Мы так говорим. Обидные слова и как их избежать. Мария Бобылёва. 2021
На соседнем перекрёстке установлена тумба с социальной рекламой: «Поделиться можно не только картинкой! Пройдите тест на ВИЧ». Мой спутник, воспитанный на мультфильме про крошку-енота, мрачно заметил, что «поделиться» лучше бы улыбкою своей... Итак, ванильно или корректно?
***
В наши дни в определённой модели мира языку приписывается магическая сила, слова сами по себе порождают социальное зло, а значит те, кто их произносит, подлежат репрессиям и остракизму, и речь нужно обставлять бесчисленными табу и предписаниями. Это одна из составляющих «новой этики», которая тесно связана с понятием границ человека (физических и эмоциональных), культурой согласия и cancel culture, где нет места презумпции невиновности: жертва всегда права. Обида из пассивной и стыдной эмоции угнетенного превратилась в активную и агрессивную силу мстящего. Новая этика – это не реальность фактов и доказательств, а реальность чувств и травмы, где реакция на отклоняющиеся мнения – не рациональное возражение, а возмущение. Апеллируя к таким концептам как неравное положение, маргинальность, травма, возможно рассматривать любой конфликт как вопрос угнетения. Вероятно, в будущем накал страстей снизится, как проходит пассионарность ранних религий.
***
Расширим сознание/вокабуляр в семантически скользких полях: вместо fat рекомендуется употреблять horizontally gifted, вместо lazy - motivationally challenged, вместо unpunctual - chronologically challenged etc. А это просто находка: oldster - калька с английского, созвучная «хипстеру». Будут нам deadnaming, misgendering, reclaiming, alphabetism, beardism, diseasism, faceism, genderism (не путать с сексизмом), gender incongruence и PC spelling: womxn («уименкс», замена буквы «е» на «х» не только должна исключить мужской дух из понятия, но и включить туда всех трансгендерных женщин и небинарных персон).
***
Квиз не для персон с интеллектуальной недостаточностью: переведите на неполиткорректный название романа ‘The Mail Currier Always Rings Twice’.
На соседнем перекрёстке установлена тумба с социальной рекламой: «Поделиться можно не только картинкой! Пройдите тест на ВИЧ». Мой спутник, воспитанный на мультфильме про крошку-енота, мрачно заметил, что «поделиться» лучше бы улыбкою своей... Итак, ванильно или корректно?
***
В наши дни в определённой модели мира языку приписывается магическая сила, слова сами по себе порождают социальное зло, а значит те, кто их произносит, подлежат репрессиям и остракизму, и речь нужно обставлять бесчисленными табу и предписаниями. Это одна из составляющих «новой этики», которая тесно связана с понятием границ человека (физических и эмоциональных), культурой согласия и cancel culture, где нет места презумпции невиновности: жертва всегда права. Обида из пассивной и стыдной эмоции угнетенного превратилась в активную и агрессивную силу мстящего. Новая этика – это не реальность фактов и доказательств, а реальность чувств и травмы, где реакция на отклоняющиеся мнения – не рациональное возражение, а возмущение. Апеллируя к таким концептам как неравное положение, маргинальность, травма, возможно рассматривать любой конфликт как вопрос угнетения. Вероятно, в будущем накал страстей снизится, как проходит пассионарность ранних религий.
***
Расширим сознание/вокабуляр в семантически скользких полях: вместо fat рекомендуется употреблять horizontally gifted, вместо lazy - motivationally challenged, вместо unpunctual - chronologically challenged etc. А это просто находка: oldster - калька с английского, созвучная «хипстеру». Будут нам deadnaming, misgendering, reclaiming, alphabetism, beardism, diseasism, faceism, genderism (не путать с сексизмом), gender incongruence и PC spelling: womxn («уименкс», замена буквы «е» на «х» не только должна исключить мужской дух из понятия, но и включить туда всех трансгендерных женщин и небинарных персон).
***
Квиз не для персон с интеллектуальной недостаточностью: переведите на неполиткорректный название романа ‘The Mail Currier Always Rings Twice’.
Consent. Vanessa Springora. 2020, пер. на англ. 2021
A gut-punch of a memoir with prose that cuts like a knife, так отозвалась Кейт Элизабет Расселл, автор романа My Dark Vanessa, который сейчас обсуждают везде, благо переведен на русский. Обе книги посвящены болезненной и важной теме и опубликованы почти одновременно. Их сложно не сравнивать, и по субъективной оценке прочитанная первой My Dark Vanessa проигрывает. Спрингора говорит о 3D-насилии — психическом, сексуальном и литературном — и идёт в своей откровенности до конца, в то время как Расселл представляет редуцированную версию, «тень на стене пещеры».
***
V., сама Ванесса Спрингора, родилась в 1972 году. Ее матери было 20. Спустя шесть турбулентных лет после рождения V. родители развелись и отец вычеркнул дочь из своей жизни. A father, conspicuous only by his absence, who left an unfathomable void in my life. A pronounced taste for reading. A certain sexual precocity. And, most of all, an enormous need to be seen.
Достаточно ли этих условий для дальнейшего развития событий? Не совсем. У большинства читателей My Dark Vanessa первым делом возник вопрос: где были мать и общество?! Отвечать на это приходится Спрингора. Мать V. с самого начала была в курсе отношений дочери, советовалась с друзьями и не имела возражений, более того, была против решения V. разорвать эту связь. Она до сих пор придерживается взглядов на сексуальную свободу в духе слогана 1968 года Interdit d’interdire. “It’s forbidden to forbid” remained, it seemed, her mantra. It’s not easy to escape the zeitgeist. <...> It would also have helped if the cultural context and the times had been less liberal.
Это было закономерной реакцией на ханжеские нравы предыдущей эпохи, просто маятник качнулся слишком далеко. В ту эпоху сексуальное раскрепощение граничило с оправданием педофилии: в 1977 году в газете Le Monde вышло открытое письмо Мацнева, растлителя V., в котором он поддерживает мужчин, осуждённых за сексуальные отношения с детьми 12 и 13 лет. Под этим письмом подписались среди прочих Луи Арагон, Ролан Барт, Симона де Бовуар, Жан-Поль Сартр.
***
G., французский писатель Габриэль Мацнев, родился в 1936 г. в Париже в семье российских эмигрантов первой волны. Ребёнком он пережил оккупацию и развод родителей. На вопрос V. о том, кто был его «инициатором», G. отвечает ‘a man, a friend of the family’ — ему самому было 13 лет (неудобный момент, превращающий злодея в жертву). После войны G. закончил Сорбонну (философия) и Институт восточных языков (русский язык и литература). Голубоглазый красавец-дворянин с внешностью буддистского монаха, он с детства вращался в богемной интеллектуальной среде, был знаком с Франсуа Миттераном, Жан-Мари Ле Пеном, Ив Сен-Лораном. G. никогда не делал тайны из своих отношений с подростками, которые описал в многочисленных дневниках и эссе, например, The Under 16s, вышедшем в 1974 г. в издательстве Julliard (по иронии судьбы его ныне возглавляет Спрингора). Мало того, он завёл сайт с фотографиями, зарегистрированный на чужое имя за пределами Франции, и даже, предположительно, сам(!) отправлял анонимки в полицию, желая добавить ореол мученичества своему образу, но никто не увидел в этом ничего предосудительного. В 2013 году Мацнев получил престижную литературную премию Renaudo. Ассоциация в защиту детей La Mouette опубликовала петицию за то, чтобы отозвать премию, но это ни к чему не привело. Отсюда вопрос: насколько жизнь подражает литературе и позволено ли представителю элиты больше, чем другим? (btw, в данном вопросе мораль строителя коммунизма не слишком отличалась от гнилой буржуазной: Стаханов женился на 14-летней, которой в документах приписали два года — так сказать, поощрили ударника труда).
Since childhood, books had been my siblings, my companions, my tutors, my friends. With my blind veneration of the “Writer” with a capital “W,” it was almost inevitable that I would conflate the man with his status as an artist.
***
A gut-punch of a memoir with prose that cuts like a knife, так отозвалась Кейт Элизабет Расселл, автор романа My Dark Vanessa, который сейчас обсуждают везде, благо переведен на русский. Обе книги посвящены болезненной и важной теме и опубликованы почти одновременно. Их сложно не сравнивать, и по субъективной оценке прочитанная первой My Dark Vanessa проигрывает. Спрингора говорит о 3D-насилии — психическом, сексуальном и литературном — и идёт в своей откровенности до конца, в то время как Расселл представляет редуцированную версию, «тень на стене пещеры».
***
V., сама Ванесса Спрингора, родилась в 1972 году. Ее матери было 20. Спустя шесть турбулентных лет после рождения V. родители развелись и отец вычеркнул дочь из своей жизни. A father, conspicuous only by his absence, who left an unfathomable void in my life. A pronounced taste for reading. A certain sexual precocity. And, most of all, an enormous need to be seen.
Достаточно ли этих условий для дальнейшего развития событий? Не совсем. У большинства читателей My Dark Vanessa первым делом возник вопрос: где были мать и общество?! Отвечать на это приходится Спрингора. Мать V. с самого начала была в курсе отношений дочери, советовалась с друзьями и не имела возражений, более того, была против решения V. разорвать эту связь. Она до сих пор придерживается взглядов на сексуальную свободу в духе слогана 1968 года Interdit d’interdire. “It’s forbidden to forbid” remained, it seemed, her mantra. It’s not easy to escape the zeitgeist. <...> It would also have helped if the cultural context and the times had been less liberal.
Это было закономерной реакцией на ханжеские нравы предыдущей эпохи, просто маятник качнулся слишком далеко. В ту эпоху сексуальное раскрепощение граничило с оправданием педофилии: в 1977 году в газете Le Monde вышло открытое письмо Мацнева, растлителя V., в котором он поддерживает мужчин, осуждённых за сексуальные отношения с детьми 12 и 13 лет. Под этим письмом подписались среди прочих Луи Арагон, Ролан Барт, Симона де Бовуар, Жан-Поль Сартр.
***
G., французский писатель Габриэль Мацнев, родился в 1936 г. в Париже в семье российских эмигрантов первой волны. Ребёнком он пережил оккупацию и развод родителей. На вопрос V. о том, кто был его «инициатором», G. отвечает ‘a man, a friend of the family’ — ему самому было 13 лет (неудобный момент, превращающий злодея в жертву). После войны G. закончил Сорбонну (философия) и Институт восточных языков (русский язык и литература). Голубоглазый красавец-дворянин с внешностью буддистского монаха, он с детства вращался в богемной интеллектуальной среде, был знаком с Франсуа Миттераном, Жан-Мари Ле Пеном, Ив Сен-Лораном. G. никогда не делал тайны из своих отношений с подростками, которые описал в многочисленных дневниках и эссе, например, The Under 16s, вышедшем в 1974 г. в издательстве Julliard (по иронии судьбы его ныне возглавляет Спрингора). Мало того, он завёл сайт с фотографиями, зарегистрированный на чужое имя за пределами Франции, и даже, предположительно, сам(!) отправлял анонимки в полицию, желая добавить ореол мученичества своему образу, но никто не увидел в этом ничего предосудительного. В 2013 году Мацнев получил престижную литературную премию Renaudo. Ассоциация в защиту детей La Mouette опубликовала петицию за то, чтобы отозвать премию, но это ни к чему не привело. Отсюда вопрос: насколько жизнь подражает литературе и позволено ли представителю элиты больше, чем другим? (btw, в данном вопросе мораль строителя коммунизма не слишком отличалась от гнилой буржуазной: Стаханов женился на 14-летней, которой в документах приписали два года — так сказать, поощрили ударника труда).
Since childhood, books had been my siblings, my companions, my tutors, my friends. With my blind veneration of the “Writer” with a capital “W,” it was almost inevitable that I would conflate the man with his status as an artist.
***
Манцев всегда подчеркивал, что является православным верующим и не принимает «идиотский моральный порядок, пришедший из американских пуританских сект»: «Православная и католическая церковь прощают грешников, протестанты в гораздо большей степени морализаторы, тогда как мораль не имеет ничего общего с христианством», что идеально вписывается в концепцию, допускающую секс с 11-летними филиппинскими мальчиками. Идея психологического насилия относительно нова: I still believed that violence was only ever physical. Поначалу V. ощущала себя богиней, избранной, не веря, что сумела привлечь внимание такого человека, и даже рассматривала ВИЧ как привилегию умереть во имя любви. Стокгольмский синдром тоже никто не отменял.
***
Способность жертвы справиться с последствиями насилия не является смягчающим обстоятельством. Тем не менее, Расселл дожимает читателя образом никчёмной и малосимпатичной взрослой Ванессы, видимо, чтобы подчеркнуть тяжесть травмы. V. после разрыва с G. прошла через все круги ада: депрессия, наркозависимость, инсомния, анорексия, проблемы с доверием (no one wants a broken toy), но сумела выкарабкаться: Сорбонна, карьера, счастливый брак и сын-подросток. Сила и убежденность в своей правоте нужны не только чтобы выстоять и озвучить кошмары прошлого, но также чтобы продолжать упорствовать в злодействе, а не сигануть с моста, трусливо поджав хвост. Медийный шум необходим, чтобы привлечь внимание к проблеме и вызвать активный резонанс. Французская пресса называет нынешний скандал столкновением двух эпох. Не в силах изменить прошлое, надо сделать все возможное, чтобы обезопасить будущее. И лёд тронулся: нижняя палата парламента Франции единогласно поддержала законопроект о защите детей от сексуального насилия, установив «возраст несогласия» — 15 лет. Наказание— до 20 лет лишения свободы. Законопроект передан на рассмотрение в Сенат.
***
Способность жертвы справиться с последствиями насилия не является смягчающим обстоятельством. Тем не менее, Расселл дожимает читателя образом никчёмной и малосимпатичной взрослой Ванессы, видимо, чтобы подчеркнуть тяжесть травмы. V. после разрыва с G. прошла через все круги ада: депрессия, наркозависимость, инсомния, анорексия, проблемы с доверием (no one wants a broken toy), но сумела выкарабкаться: Сорбонна, карьера, счастливый брак и сын-подросток. Сила и убежденность в своей правоте нужны не только чтобы выстоять и озвучить кошмары прошлого, но также чтобы продолжать упорствовать в злодействе, а не сигануть с моста, трусливо поджав хвост. Медийный шум необходим, чтобы привлечь внимание к проблеме и вызвать активный резонанс. Французская пресса называет нынешний скандал столкновением двух эпох. Не в силах изменить прошлое, надо сделать все возможное, чтобы обезопасить будущее. И лёд тронулся: нижняя палата парламента Франции единогласно поддержала законопроект о защите детей от сексуального насилия, установив «возраст несогласия» — 15 лет. Наказание— до 20 лет лишения свободы. Законопроект передан на рассмотрение в Сенат.
Battle of Brothers. William, Harry and the Inside Story of a Family in Tumult. Robert Lacey, 2020
Британский историк Роберт Лейси, консультант сериала The Crown, пишет о Елизавете II почти сорок лет и немного разбирается в закулисье The Firm. Интересно будет и тем, кто давно следит за перипетиями судьбы Виндзоров, и тем, кто про них впервые слышит (интересно, есть такие?), потому как изложение ведётся с массой любопытнейших подробностей (заодно в нюансы придворного церемониала вникнем). В эпицентре лежат непростые отношения принцев Уильяма и Гарри — an Heir and a Spare.
***
Never complain, never explain! — такова жизненная философия королевской семьи. Согласно одной парадоксальной теории, современную демократию укрепляют элитистские традиции древней монархии, строго соблюдаемые веками.
В стародавние времена перед тем, как высокопоставленное лицо удалялось почивать, горничная согревала простыни, энергично проглаживая их с помощью warming pan, большого плоского медного контейнера с длинной деревянной ручкой, в котором лежали раскалённые угли. Или новорождённый младенец. По слухам, такое дельце провернули в 1688 году, чтобы подменить здоровеньким мальчиком нежизнеспособного младенца, рождённого женой ненавистного британцам Карла II. До этого момента протестанты ещё как-то терпели короля-католика в надежде на скорую передачу престола Вильгельму Оранскому, но с появлением нового warming pan baby Стюарта терпение нации лопнуло, и дело кончилось «Славной революцией», передавшей власть в руки Парламента. Новые революции нужны монархам меньше всего, поэтому наследников стали предъявлять сразу после рождения. Гарри стал играть по своим правилам — и понеслось.
Виндзоры ежегодно обходятся британцам в £67 миллионов налоговых отчислений, что делает королевскую семью одновременно «слугами народа» и его игрушкой. Money, power and survival — главные задачи монархии и их решение важнее сиюминутных противоречий, хотя в информационную эпоху «держать лицо» становится все сложнее.
***
А нам, как всегда, подавайте «русский след». Для свадебной церемонии Меган вначале выбрала из сокровищницы Короны — самой роскошной частной ювелирной коллекции в мире — изумрудная тиара, «поступившая из России». Это кодовая фраза, указывающая на то, что украшение попало к Виндзорам после Октябрьской революции по undefined, чтобы не сказать сомнительным, каналам. Королева отказала.
***
Парочка русских пранкстеров Вован и Лексус здорово поглумились над Гарри, притворившись Гретой Тунберг и ее отцом Сванте. Они предложили принцу поучаствовать в судьбе пингвинов, застрявших на белорусской таможне, и помочь добыть катамаран, чтобы переправить несчастных птичек на их «историческую родину» — Северный полюс. Не почуяв подвоха, Гарри с готовностью заявил, что у него есть человек, который как раз работает по Северному полюсу. Nobody ever imagined that he was a Brain of Britain.
Weird but true: перед тем, как семья отца Меган англизировала свою германскую фамилию, она звучала как Merckel.
#nonfiction #royals
Британский историк Роберт Лейси, консультант сериала The Crown, пишет о Елизавете II почти сорок лет и немного разбирается в закулисье The Firm. Интересно будет и тем, кто давно следит за перипетиями судьбы Виндзоров, и тем, кто про них впервые слышит (интересно, есть такие?), потому как изложение ведётся с массой любопытнейших подробностей (заодно в нюансы придворного церемониала вникнем). В эпицентре лежат непростые отношения принцев Уильяма и Гарри — an Heir and a Spare.
***
Never complain, never explain! — такова жизненная философия королевской семьи. Согласно одной парадоксальной теории, современную демократию укрепляют элитистские традиции древней монархии, строго соблюдаемые веками.
В стародавние времена перед тем, как высокопоставленное лицо удалялось почивать, горничная согревала простыни, энергично проглаживая их с помощью warming pan, большого плоского медного контейнера с длинной деревянной ручкой, в котором лежали раскалённые угли. Или новорождённый младенец. По слухам, такое дельце провернули в 1688 году, чтобы подменить здоровеньким мальчиком нежизнеспособного младенца, рождённого женой ненавистного британцам Карла II. До этого момента протестанты ещё как-то терпели короля-католика в надежде на скорую передачу престола Вильгельму Оранскому, но с появлением нового warming pan baby Стюарта терпение нации лопнуло, и дело кончилось «Славной революцией», передавшей власть в руки Парламента. Новые революции нужны монархам меньше всего, поэтому наследников стали предъявлять сразу после рождения. Гарри стал играть по своим правилам — и понеслось.
Виндзоры ежегодно обходятся британцам в £67 миллионов налоговых отчислений, что делает королевскую семью одновременно «слугами народа» и его игрушкой. Money, power and survival — главные задачи монархии и их решение важнее сиюминутных противоречий, хотя в информационную эпоху «держать лицо» становится все сложнее.
***
А нам, как всегда, подавайте «русский след». Для свадебной церемонии Меган вначале выбрала из сокровищницы Короны — самой роскошной частной ювелирной коллекции в мире — изумрудная тиара, «поступившая из России». Это кодовая фраза, указывающая на то, что украшение попало к Виндзорам после Октябрьской революции по undefined, чтобы не сказать сомнительным, каналам. Королева отказала.
***
Парочка русских пранкстеров Вован и Лексус здорово поглумились над Гарри, притворившись Гретой Тунберг и ее отцом Сванте. Они предложили принцу поучаствовать в судьбе пингвинов, застрявших на белорусской таможне, и помочь добыть катамаран, чтобы переправить несчастных птичек на их «историческую родину» — Северный полюс. Не почуяв подвоха, Гарри с готовностью заявил, что у него есть человек, который как раз работает по Северному полюсу. Nobody ever imagined that he was a Brain of Britain.
Weird but true: перед тем, как семья отца Меган англизировала свою германскую фамилию, она звучала как Merckel.
#nonfiction #royals
Шок новизны. Роберт Хьюз. 1980, 1991, пер.2020
Искусствовед Роберт Хьюз в школе прятал от иезуитов Аполлинера под обложкой латинской грамматики, а единственного сына назвал Дантоном в честь французского революционера Жоржа Дантона. Такой человек не мог бы написать скучную книгу. Она особенно подойдёт для тех, кто не понимает и не любит экспрессионизм, авангардизм и прочие течения ХХ века, поскольку автор тоже много чего не любит, что не мешает ему увлекательно об этом рассказывать. На перевод опуса на русский ушло сорок лет, но с учётом скорости, с которой до нас доходят мировые тренды, это даже к лучшему.
***
Маринетти в 1930 году назвал пасту анахронизмом, потому что она «тяжелая, звериная, вульгарная… вызывает скептицизм и пессимизм. Воинам не стоит есть спагетти».
***
Сюрреалисты составили карту иррационального, инстинктивного и магического мира, где страны обозначены в соответствии с интересом, который они представляют для сюрреалистов. Поэтому Англии там вовсе нет, а Ирландия, которую они считали землей мифа, кельтских корней и революции героев, занимает много места. Соединенные Штаты растворились между Мексикой и Лабрадором. Австралия еле видна, тогда как Новая Гвинея размером почти с Китай; остров Пасхи с огромными каменными головами – главной загадкой археологов Океании – опять же огромный. Африка небольшая – вероятно, потому, что африканское искусство «открыли» кубисты, а вот маски и тотемы из Океании были уже культурной колонией сюрреалистов, поэтому Меланезийский архипелаг, особенно Новая Ирландия, непропорционально раздулся. В Европе остался один Париж. Россия гигантская, а вот Испании нет вообще.
***
Пожертвования музеям стали новой формой уплаты десятины. <...> Искусство – это единственный товар, на который можно тратить бесконечное количество денег, не рискуя прослыть вульгарным или претенциозным. <...> Любой ловкий финансист немедленно превращался в Лоренцо Медичи. Голливудские продюсеры, до начала 80-х предпочитавшие заниматься своим обычным делом, то есть заполнять эфир дерьмом и блестками, теперь понаоткрывали множество частных музеев. Саблезубые риелторы, по-прежнему пребывавшие в уверенности, что Пармиджанино – это особый тип сыра, тем не менее научились выговаривать фамилию Бодрийяр и рассуждать со знанием дела о постмодернистской иронии. <...> Неземной блеск арт-рынка не может затмить невероятную горечь утраты: смерть старинной веры в то, что великое (и не такое уж великое) искусство в каком-то смысле является достоянием всего человечества.
***
Традиции не могут поддерживать себя сами: если не обучать базовым навыкам, они исчезают за одно-два поколения. Именно это произошло с американским художественным образованием – разумеется, во имя «креативности». Гораздо проще поставить проходной балл за фотографии 650 гаражей в пригородах Сан-Диего или за то, что человек на неделю заперся в шкафчике в раздевалке Калифорнийского университета с мочеприемником, назвав это испытание «телесным объектом, полученным в результате длительного заключения», чем требовать от студентов конкретные знания (это же элитизм!) и умения.
***
Сказанное Паулем Клее в 1915 году: «Чем страшнее мир, тем абстрактнее искусство» – не потеряло своей актуальности.
#nonfiction #art
Искусствовед Роберт Хьюз в школе прятал от иезуитов Аполлинера под обложкой латинской грамматики, а единственного сына назвал Дантоном в честь французского революционера Жоржа Дантона. Такой человек не мог бы написать скучную книгу. Она особенно подойдёт для тех, кто не понимает и не любит экспрессионизм, авангардизм и прочие течения ХХ века, поскольку автор тоже много чего не любит, что не мешает ему увлекательно об этом рассказывать. На перевод опуса на русский ушло сорок лет, но с учётом скорости, с которой до нас доходят мировые тренды, это даже к лучшему.
***
Маринетти в 1930 году назвал пасту анахронизмом, потому что она «тяжелая, звериная, вульгарная… вызывает скептицизм и пессимизм. Воинам не стоит есть спагетти».
***
Сюрреалисты составили карту иррационального, инстинктивного и магического мира, где страны обозначены в соответствии с интересом, который они представляют для сюрреалистов. Поэтому Англии там вовсе нет, а Ирландия, которую они считали землей мифа, кельтских корней и революции героев, занимает много места. Соединенные Штаты растворились между Мексикой и Лабрадором. Австралия еле видна, тогда как Новая Гвинея размером почти с Китай; остров Пасхи с огромными каменными головами – главной загадкой археологов Океании – опять же огромный. Африка небольшая – вероятно, потому, что африканское искусство «открыли» кубисты, а вот маски и тотемы из Океании были уже культурной колонией сюрреалистов, поэтому Меланезийский архипелаг, особенно Новая Ирландия, непропорционально раздулся. В Европе остался один Париж. Россия гигантская, а вот Испании нет вообще.
***
Пожертвования музеям стали новой формой уплаты десятины. <...> Искусство – это единственный товар, на который можно тратить бесконечное количество денег, не рискуя прослыть вульгарным или претенциозным. <...> Любой ловкий финансист немедленно превращался в Лоренцо Медичи. Голливудские продюсеры, до начала 80-х предпочитавшие заниматься своим обычным делом, то есть заполнять эфир дерьмом и блестками, теперь понаоткрывали множество частных музеев. Саблезубые риелторы, по-прежнему пребывавшие в уверенности, что Пармиджанино – это особый тип сыра, тем не менее научились выговаривать фамилию Бодрийяр и рассуждать со знанием дела о постмодернистской иронии. <...> Неземной блеск арт-рынка не может затмить невероятную горечь утраты: смерть старинной веры в то, что великое (и не такое уж великое) искусство в каком-то смысле является достоянием всего человечества.
***
Традиции не могут поддерживать себя сами: если не обучать базовым навыкам, они исчезают за одно-два поколения. Именно это произошло с американским художественным образованием – разумеется, во имя «креативности». Гораздо проще поставить проходной балл за фотографии 650 гаражей в пригородах Сан-Диего или за то, что человек на неделю заперся в шкафчике в раздевалке Калифорнийского университета с мочеприемником, назвав это испытание «телесным объектом, полученным в результате длительного заключения», чем требовать от студентов конкретные знания (это же элитизм!) и умения.
***
Сказанное Паулем Клее в 1915 году: «Чем страшнее мир, тем абстрактнее искусство» – не потеряло своей актуальности.
#nonfiction #art
The Lost Painting. The Quest for a Caravaggio Masterpiece. Jonathan Harr. 2005
Джон Рескин очернил барокко, заклеймив его жанром ‘partly despicable, partly disgusting, partly ridiculous’. Ещё в 1930-х барочные резные рамы стоили на аукционах дороже самих картин, а Караваджо до 1900 года был одним из самых малоизвестных художников в итальянском искусстве. В ХХ веке одержимости его произведениями присвоили термин Caravaggio disease, а цены на них взмыли на заоблачную высоту.
Этот нонфикшн — история одного открытия, в 1990-х взбудоражившего весь музейный мир. Заглянем в архив, до сих пор являющийся частной собственностью старинного семейства, побываем в реставрационном центре Национальной галереи Ирландии, сочувственно покиваем на итальянскую систему доктората «мафиозного типа» (у нас-то лизоблюдам не место в высшей школе, вы что, телевизор не смотрите?!), совершим променад — passeggiata — по вечно прекрасному Риму и попробуем понять, в чем очарование подлинности шедевра, если оригинал и копия неотличимы даже для экспертов.
***
На языке реставраторов расчистка небольшого фрагмента холста, чтобы проверить его реакцию, называется ‘opening a window’. Иногда холст очищают тампоном, смоченным в слюне, поскольку она содержит энзимы, эффективно удаляющие загрязнения. Итальянские реставраторы иногда для этого используют шарики из свежего хлеба. Puntinature — невидимое на расстоянии повреждение холста от времени, осыпание микроскопических частиц краски на узелках, образованных пересечением основы и утка (Караваджо мог писать на очень низкокачественных холстах и даже на простыне). Подклейка нового холста с изнанки для защиты от провисания называется relining. Pentimento — первоначальное изображение под верхним слоем краски, — часто свидетельствует о подлинности картины. А вот и саспенс: выживание холста может целиком зависеть от произвола реставратора.
#nonfiction #art
Джон Рескин очернил барокко, заклеймив его жанром ‘partly despicable, partly disgusting, partly ridiculous’. Ещё в 1930-х барочные резные рамы стоили на аукционах дороже самих картин, а Караваджо до 1900 года был одним из самых малоизвестных художников в итальянском искусстве. В ХХ веке одержимости его произведениями присвоили термин Caravaggio disease, а цены на них взмыли на заоблачную высоту.
Этот нонфикшн — история одного открытия, в 1990-х взбудоражившего весь музейный мир. Заглянем в архив, до сих пор являющийся частной собственностью старинного семейства, побываем в реставрационном центре Национальной галереи Ирландии, сочувственно покиваем на итальянскую систему доктората «мафиозного типа» (у нас-то лизоблюдам не место в высшей школе, вы что, телевизор не смотрите?!), совершим променад — passeggiata — по вечно прекрасному Риму и попробуем понять, в чем очарование подлинности шедевра, если оригинал и копия неотличимы даже для экспертов.
***
На языке реставраторов расчистка небольшого фрагмента холста, чтобы проверить его реакцию, называется ‘opening a window’. Иногда холст очищают тампоном, смоченным в слюне, поскольку она содержит энзимы, эффективно удаляющие загрязнения. Итальянские реставраторы иногда для этого используют шарики из свежего хлеба. Puntinature — невидимое на расстоянии повреждение холста от времени, осыпание микроскопических частиц краски на узелках, образованных пересечением основы и утка (Караваджо мог писать на очень низкокачественных холстах и даже на простыне). Подклейка нового холста с изнанки для защиты от провисания называется relining. Pentimento — первоначальное изображение под верхним слоем краски, — часто свидетельствует о подлинности картины. А вот и саспенс: выживание холста может целиком зависеть от произвола реставратора.
#nonfiction #art
Письма и советы женщинам и молодым девушкам. Джон Рёскин. 2020
Многомудрые викторианцы любили указывать юным глупышкам кратчайшую дорогу к идеалу angel in the house. На фоне своих современников, строчивших назидания в духе «обладательницам голубых глаз избегать томности», Рёскин выглядит неплохо, если не вспоминать его собственный катастрофический опыт семейной жизни.
***
Первая из первых обязанностей девушки заключается в том, чтоб служить примером умения красиво одеваться без всяких излишеств <...> Все же ненужное, что вы считаете своею обязанностью покупать, будто бы «для содействия промышленности», покупайте и немедленно сжигайте.
***
Пусть каждая женщина высших классов цивилизованной Европы даст себе обет при возникновении каждой войны носить траур, т. е. глухое черное платье без всяких бриллиантов, украшений, без всяких претензий на нарядность… И никакая война не продлится и недели (однако «войны справедливы и завоевания необходимы» — типичная шизофрения белого человека).
***
Муж, если может, не должен раздражать своей жены; но зачем ей раздражаться?
Многомудрые викторианцы любили указывать юным глупышкам кратчайшую дорогу к идеалу angel in the house. На фоне своих современников, строчивших назидания в духе «обладательницам голубых глаз избегать томности», Рёскин выглядит неплохо, если не вспоминать его собственный катастрофический опыт семейной жизни.
***
Первая из первых обязанностей девушки заключается в том, чтоб служить примером умения красиво одеваться без всяких излишеств <...> Все же ненужное, что вы считаете своею обязанностью покупать, будто бы «для содействия промышленности», покупайте и немедленно сжигайте.
***
Пусть каждая женщина высших классов цивилизованной Европы даст себе обет при возникновении каждой войны носить траур, т. е. глухое черное платье без всяких бриллиантов, украшений, без всяких претензий на нарядность… И никакая война не продлится и недели (однако «войны справедливы и завоевания необходимы» — типичная шизофрения белого человека).
***
Муж, если может, не должен раздражать своей жены; но зачем ей раздражаться?
Зависимость. Тове Дитлевсен. 1967, пер.2021
Тове умудрится не обратить внимания на оккупацию, скомкает ужин с Ивлином Во, сменит четырёх мужей, родит двоих детей, станет знаменитой, до умопомрачения влюбится в жидкость в шприце, пройдёт через ад, возненавидит собственное вынужденное свободомыслие, захочет быть обычной и нормальной — но при этом не станет ныть, давить на жалость и искать виноватых, хотя действительность так и будет застревать у неё «соринкой в глазу». Таких людей больше не делают. Книга имеет эффект профилактического посещения наркоклиники.
***
Возможно, я заразилась от отца отвращением к богу, королю и отечеству, но я не в состоянии ненавидеть немецких солдат, марширующих по улицам. Я слишком занята собственной жизнью, собственным зыбким будущим, чтобы быть ещё и патриоткой.
Кьелль Абелль интересуется у Ивлина Во, есть ли в Англии такие же молодые и красивые писательницы. Тот отвечает отрицательно и на мой вопрос, что привело его в Данию, говорит, что всегда отправляется путешествовать по свету, когда его дети возвращаются домой на каникулы из школы-интерната. Он их терпеть не может.
Нет слишком высокой цены тому, чтобы держаться подальше от невыносимой реальности жизни.
Тове умудрится не обратить внимания на оккупацию, скомкает ужин с Ивлином Во, сменит четырёх мужей, родит двоих детей, станет знаменитой, до умопомрачения влюбится в жидкость в шприце, пройдёт через ад, возненавидит собственное вынужденное свободомыслие, захочет быть обычной и нормальной — но при этом не станет ныть, давить на жалость и искать виноватых, хотя действительность так и будет застревать у неё «соринкой в глазу». Таких людей больше не делают. Книга имеет эффект профилактического посещения наркоклиники.
***
Возможно, я заразилась от отца отвращением к богу, королю и отечеству, но я не в состоянии ненавидеть немецких солдат, марширующих по улицам. Я слишком занята собственной жизнью, собственным зыбким будущим, чтобы быть ещё и патриоткой.
Кьелль Абелль интересуется у Ивлина Во, есть ли в Англии такие же молодые и красивые писательницы. Тот отвечает отрицательно и на мой вопрос, что привело его в Данию, говорит, что всегда отправляется путешествовать по свету, когда его дети возвращаются домой на каникулы из школы-интерната. Он их терпеть не может.
Нет слишком высокой цены тому, чтобы держаться подальше от невыносимой реальности жизни.
Monster, She Wrote. The Women Who Pioneered Horror and Speculative Fiction. Lisa Kröger. 2019
В 1980-х хоррор в США был мейнстримом (hi, Freddy Krueger!). После временного затишья Washington Post в 2018 году анонсирует возрождение жанра. Хотя постапокалиптические акценты сместились от ядерной катастрофы к вирусам и пандемиям, ожившие мертвецы, охотники на монстров и серийные убийцы и сегодня пользуются заслуженной любовью публики, а вампирские саги бесшовно сочетаются с квир-активизмом. Чтобы быть в теме, даже стойким уклонистам от жанровой литературы придётся научиться различать horror, gothic, weird (cosmic horror, penny dreadful, terror etc). Эта книга сориентирует что почитать-посмотреть и кратко расскажет о писательницах — в массе своей прелюбопытнейших персонажах per se. Ведь уже первые романистки поддерживали фемповестку, которую тогда ещё официально не изобрели. Когда брак был пострашнее книжных кошмаров, а сеансы спиритизма единственной возможностью высказаться, они открыто заявляли: ‘parental responsibilities should be equally shared’. Вот где ужас!
***
Маргарет Кавердиш написала The Description of the New World, Called the Blazing World, первый sci-fi роман с порталом в параллельную вселенную, в 1666 году — за 150 лет до Франкенштейна. Сама Mad Marge была девушкой непростой: читала Гоббса и Декарта, писала философские эссе, а в театр являлась в платье, полностью открывавшем грудь, для пущей убедительности выкрасив соски в красный цвет. Исчадие патриархата Сэмюэль Пипс считал ее mad, conceited and ridiculous. Мэри Шелли лишилась девственности на могиле своей матери, знаменитой Мэри Уолстонкрафт. Вайолет Пейджет взяла псевдоним Вернон Ли и придерживалась андрогинного стиля в одежде, бросая вызов викторианским условностям: в 1881 году Сарджент запечатлел ее на портрете à la garçonne. Дион Форчун верила в магию и оккультизм и во время WWII с компанией коллег устроила The Magical Battle of Britain, посредством групповой визуализации расставив вдоль береговой линии спиритов-хранителей для защиты Британии от германского вторжения (так или иначе, враг не прошёл).
***
Источников вдохновения хватало: в основе сюжета Beloved Тони Моррисон лежит реальная история беглой рабыни-детоубийцы. Некто Madame La-Laurie из Нового Орлеана, города вампиров, вуду и призрачных пиратов, в начале XIX века замучила до смерти множество рабов, а в 1918-19 гг там же высматривал себе жертву любитель джаза и серийный убийца по прозвищу Axman. Прототип Zombie Джойс Кэрол Оутс — действительно существовавший убийца-каннибал Jeffrey Dahmer (очень страшно, особенно для родителей подрощенных мальчиков). Дочь Энн Райс умерла от рака в пятилетнем возрасте, после чего появилась вечный ребёнок Клодия из Interview with the Vampire.
***
Спектр жанра широк до всеядности — от Handmaid’s Tale Маргарет Этвуд до The Power Наоми Олдерман. Хоррористки и Со уверенно занимают место под солнцем читательского признания: Эдит Уортон была первой женщиной, получившей в 1921 году Пулитцера по литературе за роман The Age of Innocence, и номинировалась на Нобелевскую премию в 1927, 1928 и 1930 гг. Даже сейчас, спустя восемьдесят лет после первой публикации, Rebecca Дафны дю Морье продаётся по четыре тысячи экземпляров в месяц. Томик с иллюстрациями Ровены Моррилл был найден в одном из дворцов Саддама Хуссейна.
В 1980-х хоррор в США был мейнстримом (hi, Freddy Krueger!). После временного затишья Washington Post в 2018 году анонсирует возрождение жанра. Хотя постапокалиптические акценты сместились от ядерной катастрофы к вирусам и пандемиям, ожившие мертвецы, охотники на монстров и серийные убийцы и сегодня пользуются заслуженной любовью публики, а вампирские саги бесшовно сочетаются с квир-активизмом. Чтобы быть в теме, даже стойким уклонистам от жанровой литературы придётся научиться различать horror, gothic, weird (cosmic horror, penny dreadful, terror etc). Эта книга сориентирует что почитать-посмотреть и кратко расскажет о писательницах — в массе своей прелюбопытнейших персонажах per se. Ведь уже первые романистки поддерживали фемповестку, которую тогда ещё официально не изобрели. Когда брак был пострашнее книжных кошмаров, а сеансы спиритизма единственной возможностью высказаться, они открыто заявляли: ‘parental responsibilities should be equally shared’. Вот где ужас!
***
Маргарет Кавердиш написала The Description of the New World, Called the Blazing World, первый sci-fi роман с порталом в параллельную вселенную, в 1666 году — за 150 лет до Франкенштейна. Сама Mad Marge была девушкой непростой: читала Гоббса и Декарта, писала философские эссе, а в театр являлась в платье, полностью открывавшем грудь, для пущей убедительности выкрасив соски в красный цвет. Исчадие патриархата Сэмюэль Пипс считал ее mad, conceited and ridiculous. Мэри Шелли лишилась девственности на могиле своей матери, знаменитой Мэри Уолстонкрафт. Вайолет Пейджет взяла псевдоним Вернон Ли и придерживалась андрогинного стиля в одежде, бросая вызов викторианским условностям: в 1881 году Сарджент запечатлел ее на портрете à la garçonne. Дион Форчун верила в магию и оккультизм и во время WWII с компанией коллег устроила The Magical Battle of Britain, посредством групповой визуализации расставив вдоль береговой линии спиритов-хранителей для защиты Британии от германского вторжения (так или иначе, враг не прошёл).
***
Источников вдохновения хватало: в основе сюжета Beloved Тони Моррисон лежит реальная история беглой рабыни-детоубийцы. Некто Madame La-Laurie из Нового Орлеана, города вампиров, вуду и призрачных пиратов, в начале XIX века замучила до смерти множество рабов, а в 1918-19 гг там же высматривал себе жертву любитель джаза и серийный убийца по прозвищу Axman. Прототип Zombie Джойс Кэрол Оутс — действительно существовавший убийца-каннибал Jeffrey Dahmer (очень страшно, особенно для родителей подрощенных мальчиков). Дочь Энн Райс умерла от рака в пятилетнем возрасте, после чего появилась вечный ребёнок Клодия из Interview with the Vampire.
***
Спектр жанра широк до всеядности — от Handmaid’s Tale Маргарет Этвуд до The Power Наоми Олдерман. Хоррористки и Со уверенно занимают место под солнцем читательского признания: Эдит Уортон была первой женщиной, получившей в 1921 году Пулитцера по литературе за роман The Age of Innocence, и номинировалась на Нобелевскую премию в 1927, 1928 и 1930 гг. Даже сейчас, спустя восемьдесят лет после первой публикации, Rebecca Дафны дю Морье продаётся по четыре тысячи экземпляров в месяц. Томик с иллюстрациями Ровены Моррилл был найден в одном из дворцов Саддама Хуссейна.
При дворе двух императоров (Воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II). Анна Федоровна Тютчева. 2017
Мемуары написаны на французском: славянофилка Тютчева, выросшая в Германии, до конца жизни так и не смогла достаточно хорошо овладеть русским языком. Наблюдательная и язвительная А.Ф. в 23 года стала фрейлиной цесаревны, после вступления на престол Александра II получила шифр, бриллиантовый вензель, дававшийся фрейлинам императрицы, а затем стала бонной великой княгини Марии, младшей дочери Александра II, в общей сложности прослужив при дворе 13 лет (1853–1866). Хотя цель дневников не бытописание, они дают нечастую возможность в компании умного проводника заглянуть за кулисы монархии: выпить чаю в ненавистном А.Ф. Петергофе, отметить Рождество в Зимнем, съездить в церковь, на бал или на представление обезьян в Аничков. Для человека живого критического ума, полного здорового скептицизма, придворная служба занятие смертельно скучное, зато потомкам достался отличный текст, где А.Ф. сетует на поверхностное воспитание венценосных детей, отрицает значение церкви как государственной или общественной организации и размышляет о причинах несостоятельности государей.
***
Николай I был Дон-Кихотом самодержавия, Дон-Кихотом страшным и зловредным,<...> в исходе его царствования [наблюдалось] всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества, безвыходная инертность народа в целом.
...[мы] говорили себе, что, если существующий строй несколько тягостен и удушлив дома, он по крайней мере обеспечивает за нами во внешних отношениях и по отношению к Европе престиж могущества и бесспорного политического и военного превосходства.
Интересно было бы разрешить вопрос, почему самые талантливые натуры в нашей русской жизни не дают того, что они наверное бы дали во всякой другой стране в Европе.
Замечания А.Ф. лишний раз подтверждают наблюдения социальных психологов о том, что доступны пониманию только взгляды классов, соседствующих на иерархической лестнице:
Религиозное и монархическое чувства имеют у нас слишком глубокие и слишком прочные корни, чтобы они могли быть расшатаны революционным духом. У нас могут быть дворцовые перевороты, но никогда не может быть революции против династии.
***
P.S. Капитан Николай Тютчев, прадед А.Ф., был объектом нездоровой страсти той самой маньячки Салтычихи: после его женитьбы на привлекательной блондинке, она замучила больше сотни светловолосых девушек.
Мемуары написаны на французском: славянофилка Тютчева, выросшая в Германии, до конца жизни так и не смогла достаточно хорошо овладеть русским языком. Наблюдательная и язвительная А.Ф. в 23 года стала фрейлиной цесаревны, после вступления на престол Александра II получила шифр, бриллиантовый вензель, дававшийся фрейлинам императрицы, а затем стала бонной великой княгини Марии, младшей дочери Александра II, в общей сложности прослужив при дворе 13 лет (1853–1866). Хотя цель дневников не бытописание, они дают нечастую возможность в компании умного проводника заглянуть за кулисы монархии: выпить чаю в ненавистном А.Ф. Петергофе, отметить Рождество в Зимнем, съездить в церковь, на бал или на представление обезьян в Аничков. Для человека живого критического ума, полного здорового скептицизма, придворная служба занятие смертельно скучное, зато потомкам достался отличный текст, где А.Ф. сетует на поверхностное воспитание венценосных детей, отрицает значение церкви как государственной или общественной организации и размышляет о причинах несостоятельности государей.
***
Николай I был Дон-Кихотом самодержавия, Дон-Кихотом страшным и зловредным,<...> в исходе его царствования [наблюдалось] всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества, безвыходная инертность народа в целом.
...[мы] говорили себе, что, если существующий строй несколько тягостен и удушлив дома, он по крайней мере обеспечивает за нами во внешних отношениях и по отношению к Европе престиж могущества и бесспорного политического и военного превосходства.
Интересно было бы разрешить вопрос, почему самые талантливые натуры в нашей русской жизни не дают того, что они наверное бы дали во всякой другой стране в Европе.
Замечания А.Ф. лишний раз подтверждают наблюдения социальных психологов о том, что доступны пониманию только взгляды классов, соседствующих на иерархической лестнице:
Религиозное и монархическое чувства имеют у нас слишком глубокие и слишком прочные корни, чтобы они могли быть расшатаны революционным духом. У нас могут быть дворцовые перевороты, но никогда не может быть революции против династии.
***
P.S. Капитан Николай Тютчев, прадед А.Ф., был объектом нездоровой страсти той самой маньячки Салтычихи: после его женитьбы на привлекательной блондинке, она замучила больше сотни светловолосых девушек.
Класс: путеводитель по статусной системе Америки. Пол Фассел. 2021
В США, где форма правления заточена на поддержание [иллюзии] унификации, граждане, «рождённые рабами, но рвущиеся в лорды», проводят жизнь в постоянной борьбе за индивидуальное самоуважение, основанное на социальном одобрении. Особенно сложно справляться с горечью разочарования и приступами примитивной классовой зависти, осознавая себя запертыми в ловушке классовой системы – которая, как их уже почти убедили, совершенно не важна.
***
Для невидимой верхушки, the class in hiding, ведущей генеалогию к магнатам масштаба Форда, Меллона, Рокфеллера etc, характерно заоблачное богатство и полная невосприимчивость к идеям. Высший класс — обитатели Белого дома. Высше-средний класс маркирован бесполыми купальными костюмами женщин, мужскими пиджаками с естественной линией плеч (широкие плечи являются вторичным половым признаком), кошачьими именами, вроде Спиноза, Клитемнестра или Кандид, шейными платками, многослойностью в одежде (layering) и ареалом обитания, отмеченным нулевым приростом населения, отсутствием площадок для боулинга и религиозного фундаментализма, а также качеством его лучшей газеты. Средний класс легче распознать по его нешуточной серьезности и психической уязвимости, нежели по средним доходам. Его царство — тюлевые занавески, ополаскиватели для рта и подписка на The New Yorker. Страшась потерять работу, эти люди становятся пассивными, их человеческое достоинство подавлено, они воспринимают себя лишь как винтик в составе неизмеримо большей структуры. Пророком среднего класса надо считать Джона Кальвина, а пролетариата – Карла Маркса. Низше-среднего класса больше нет – инфляция 1960-70-х разорила его и трансформировала в высше-пролетарский класс, где ещё меньше свободы и самоуважения. Они рабы денежной политики, надувательской рекламы, повальных увлечений и массовых иллюзий, массовой же культуры и потребительского барахла. Чем ниже по иерархической лесенке, тем активнее они настаивают на своем «профессионализме». Здесь царство ожирения, футболок с надписями (legible clothing), бордовых костюмов из полиэстера, сандалий с носками, заправленных под ремень пуловеров и бейсболок с сетчатыми вставками со штрипкой на затылке для подгонки: “One size для всех proles”. В самом низу социальной лестницы находятся люди, которые от тупого отчаяния спешат вступить в армию или изобретают способ угодить в какую угодно инстанцию – благотворительную или исправительную, не особенно важно.
***
Хотя существует множество индикаторов — манера вождения, наличие телевизора, отношение к спорту и организованному туризму, состояние лужайки у дома, выбор алкоголя — весьма показательны читательские вкусы, которые по-настоящему интересными становятся в среднем классе, поскольку только здесь появляются притворство, лукавство и ложные репрезентации. Высшим слоям безразлично, что вы думаете об их чтении, безразлично это и пролетариям. Средний же класс ждёт прозу, по большей части напоминающую институциональную рекламу, и становится естественной аудиторией для нечитабельных второсортных произведений таких авторов, как Джон Стейнбек и Ирвин Шоу. Идеальное чтение среднего класса – «Старик и море», Хемингуэй был просто вынужден написать эту вещь, когда Торнтон Уайлдер отошел от дел и оставил пустоту, нуждавшуюся в заполнении. Тревожность среднего класса по поводу всего «противоречивого» ведет к тому, что The New Yorker редко публикует отрицательные рецензии на книги: острая, рвущая по больному проза может оказаться слишком огорчительной для читательской аудитории.
***
Тревожность среднего класса имеет все основания быть: процесс скатывания вниз по социальной лестнице, пролетарский дрейф характерен для развитых индустриальных обществ и неизбежно сопровождает массовое производство, массовые продажи, массовые коммуникации, массовое образование; среди симптомов – списки бестселлеров. Сюда же коммерциализация книжных премий, что в интеллектуальном отношении можно сравнить с национальной катастрофой: «Масса сминает все непохожее, недюжинное, личностное и лучшее».
***
В США, где форма правления заточена на поддержание [иллюзии] унификации, граждане, «рождённые рабами, но рвущиеся в лорды», проводят жизнь в постоянной борьбе за индивидуальное самоуважение, основанное на социальном одобрении. Особенно сложно справляться с горечью разочарования и приступами примитивной классовой зависти, осознавая себя запертыми в ловушке классовой системы – которая, как их уже почти убедили, совершенно не важна.
***
Для невидимой верхушки, the class in hiding, ведущей генеалогию к магнатам масштаба Форда, Меллона, Рокфеллера etc, характерно заоблачное богатство и полная невосприимчивость к идеям. Высший класс — обитатели Белого дома. Высше-средний класс маркирован бесполыми купальными костюмами женщин, мужскими пиджаками с естественной линией плеч (широкие плечи являются вторичным половым признаком), кошачьими именами, вроде Спиноза, Клитемнестра или Кандид, шейными платками, многослойностью в одежде (layering) и ареалом обитания, отмеченным нулевым приростом населения, отсутствием площадок для боулинга и религиозного фундаментализма, а также качеством его лучшей газеты. Средний класс легче распознать по его нешуточной серьезности и психической уязвимости, нежели по средним доходам. Его царство — тюлевые занавески, ополаскиватели для рта и подписка на The New Yorker. Страшась потерять работу, эти люди становятся пассивными, их человеческое достоинство подавлено, они воспринимают себя лишь как винтик в составе неизмеримо большей структуры. Пророком среднего класса надо считать Джона Кальвина, а пролетариата – Карла Маркса. Низше-среднего класса больше нет – инфляция 1960-70-х разорила его и трансформировала в высше-пролетарский класс, где ещё меньше свободы и самоуважения. Они рабы денежной политики, надувательской рекламы, повальных увлечений и массовых иллюзий, массовой же культуры и потребительского барахла. Чем ниже по иерархической лесенке, тем активнее они настаивают на своем «профессионализме». Здесь царство ожирения, футболок с надписями (legible clothing), бордовых костюмов из полиэстера, сандалий с носками, заправленных под ремень пуловеров и бейсболок с сетчатыми вставками со штрипкой на затылке для подгонки: “One size для всех proles”. В самом низу социальной лестницы находятся люди, которые от тупого отчаяния спешат вступить в армию или изобретают способ угодить в какую угодно инстанцию – благотворительную или исправительную, не особенно важно.
***
Хотя существует множество индикаторов — манера вождения, наличие телевизора, отношение к спорту и организованному туризму, состояние лужайки у дома, выбор алкоголя — весьма показательны читательские вкусы, которые по-настоящему интересными становятся в среднем классе, поскольку только здесь появляются притворство, лукавство и ложные репрезентации. Высшим слоям безразлично, что вы думаете об их чтении, безразлично это и пролетариям. Средний же класс ждёт прозу, по большей части напоминающую институциональную рекламу, и становится естественной аудиторией для нечитабельных второсортных произведений таких авторов, как Джон Стейнбек и Ирвин Шоу. Идеальное чтение среднего класса – «Старик и море», Хемингуэй был просто вынужден написать эту вещь, когда Торнтон Уайлдер отошел от дел и оставил пустоту, нуждавшуюся в заполнении. Тревожность среднего класса по поводу всего «противоречивого» ведет к тому, что The New Yorker редко публикует отрицательные рецензии на книги: острая, рвущая по больному проза может оказаться слишком огорчительной для читательской аудитории.
***
Тревожность среднего класса имеет все основания быть: процесс скатывания вниз по социальной лестнице, пролетарский дрейф характерен для развитых индустриальных обществ и неизбежно сопровождает массовое производство, массовые продажи, массовые коммуникации, массовое образование; среди симптомов – списки бестселлеров. Сюда же коммерциализация книжных премий, что в интеллектуальном отношении можно сравнить с национальной катастрофой: «Масса сминает все непохожее, недюжинное, личностное и лучшее».
***
Демократия от всех своих граждан требует начинать гонку в одной точке. Эгалитаризм же настойчиво требует, чтобы все они финишировали в одной точке. Для тех же, кому жмёт смирительная рубашка системы, автор предлагает вариант, который называет люди «Икс», self-cultivated, classless class — разновидностью безденежной аристократии. Если представитель среднего класса – always somebody’s man, то наиболее явной характеристикой человека «Икс» является свобода от supervision. Независимо от того, какой работой они занимаются, люди «Икс» много читают, и чтение представляется им естественной частью существования – столь же необходимой, как получение нового «опыта», а зачастую и более интересной. При этом они никогда не вступают в книжные клубы, а книги выбирают исключительно самостоятельно. Читатель «Икс» читает все подряд, его любопытство не знает границ. При случае он прочитает даже бестселлеры, но главным образом, чтобы убедиться: степень шаблонности предлагаемого ими содержания остается, как всегда, высока. Люди «Икс» – «вербалисты» – для них важно слово. Им легко даются языки. Они никогда не ходят в церковь, и среди их знакомых тоже нет regular church-goers: сама идея поразила бы их своей чрезвычайной неловкостью.
***
In a nutshell, то, что мило сердцу среднего класса, должно быть по возможности бесполезно, архаично, неоправданно дорого, сделано из натуральных материалов и содержать минимум сахара. В конце книги есть калькулятор баллов: можно сконструировать параллели и примерить на соседей (мои — ходячая иллюстрация классовой паники), только стоит учесть, что в России ухоженной (или вообще никакой) подъездной дорожки может не быть у целого селения, да и в целом жить здесь бессмысленно и опасно. Пять очков Гриффиндору.
***
In a nutshell, то, что мило сердцу среднего класса, должно быть по возможности бесполезно, архаично, неоправданно дорого, сделано из натуральных материалов и содержать минимум сахара. В конце книги есть калькулятор баллов: можно сконструировать параллели и примерить на соседей (мои — ходячая иллюстрация классовой паники), только стоит учесть, что в России ухоженной (или вообще никакой) подъездной дорожки может не быть у целого селения, да и в целом жить здесь бессмысленно и опасно. Пять очков Гриффиндору.