; остров Пасхи с огромными каменными головами – главной загадкой археологов Океании – опять же огромный. Африка небольшая – вероятно, потому, что африканское искусство «открыли» кубисты, а вот маски и тотемы из Океании были уже культурной колонией сюрреалистов, поэтому Меланезийский архипелаг, особенно Новая Ирландия, непропорционально раздулся. В Европе остался один Париж. Россия гигантская, а вот Испании нет вообще.
***
Пожертвования музеям стали новой формой уплаты десятины. <...> Искусство – это единственный товар, на который можно тратить бесконечное количество денег, не рискуя прослыть вульгарным или претенциозным. <...> Любой ловкий финансист немедленно превращался в Лоренцо Медичи. Голливудские продюсеры, до начала 80-х предпочитавшие заниматься своим обычным делом, то есть заполнять эфир дерьмом и блестками, теперь понаоткрывали множество частных музеев. Саблезубые риелторы, по-прежнему пребывавшие в уверенности, что Пармиджанино – это особый тип сыра, тем не менее научились выговаривать фамилию Бодрийяр и рассуждать со знанием дела о постмодернистской иронии. <...> Неземной блеск арт-рынка не может затмить невероятную горечь утраты: смерть старинной веры в то, что великое (и не такое уж великое) искусство в каком-то смысле является достоянием всего человечества.
***
Традиции не могут поддерживать себя сами: если не обучать базовым навыкам, они исчезают за одно-два поколения. Именно это произошло с американским художественным образованием – разумеется, во имя «креативности». Гораздо проще поставить проходной балл за фотографии 650 гаражей в пригородах Сан-Диего или за то, что человек на неделю заперся в шкафчике в раздевалке Калифорнийского университета с мочеприемником, назвав это испытание «телесным объектом, полученным в результате длительного заключения», чем требовать от студентов конкретные знания (это же элитизм!) и умения.
***
Сказанное Паулем Клее в 1915 году: «Чем страшнее мир, тем абстрактнее искусство» – не потеряло своей актуальности.
#nonfiction #art
The Lost Painting. The Quest for a Caravaggio Masterpiece. Jonathan Harr. 2005
Джон Рескин очернил барокко, заклеймив его жанром ‘partly despicable, partly disgusting, partly ridiculous’. Ещё в 1930-х барочные резные рамы стоили на аукционах дороже самих картин, а Караваджо до 1900 года был одним из самых малоизвестных художников в итальянском искусстве. В ХХ веке одержимости его произведениями присвоили термин Caravaggio disease, а цены на них взмыли на заоблачную высоту.
Этот нонфикшн — история одного открытия, в 1990-х взбудоражившего весь музейный мир. Заглянем в архив, до сих пор являющийся частной собственностью старинного семейства, побываем в реставрационном центре Национальной галереи Ирландии, сочувственно покиваем на итальянскую систему доктората «мафиозного типа» (у нас-то лизоблюдам не место в высшей школе, вы что, телевизор не смотрите?!), совершим променад — passeggiata — по вечно прекрасному Риму и попробуем понять, в чем очарование подлинности шедевра, если оригинал и копия неотличимы даже для экспертов.
***
На языке реставраторов расчистка небольшого фрагмента холста, чтобы проверить его реакцию, называется ‘opening a window’. Иногда холст очищают тампоном, смоченным в слюне, поскольку она содержит энзимы, эффективно удаляющие загрязнения. Итальянские реставраторы иногда для этого используют шарики из свежего хлеба. Puntinature — невидимое на расстоянии повреждение холста от времени, осыпание микроскопических частиц краски на узелках, образованных пересечением основы и утка (Караваджо мог писать на очень низкокачественных холстах и даже на простыне). Подклейка нового холста с изнанки для защиты от провисания называется relining. Pentimento — первоначальное изображение под верхним слоем краски, — часто свидетельствует о подлинности картины. А вот и саспенс: выживание холста может целиком зависеть от произвола реставратора.
#nonfiction #art
Джон Рескин очернил барокко, заклеймив его жанром ‘partly despicable, partly disgusting, partly ridiculous’. Ещё в 1930-х барочные резные рамы стоили на аукционах дороже самих картин, а Караваджо до 1900 года был одним из самых малоизвестных художников в итальянском искусстве. В ХХ веке одержимости его произведениями присвоили термин Caravaggio disease, а цены на них взмыли на заоблачную высоту.
Этот нонфикшн — история одного открытия, в 1990-х взбудоражившего весь музейный мир. Заглянем в архив, до сих пор являющийся частной собственностью старинного семейства, побываем в реставрационном центре Национальной галереи Ирландии, сочувственно покиваем на итальянскую систему доктората «мафиозного типа» (у нас-то лизоблюдам не место в высшей школе, вы что, телевизор не смотрите?!), совершим променад — passeggiata — по вечно прекрасному Риму и попробуем понять, в чем очарование подлинности шедевра, если оригинал и копия неотличимы даже для экспертов.
***
На языке реставраторов расчистка небольшого фрагмента холста, чтобы проверить его реакцию, называется ‘opening a window’. Иногда холст очищают тампоном, смоченным в слюне, поскольку она содержит энзимы, эффективно удаляющие загрязнения. Итальянские реставраторы иногда для этого используют шарики из свежего хлеба. Puntinature — невидимое на расстоянии повреждение холста от времени, осыпание микроскопических частиц краски на узелках, образованных пересечением основы и утка (Караваджо мог писать на очень низкокачественных холстах и даже на простыне). Подклейка нового холста с изнанки для защиты от провисания называется relining. Pentimento — первоначальное изображение под верхним слоем краски, — часто свидетельствует о подлинности картины. А вот и саспенс: выживание холста может целиком зависеть от произвола реставратора.
#nonfiction #art
Письма и советы женщинам и молодым девушкам. Джон Рёскин. 2020
Многомудрые викторианцы любили указывать юным глупышкам кратчайшую дорогу к идеалу angel in the house. На фоне своих современников, строчивших назидания в духе «обладательницам голубых глаз избегать томности», Рёскин выглядит неплохо, если не вспоминать его собственный катастрофический опыт семейной жизни.
***
Первая из первых обязанностей девушки заключается в том, чтоб служить примером умения красиво одеваться без всяких излишеств <...> Все же ненужное, что вы считаете своею обязанностью покупать, будто бы «для содействия промышленности», покупайте и немедленно сжигайте.
***
Пусть каждая женщина высших классов цивилизованной Европы даст себе обет при возникновении каждой войны носить траур, т. е. глухое черное платье без всяких бриллиантов, украшений, без всяких претензий на нарядность… И никакая война не продлится и недели (однако «войны справедливы и завоевания необходимы» — типичная шизофрения белого человека).
***
Муж, если может, не должен раздражать своей жены; но зачем ей раздражаться?
Многомудрые викторианцы любили указывать юным глупышкам кратчайшую дорогу к идеалу angel in the house. На фоне своих современников, строчивших назидания в духе «обладательницам голубых глаз избегать томности», Рёскин выглядит неплохо, если не вспоминать его собственный катастрофический опыт семейной жизни.
***
Первая из первых обязанностей девушки заключается в том, чтоб служить примером умения красиво одеваться без всяких излишеств <...> Все же ненужное, что вы считаете своею обязанностью покупать, будто бы «для содействия промышленности», покупайте и немедленно сжигайте.
***
Пусть каждая женщина высших классов цивилизованной Европы даст себе обет при возникновении каждой войны носить траур, т. е. глухое черное платье без всяких бриллиантов, украшений, без всяких претензий на нарядность… И никакая война не продлится и недели (однако «войны справедливы и завоевания необходимы» — типичная шизофрения белого человека).
***
Муж, если может, не должен раздражать своей жены; но зачем ей раздражаться?
Зависимость. Тове Дитлевсен. 1967, пер.2021
Тове умудрится не обратить внимания на оккупацию, скомкает ужин с Ивлином Во, сменит четырёх мужей, родит двоих детей, станет знаменитой, до умопомрачения влюбится в жидкость в шприце, пройдёт через ад, возненавидит собственное вынужденное свободомыслие, захочет быть обычной и нормальной — но при этом не станет ныть, давить на жалость и искать виноватых, хотя действительность так и будет застревать у неё «соринкой в глазу». Таких людей больше не делают. Книга имеет эффект профилактического посещения наркоклиники.
***
Возможно, я заразилась от отца отвращением к богу, королю и отечеству, но я не в состоянии ненавидеть немецких солдат, марширующих по улицам. Я слишком занята собственной жизнью, собственным зыбким будущим, чтобы быть ещё и патриоткой.
Кьелль Абелль интересуется у Ивлина Во, есть ли в Англии такие же молодые и красивые писательницы. Тот отвечает отрицательно и на мой вопрос, что привело его в Данию, говорит, что всегда отправляется путешествовать по свету, когда его дети возвращаются домой на каникулы из школы-интерната. Он их терпеть не может.
Нет слишком высокой цены тому, чтобы держаться подальше от невыносимой реальности жизни.
Тове умудрится не обратить внимания на оккупацию, скомкает ужин с Ивлином Во, сменит четырёх мужей, родит двоих детей, станет знаменитой, до умопомрачения влюбится в жидкость в шприце, пройдёт через ад, возненавидит собственное вынужденное свободомыслие, захочет быть обычной и нормальной — но при этом не станет ныть, давить на жалость и искать виноватых, хотя действительность так и будет застревать у неё «соринкой в глазу». Таких людей больше не делают. Книга имеет эффект профилактического посещения наркоклиники.
***
Возможно, я заразилась от отца отвращением к богу, королю и отечеству, но я не в состоянии ненавидеть немецких солдат, марширующих по улицам. Я слишком занята собственной жизнью, собственным зыбким будущим, чтобы быть ещё и патриоткой.
Кьелль Абелль интересуется у Ивлина Во, есть ли в Англии такие же молодые и красивые писательницы. Тот отвечает отрицательно и на мой вопрос, что привело его в Данию, говорит, что всегда отправляется путешествовать по свету, когда его дети возвращаются домой на каникулы из школы-интерната. Он их терпеть не может.
Нет слишком высокой цены тому, чтобы держаться подальше от невыносимой реальности жизни.
Monster, She Wrote. The Women Who Pioneered Horror and Speculative Fiction. Lisa Kröger. 2019
В 1980-х хоррор в США был мейнстримом (hi, Freddy Krueger!). После временного затишья Washington Post в 2018 году анонсирует возрождение жанра. Хотя постапокалиптические акценты сместились от ядерной катастрофы к вирусам и пандемиям, ожившие мертвецы, охотники на монстров и серийные убийцы и сегодня пользуются заслуженной любовью публики, а вампирские саги бесшовно сочетаются с квир-активизмом. Чтобы быть в теме, даже стойким уклонистам от жанровой литературы придётся научиться различать horror, gothic, weird (cosmic horror, penny dreadful, terror etc). Эта книга сориентирует что почитать-посмотреть и кратко расскажет о писательницах — в массе своей прелюбопытнейших персонажах per se. Ведь уже первые романистки поддерживали фемповестку, которую тогда ещё официально не изобрели. Когда брак был пострашнее книжных кошмаров, а сеансы спиритизма единственной возможностью высказаться, они открыто заявляли: ‘parental responsibilities should be equally shared’. Вот где ужас!
***
Маргарет Кавердиш написала The Description of the New World, Called the Blazing World, первый sci-fi роман с порталом в параллельную вселенную, в 1666 году — за 150 лет до Франкенштейна. Сама Mad Marge была девушкой непростой: читала Гоббса и Декарта, писала философские эссе, а в театр являлась в платье, полностью открывавшем грудь, для пущей убедительности выкрасив соски в красный цвет. Исчадие патриархата Сэмюэль Пипс считал ее mad, conceited and ridiculous. Мэри Шелли лишилась девственности на могиле своей матери, знаменитой Мэри Уолстонкрафт. Вайолет Пейджет взяла псевдоним Вернон Ли и придерживалась андрогинного стиля в одежде, бросая вызов викторианским условностям: в 1881 году Сарджент запечатлел ее на портрете à la garçonne. Дион Форчун верила в магию и оккультизм и во время WWII с компанией коллег устроила The Magical Battle of Britain, посредством групповой визуализации расставив вдоль береговой линии спиритов-хранителей для защиты Британии от германского вторжения (так или иначе, враг не прошёл).
***
Источников вдохновения хватало: в основе сюжета Beloved Тони Моррисон лежит реальная история беглой рабыни-детоубийцы. Некто Madame La-Laurie из Нового Орлеана, города вампиров, вуду и призрачных пиратов, в начале XIX века замучила до смерти множество рабов, а в 1918-19 гг там же высматривал себе жертву любитель джаза и серийный убийца по прозвищу Axman. Прототип Zombie Джойс Кэрол Оутс — действительно существовавший убийца-каннибал Jeffrey Dahmer (очень страшно, особенно для родителей подрощенных мальчиков). Дочь Энн Райс умерла от рака в пятилетнем возрасте, после чего появилась вечный ребёнок Клодия из Interview with the Vampire.
***
Спектр жанра широк до всеядности — от Handmaid’s Tale Маргарет Этвуд до The Power Наоми Олдерман. Хоррористки и Со уверенно занимают место под солнцем читательского признания: Эдит Уортон была первой женщиной, получившей в 1921 году Пулитцера по литературе за роман The Age of Innocence, и номинировалась на Нобелевскую премию в 1927, 1928 и 1930 гг. Даже сейчас, спустя восемьдесят лет после первой публикации, Rebecca Дафны дю Морье продаётся по четыре тысячи экземпляров в месяц. Томик с иллюстрациями Ровены Моррилл был найден в одном из дворцов Саддама Хуссейна.
В 1980-х хоррор в США был мейнстримом (hi, Freddy Krueger!). После временного затишья Washington Post в 2018 году анонсирует возрождение жанра. Хотя постапокалиптические акценты сместились от ядерной катастрофы к вирусам и пандемиям, ожившие мертвецы, охотники на монстров и серийные убийцы и сегодня пользуются заслуженной любовью публики, а вампирские саги бесшовно сочетаются с квир-активизмом. Чтобы быть в теме, даже стойким уклонистам от жанровой литературы придётся научиться различать horror, gothic, weird (cosmic horror, penny dreadful, terror etc). Эта книга сориентирует что почитать-посмотреть и кратко расскажет о писательницах — в массе своей прелюбопытнейших персонажах per se. Ведь уже первые романистки поддерживали фемповестку, которую тогда ещё официально не изобрели. Когда брак был пострашнее книжных кошмаров, а сеансы спиритизма единственной возможностью высказаться, они открыто заявляли: ‘parental responsibilities should be equally shared’. Вот где ужас!
***
Маргарет Кавердиш написала The Description of the New World, Called the Blazing World, первый sci-fi роман с порталом в параллельную вселенную, в 1666 году — за 150 лет до Франкенштейна. Сама Mad Marge была девушкой непростой: читала Гоббса и Декарта, писала философские эссе, а в театр являлась в платье, полностью открывавшем грудь, для пущей убедительности выкрасив соски в красный цвет. Исчадие патриархата Сэмюэль Пипс считал ее mad, conceited and ridiculous. Мэри Шелли лишилась девственности на могиле своей матери, знаменитой Мэри Уолстонкрафт. Вайолет Пейджет взяла псевдоним Вернон Ли и придерживалась андрогинного стиля в одежде, бросая вызов викторианским условностям: в 1881 году Сарджент запечатлел ее на портрете à la garçonne. Дион Форчун верила в магию и оккультизм и во время WWII с компанией коллег устроила The Magical Battle of Britain, посредством групповой визуализации расставив вдоль береговой линии спиритов-хранителей для защиты Британии от германского вторжения (так или иначе, враг не прошёл).
***
Источников вдохновения хватало: в основе сюжета Beloved Тони Моррисон лежит реальная история беглой рабыни-детоубийцы. Некто Madame La-Laurie из Нового Орлеана, города вампиров, вуду и призрачных пиратов, в начале XIX века замучила до смерти множество рабов, а в 1918-19 гг там же высматривал себе жертву любитель джаза и серийный убийца по прозвищу Axman. Прототип Zombie Джойс Кэрол Оутс — действительно существовавший убийца-каннибал Jeffrey Dahmer (очень страшно, особенно для родителей подрощенных мальчиков). Дочь Энн Райс умерла от рака в пятилетнем возрасте, после чего появилась вечный ребёнок Клодия из Interview with the Vampire.
***
Спектр жанра широк до всеядности — от Handmaid’s Tale Маргарет Этвуд до The Power Наоми Олдерман. Хоррористки и Со уверенно занимают место под солнцем читательского признания: Эдит Уортон была первой женщиной, получившей в 1921 году Пулитцера по литературе за роман The Age of Innocence, и номинировалась на Нобелевскую премию в 1927, 1928 и 1930 гг. Даже сейчас, спустя восемьдесят лет после первой публикации, Rebecca Дафны дю Морье продаётся по четыре тысячи экземпляров в месяц. Томик с иллюстрациями Ровены Моррилл был найден в одном из дворцов Саддама Хуссейна.
При дворе двух императоров (Воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II). Анна Федоровна Тютчева. 2017
Мемуары написаны на французском: славянофилка Тютчева, выросшая в Германии, до конца жизни так и не смогла достаточно хорошо овладеть русским языком. Наблюдательная и язвительная А.Ф. в 23 года стала фрейлиной цесаревны, после вступления на престол Александра II получила шифр, бриллиантовый вензель, дававшийся фрейлинам императрицы, а затем стала бонной великой княгини Марии, младшей дочери Александра II, в общей сложности прослужив при дворе 13 лет (1853–1866). Хотя цель дневников не бытописание, они дают нечастую возможность в компании умного проводника заглянуть за кулисы монархии: выпить чаю в ненавистном А.Ф. Петергофе, отметить Рождество в Зимнем, съездить в церковь, на бал или на представление обезьян в Аничков. Для человека живого критического ума, полного здорового скептицизма, придворная служба занятие смертельно скучное, зато потомкам достался отличный текст, где А.Ф. сетует на поверхностное воспитание венценосных детей, отрицает значение церкви как государственной или общественной организации и размышляет о причинах несостоятельности государей.
***
Николай I был Дон-Кихотом самодержавия, Дон-Кихотом страшным и зловредным,<...> в исходе его царствования [наблюдалось] всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества, безвыходная инертность народа в целом.
...[мы] говорили себе, что, если существующий строй несколько тягостен и удушлив дома, он по крайней мере обеспечивает за нами во внешних отношениях и по отношению к Европе престиж могущества и бесспорного политического и военного превосходства.
Интересно было бы разрешить вопрос, почему самые талантливые натуры в нашей русской жизни не дают того, что они наверное бы дали во всякой другой стране в Европе.
Замечания А.Ф. лишний раз подтверждают наблюдения социальных психологов о том, что доступны пониманию только взгляды классов, соседствующих на иерархической лестнице:
Религиозное и монархическое чувства имеют у нас слишком глубокие и слишком прочные корни, чтобы они могли быть расшатаны революционным духом. У нас могут быть дворцовые перевороты, но никогда не может быть революции против династии.
***
P.S. Капитан Николай Тютчев, прадед А.Ф., был объектом нездоровой страсти той самой маньячки Салтычихи: после его женитьбы на привлекательной блондинке, она замучила больше сотни светловолосых девушек.
Мемуары написаны на французском: славянофилка Тютчева, выросшая в Германии, до конца жизни так и не смогла достаточно хорошо овладеть русским языком. Наблюдательная и язвительная А.Ф. в 23 года стала фрейлиной цесаревны, после вступления на престол Александра II получила шифр, бриллиантовый вензель, дававшийся фрейлинам императрицы, а затем стала бонной великой княгини Марии, младшей дочери Александра II, в общей сложности прослужив при дворе 13 лет (1853–1866). Хотя цель дневников не бытописание, они дают нечастую возможность в компании умного проводника заглянуть за кулисы монархии: выпить чаю в ненавистном А.Ф. Петергофе, отметить Рождество в Зимнем, съездить в церковь, на бал или на представление обезьян в Аничков. Для человека живого критического ума, полного здорового скептицизма, придворная служба занятие смертельно скучное, зато потомкам достался отличный текст, где А.Ф. сетует на поверхностное воспитание венценосных детей, отрицает значение церкви как государственной или общественной организации и размышляет о причинах несостоятельности государей.
***
Николай I был Дон-Кихотом самодержавия, Дон-Кихотом страшным и зловредным,<...> в исходе его царствования [наблюдалось] всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества, безвыходная инертность народа в целом.
...[мы] говорили себе, что, если существующий строй несколько тягостен и удушлив дома, он по крайней мере обеспечивает за нами во внешних отношениях и по отношению к Европе престиж могущества и бесспорного политического и военного превосходства.
Интересно было бы разрешить вопрос, почему самые талантливые натуры в нашей русской жизни не дают того, что они наверное бы дали во всякой другой стране в Европе.
Замечания А.Ф. лишний раз подтверждают наблюдения социальных психологов о том, что доступны пониманию только взгляды классов, соседствующих на иерархической лестнице:
Религиозное и монархическое чувства имеют у нас слишком глубокие и слишком прочные корни, чтобы они могли быть расшатаны революционным духом. У нас могут быть дворцовые перевороты, но никогда не может быть революции против династии.
***
P.S. Капитан Николай Тютчев, прадед А.Ф., был объектом нездоровой страсти той самой маньячки Салтычихи: после его женитьбы на привлекательной блондинке, она замучила больше сотни светловолосых девушек.
Класс: путеводитель по статусной системе Америки. Пол Фассел. 2021
В США, где форма правления заточена на поддержание [иллюзии] унификации, граждане, «рождённые рабами, но рвущиеся в лорды», проводят жизнь в постоянной борьбе за индивидуальное самоуважение, основанное на социальном одобрении. Особенно сложно справляться с горечью разочарования и приступами примитивной классовой зависти, осознавая себя запертыми в ловушке классовой системы – которая, как их уже почти убедили, совершенно не важна.
***
Для невидимой верхушки, the class in hiding, ведущей генеалогию к магнатам масштаба Форда, Меллона, Рокфеллера etc, характерно заоблачное богатство и полная невосприимчивость к идеям. Высший класс — обитатели Белого дома. Высше-средний класс маркирован бесполыми купальными костюмами женщин, мужскими пиджаками с естественной линией плеч (широкие плечи являются вторичным половым признаком), кошачьими именами, вроде Спиноза, Клитемнестра или Кандид, шейными платками, многослойностью в одежде (layering) и ареалом обитания, отмеченным нулевым приростом населения, отсутствием площадок для боулинга и религиозного фундаментализма, а также качеством его лучшей газеты. Средний класс легче распознать по его нешуточной серьезности и психической уязвимости, нежели по средним доходам. Его царство — тюлевые занавески, ополаскиватели для рта и подписка на The New Yorker. Страшась потерять работу, эти люди становятся пассивными, их человеческое достоинство подавлено, они воспринимают себя лишь как винтик в составе неизмеримо большей структуры. Пророком среднего класса надо считать Джона Кальвина, а пролетариата – Карла Маркса. Низше-среднего класса больше нет – инфляция 1960-70-х разорила его и трансформировала в высше-пролетарский класс, где ещё меньше свободы и самоуважения. Они рабы денежной политики, надувательской рекламы, повальных увлечений и массовых иллюзий, массовой же культуры и потребительского барахла. Чем ниже по иерархической лесенке, тем активнее они настаивают на своем «профессионализме». Здесь царство ожирения, футболок с надписями (legible clothing), бордовых костюмов из полиэстера, сандалий с носками, заправленных под ремень пуловеров и бейсболок с сетчатыми вставками со штрипкой на затылке для подгонки: “One size для всех proles”. В самом низу социальной лестницы находятся люди, которые от тупого отчаяния спешат вступить в армию или изобретают способ угодить в какую угодно инстанцию – благотворительную или исправительную, не особенно важно.
***
Хотя существует множество индикаторов — манера вождения, наличие телевизора, отношение к спорту и организованному туризму, состояние лужайки у дома, выбор алкоголя — весьма показательны читательские вкусы, которые по-настоящему интересными становятся в среднем классе, поскольку только здесь появляются притворство, лукавство и ложные репрезентации. Высшим слоям безразлично, что вы думаете об их чтении, безразлично это и пролетариям. Средний же класс ждёт прозу, по большей части напоминающую институциональную рекламу, и становится естественной аудиторией для нечитабельных второсортных произведений таких авторов, как Джон Стейнбек и Ирвин Шоу. Идеальное чтение среднего класса – «Старик и море», Хемингуэй был просто вынужден написать эту вещь, когда Торнтон Уайлдер отошел от дел и оставил пустоту, нуждавшуюся в заполнении. Тревожность среднего класса по поводу всего «противоречивого» ведет к тому, что The New Yorker редко публикует отрицательные рецензии на книги: острая, рвущая по больному проза может оказаться слишком огорчительной для читательской аудитории.
***
Тревожность среднего класса имеет все основания быть: процесс скатывания вниз по социальной лестнице, пролетарский дрейф характерен для развитых индустриальных обществ и неизбежно сопровождает массовое производство, массовые продажи, массовые коммуникации, массовое образование; среди симптомов – списки бестселлеров. Сюда же коммерциализация книжных премий, что в интеллектуальном отношении можно сравнить с национальной катастрофой: «Масса сминает все непохожее, недюжинное, личностное и лучшее».
***
В США, где форма правления заточена на поддержание [иллюзии] унификации, граждане, «рождённые рабами, но рвущиеся в лорды», проводят жизнь в постоянной борьбе за индивидуальное самоуважение, основанное на социальном одобрении. Особенно сложно справляться с горечью разочарования и приступами примитивной классовой зависти, осознавая себя запертыми в ловушке классовой системы – которая, как их уже почти убедили, совершенно не важна.
***
Для невидимой верхушки, the class in hiding, ведущей генеалогию к магнатам масштаба Форда, Меллона, Рокфеллера etc, характерно заоблачное богатство и полная невосприимчивость к идеям. Высший класс — обитатели Белого дома. Высше-средний класс маркирован бесполыми купальными костюмами женщин, мужскими пиджаками с естественной линией плеч (широкие плечи являются вторичным половым признаком), кошачьими именами, вроде Спиноза, Клитемнестра или Кандид, шейными платками, многослойностью в одежде (layering) и ареалом обитания, отмеченным нулевым приростом населения, отсутствием площадок для боулинга и религиозного фундаментализма, а также качеством его лучшей газеты. Средний класс легче распознать по его нешуточной серьезности и психической уязвимости, нежели по средним доходам. Его царство — тюлевые занавески, ополаскиватели для рта и подписка на The New Yorker. Страшась потерять работу, эти люди становятся пассивными, их человеческое достоинство подавлено, они воспринимают себя лишь как винтик в составе неизмеримо большей структуры. Пророком среднего класса надо считать Джона Кальвина, а пролетариата – Карла Маркса. Низше-среднего класса больше нет – инфляция 1960-70-х разорила его и трансформировала в высше-пролетарский класс, где ещё меньше свободы и самоуважения. Они рабы денежной политики, надувательской рекламы, повальных увлечений и массовых иллюзий, массовой же культуры и потребительского барахла. Чем ниже по иерархической лесенке, тем активнее они настаивают на своем «профессионализме». Здесь царство ожирения, футболок с надписями (legible clothing), бордовых костюмов из полиэстера, сандалий с носками, заправленных под ремень пуловеров и бейсболок с сетчатыми вставками со штрипкой на затылке для подгонки: “One size для всех proles”. В самом низу социальной лестницы находятся люди, которые от тупого отчаяния спешат вступить в армию или изобретают способ угодить в какую угодно инстанцию – благотворительную или исправительную, не особенно важно.
***
Хотя существует множество индикаторов — манера вождения, наличие телевизора, отношение к спорту и организованному туризму, состояние лужайки у дома, выбор алкоголя — весьма показательны читательские вкусы, которые по-настоящему интересными становятся в среднем классе, поскольку только здесь появляются притворство, лукавство и ложные репрезентации. Высшим слоям безразлично, что вы думаете об их чтении, безразлично это и пролетариям. Средний же класс ждёт прозу, по большей части напоминающую институциональную рекламу, и становится естественной аудиторией для нечитабельных второсортных произведений таких авторов, как Джон Стейнбек и Ирвин Шоу. Идеальное чтение среднего класса – «Старик и море», Хемингуэй был просто вынужден написать эту вещь, когда Торнтон Уайлдер отошел от дел и оставил пустоту, нуждавшуюся в заполнении. Тревожность среднего класса по поводу всего «противоречивого» ведет к тому, что The New Yorker редко публикует отрицательные рецензии на книги: острая, рвущая по больному проза может оказаться слишком огорчительной для читательской аудитории.
***
Тревожность среднего класса имеет все основания быть: процесс скатывания вниз по социальной лестнице, пролетарский дрейф характерен для развитых индустриальных обществ и неизбежно сопровождает массовое производство, массовые продажи, массовые коммуникации, массовое образование; среди симптомов – списки бестселлеров. Сюда же коммерциализация книжных премий, что в интеллектуальном отношении можно сравнить с национальной катастрофой: «Масса сминает все непохожее, недюжинное, личностное и лучшее».
***
Демократия от всех своих граждан требует начинать гонку в одной точке. Эгалитаризм же настойчиво требует, чтобы все они финишировали в одной точке. Для тех же, кому жмёт смирительная рубашка системы, автор предлагает вариант, который называет люди «Икс», self-cultivated, classless class — разновидностью безденежной аристократии. Если представитель среднего класса – always somebody’s man, то наиболее явной характеристикой человека «Икс» является свобода от supervision. Независимо от того, какой работой они занимаются, люди «Икс» много читают, и чтение представляется им естественной частью существования – столь же необходимой, как получение нового «опыта», а зачастую и более интересной. При этом они никогда не вступают в книжные клубы, а книги выбирают исключительно самостоятельно. Читатель «Икс» читает все подряд, его любопытство не знает границ. При случае он прочитает даже бестселлеры, но главным образом, чтобы убедиться: степень шаблонности предлагаемого ими содержания остается, как всегда, высока. Люди «Икс» – «вербалисты» – для них важно слово. Им легко даются языки. Они никогда не ходят в церковь, и среди их знакомых тоже нет regular church-goers: сама идея поразила бы их своей чрезвычайной неловкостью.
***
In a nutshell, то, что мило сердцу среднего класса, должно быть по возможности бесполезно, архаично, неоправданно дорого, сделано из натуральных материалов и содержать минимум сахара. В конце книги есть калькулятор баллов: можно сконструировать параллели и примерить на соседей (мои — ходячая иллюстрация классовой паники), только стоит учесть, что в России ухоженной (или вообще никакой) подъездной дорожки может не быть у целого селения, да и в целом жить здесь бессмысленно и опасно. Пять очков Гриффиндору.
***
In a nutshell, то, что мило сердцу среднего класса, должно быть по возможности бесполезно, архаично, неоправданно дорого, сделано из натуральных материалов и содержать минимум сахара. В конце книги есть калькулятор баллов: можно сконструировать параллели и примерить на соседей (мои — ходячая иллюстрация классовой паники), только стоит учесть, что в России ухоженной (или вообще никакой) подъездной дорожки может не быть у целого селения, да и в целом жить здесь бессмысленно и опасно. Пять очков Гриффиндору.
Престиж американских колледжей и университетов столь велик, что от них отскакивает всякая критика, – так сложилось, начиная с 1940-х годов, когда университетское образование, благодаря закону о реабилитации ветеранов войны (G.I. Bill, «солдатский билль о правах» 1944 года), начали продавать обывателю как самую высокоморальную часть послевоенной системы социальной поддержки. Доля молодежи, на самом деле идущей в колледж, всегда останется на уровне примерно 13%, остальные же 30%, попавшие в ловушку гонки за респектабельностью и статусом, посещают некие заведения, переименованные в университеты в результате словесной инфляции.
Характерная для принца Филиппа фраза: «Когда мужчина открывает дверь автомобиля для своей жены, то у него либо новый автомобиль, либо новая жена».
***
Во время экономического спада в начале 1980-х позиция Филиппа была проста: «Раньше каждый говорил, что ему надо больше отдыхать. Теперь все жалуются, что у них нет работы. Люди, похоже, сами не знают, чего хотят».
RIP
***
Во время экономического спада в начале 1980-х позиция Филиппа была проста: «Раньше каждый говорил, что ему надо больше отдыхать. Теперь все жалуются, что у них нет работы. Люди, похоже, сами не знают, чего хотят».
RIP
Костюм в русской художественной культуре. Раиса Кирсанова, 1995
В «Старой книге» улыбнулась удача в виде сокровища, где с примерами из текстов русской и советской классики показано, как реалии быта трансформируются в выразительную художественную деталь — с разоблачениями: вроде того, что сарафан изначально считался мужской одеждой, источником вдохновения для создания женских сапог «царевич» послужила картина Репина, и ещё масса душераздирающих подробностей.
***
К следствию по делу декабристов привлекался Грибоедов, которому, в частности, был задан вопрос для определения степени бунтарства: «В каком смысле и с какой целью вы, между прочим, в беседах с Бестужевым, неравнодушно желали русского платья и свободы книгопечатания?»
Один из знакомцев А.С. Пушкина рассказывал, что поэт «носил на левой руке, между плечом и локтем, золотой браслет с зелёной яшмой с турецкой надписью».
В «Старой книге» улыбнулась удача в виде сокровища, где с примерами из текстов русской и советской классики показано, как реалии быта трансформируются в выразительную художественную деталь — с разоблачениями: вроде того, что сарафан изначально считался мужской одеждой, источником вдохновения для создания женских сапог «царевич» послужила картина Репина, и ещё масса душераздирающих подробностей.
***
К следствию по делу декабристов привлекался Грибоедов, которому, в частности, был задан вопрос для определения степени бунтарства: «В каком смысле и с какой целью вы, между прочим, в беседах с Бестужевым, неравнодушно желали русского платья и свободы книгопечатания?»
Один из знакомцев А.С. Пушкина рассказывал, что поэт «носил на левой руке, между плечом и локтем, золотой браслет с зелёной яшмой с турецкой надписью».
Вивьен Вествуд. Иэн Келли, 2015
Историк моды Джон Фэрчайлд составил список из шести знаковых модельеров конца ХХ века: Ив Сен-Лоран, Джорджо Армани, Эмануэль Унгаро, Карл Лагерфельд, Кристиан Лакруа и Вивьен Вествуд. Вествуд (1941-2022), единственная женщина в списке, прошла путь от учительницы начальной школы до панк-модельера, Дамы ордена Британской империи и одной из самых знаменитых англичанок на планете. Вивьен была соавтором некоторых песен The Sex Pistols, придумала знак анархии букву «А», унисекс и туфли на платформе, первая вывела на подиум кроссовки и образ бродяги в рваной одежде. Ее коллекция Harris Tweed получила название в честь производимой на Гебридских островах ткани, что в итоге способствовало возрождению умирающей отрасли и стало одной из причин, почему Вивьен наградили королевской медалью «За вклад в развитие экспорта». Имя Вивьен – или «Вдовствующая императрица Запада», – одно из самых узнаваемых в Китае западных имен. В Японии торговая марка Vivienne Westwood входит в десятку самых известных марок в мире наряду с «Кока-колой» и «Диснеем». В 2001 году музей Виктории и Альберта приобрёл на аукционе Christie’s собрание вещей за £100 000, причем почти половину этой суммы собрали благодаря помощи Фонда национальных собраний произведений искусства. Такой чести при жизни не был прежде удостоен ни один из модельеров «Пожалуй, Вествуд – величайший английский модельер этого века, – вынуждены были написать в Vogue о женщине, которую прогнали из офиса Грейс Коддингтон, – она самостоятельно оживила английские традиции кроя и создала шикарную вечернюю одежду».
Достижения впечатляют, хотя, казалось бы, ничто не предвещало: в детстве Вивьен запрещали читать (детям нужен только свежий воздух и фрукты), до 17 лет она даже не подозревала о существовании художественных галерей, а «творческим натурам» из ее среды была одна дорога — в парикмахеры. Ей пришлось выживать на пособие с двумя маленькими детьми на руках и выдержать токсичные лично-профессиональные отношения с психологическим садистом Малькольмом Маклареном (как раз его-то еврейская бабушка заставляла читать «Джейн Эйр» и большой словарь и звала в гости Агату Кристи, приятельницу семьи). Феминистки ей до сих пор глаза колют за Макларена, но если он был «Дягилевым от панка», то Вивьен была его Нижинским и первым человеком в Англии, который облачился в полный «костюм» панка. Их сын получил имя Джозеф Фердинанд в честь картины Веласкеса «Портрет Фердинандо де Вальдес-и-Льяноса», висящей в Национальной галерее (Джо Корр сам достиг невероятного успеха в мире моды, создав марку эксклюзивного нижнего белья Agent Provocateur — ее название было одним из любимых выражений его непутёвого отца). Все начиналось в эпоху рок-н-ролла, тедди-боев, самодельных ожерелий из дынных семечек, эпатажные девушки ходили по Лондону с чайниками вместо сумок, замшевые туфли — символ нонконформизма, — сменились остроносыми ботинками, а юбки-карандаш вызывали волнение и трепет. Продавщице из магазина Вивьен SEX «Британские железные дороги» предоставляли собственный вагон первого класса, чтобы не смущать других пассажиров и предотвратить драки (в СССР применили бы «право на принудительное лечение»).
В начале ХХI века священная война за моду и культуру пошла на спад, ее сменил гуманитарный и экологический активизм. Вивьен защищает Джулиана Ассанжа, борется за права заключенных, гражданские свободы, этичное обращение с животными и экологическую справедливость. На почве активизма Вивьен хорошо знакома с принцем Чарльзом, а ведь когда-то она заявилась на приём к его матушке в пышной юбке без нижнего белья, что изрядно повеселило королеву. При этом бунтарка Вивьен убеждена, что лучшие вещи должны создаваться и обсуждаться образованной элитой на основании знаний о достижениях прошлого. Плоды их трудов должны быть доступны каждому, но не все сумеют их оценить. И это после панка и футболок с надписью Destroy!
#nonfiction #fashion
Историк моды Джон Фэрчайлд составил список из шести знаковых модельеров конца ХХ века: Ив Сен-Лоран, Джорджо Армани, Эмануэль Унгаро, Карл Лагерфельд, Кристиан Лакруа и Вивьен Вествуд. Вествуд (1941-2022), единственная женщина в списке, прошла путь от учительницы начальной школы до панк-модельера, Дамы ордена Британской империи и одной из самых знаменитых англичанок на планете. Вивьен была соавтором некоторых песен The Sex Pistols, придумала знак анархии букву «А», унисекс и туфли на платформе, первая вывела на подиум кроссовки и образ бродяги в рваной одежде. Ее коллекция Harris Tweed получила название в честь производимой на Гебридских островах ткани, что в итоге способствовало возрождению умирающей отрасли и стало одной из причин, почему Вивьен наградили королевской медалью «За вклад в развитие экспорта». Имя Вивьен – или «Вдовствующая императрица Запада», – одно из самых узнаваемых в Китае западных имен. В Японии торговая марка Vivienne Westwood входит в десятку самых известных марок в мире наряду с «Кока-колой» и «Диснеем». В 2001 году музей Виктории и Альберта приобрёл на аукционе Christie’s собрание вещей за £100 000, причем почти половину этой суммы собрали благодаря помощи Фонда национальных собраний произведений искусства. Такой чести при жизни не был прежде удостоен ни один из модельеров «Пожалуй, Вествуд – величайший английский модельер этого века, – вынуждены были написать в Vogue о женщине, которую прогнали из офиса Грейс Коддингтон, – она самостоятельно оживила английские традиции кроя и создала шикарную вечернюю одежду».
Достижения впечатляют, хотя, казалось бы, ничто не предвещало: в детстве Вивьен запрещали читать (детям нужен только свежий воздух и фрукты), до 17 лет она даже не подозревала о существовании художественных галерей, а «творческим натурам» из ее среды была одна дорога — в парикмахеры. Ей пришлось выживать на пособие с двумя маленькими детьми на руках и выдержать токсичные лично-профессиональные отношения с психологическим садистом Малькольмом Маклареном (как раз его-то еврейская бабушка заставляла читать «Джейн Эйр» и большой словарь и звала в гости Агату Кристи, приятельницу семьи). Феминистки ей до сих пор глаза колют за Макларена, но если он был «Дягилевым от панка», то Вивьен была его Нижинским и первым человеком в Англии, который облачился в полный «костюм» панка. Их сын получил имя Джозеф Фердинанд в честь картины Веласкеса «Портрет Фердинандо де Вальдес-и-Льяноса», висящей в Национальной галерее (Джо Корр сам достиг невероятного успеха в мире моды, создав марку эксклюзивного нижнего белья Agent Provocateur — ее название было одним из любимых выражений его непутёвого отца). Все начиналось в эпоху рок-н-ролла, тедди-боев, самодельных ожерелий из дынных семечек, эпатажные девушки ходили по Лондону с чайниками вместо сумок, замшевые туфли — символ нонконформизма, — сменились остроносыми ботинками, а юбки-карандаш вызывали волнение и трепет. Продавщице из магазина Вивьен SEX «Британские железные дороги» предоставляли собственный вагон первого класса, чтобы не смущать других пассажиров и предотвратить драки (в СССР применили бы «право на принудительное лечение»).
В начале ХХI века священная война за моду и культуру пошла на спад, ее сменил гуманитарный и экологический активизм. Вивьен защищает Джулиана Ассанжа, борется за права заключенных, гражданские свободы, этичное обращение с животными и экологическую справедливость. На почве активизма Вивьен хорошо знакома с принцем Чарльзом, а ведь когда-то она заявилась на приём к его матушке в пышной юбке без нижнего белья, что изрядно повеселило королеву. При этом бунтарка Вивьен убеждена, что лучшие вещи должны создаваться и обсуждаться образованной элитой на основании знаний о достижениях прошлого. Плоды их трудов должны быть доступны каждому, но не все сумеют их оценить. И это после панка и футболок с надписью Destroy!
#nonfiction #fashion