From Here to Eternity: Traveling the World to Find the Good Death. Caitlin Doughty. 2017
Неугомонная Кейтлин мечется по миру, знакомясь с экзотическими похоронными ритуалами (и нас познакомит), хотя для живых в книге тоже местечко нашлось.
Помните начальную сцену из Spectre (2016), где Джеймс Бонд фланирует среди скелетов и прочих загробных обитателей на праздновании Дня мёртвых в Мехико? В чем подвох? Не живописный парад Día de los Muertos стал источником вдохновения для бондианы, а наоборот. Мексиканское правительство забеспокоилось, что многочисленные зрители фильма сочтут, что парад существует (на самом деле нет), и наняло 1,200 добровольцев, которые целый год репетировали четырёхчасовое шествие. Некоторые считают новоиспечённый парад гнусной коммерциализацией очень личного обряда: в течение двух дней в начале ноября мертвые возвращаются в мир живых развеяться и проведать семью. Для других парад — проявление естественного процесса секуляризации древней традиции. Так или иначе, pan de muerto (хлеб мертвеца) в форме человеческих костей нынче можно купить в любом Starbucks.
До 1950-х Día de los Muertos считался непопулярной среди столичных жителей фольклорной практикой неотесанной деревенщины, обитающей на задворках цивилизованного общества. Твист в изменении отношения к традиции был спровоцирован влиянием соседского Хеллоуина, хотя еще в начале 1970-х его считали fiesta gringa with “witches on a broom and pointy hats, cats, and pumpkins that are a pleasure to read about in detective books but are absolutely unconnected to us”. Вскоре День мертвых стал не только маркером национальной идентичности в пику американизированному Хеллоуину, но и способом публично выразить скорбь в адрес усопших представителей определённых групп: тружеников сексиндустрии, поборников прав коренного населения и сексуальных меньшинств, а также мексиканцев, погибших при попытке пересечь границу США.
Неугомонная Кейтлин мечется по миру, знакомясь с экзотическими похоронными ритуалами (и нас познакомит), хотя для живых в книге тоже местечко нашлось.
Помните начальную сцену из Spectre (2016), где Джеймс Бонд фланирует среди скелетов и прочих загробных обитателей на праздновании Дня мёртвых в Мехико? В чем подвох? Не живописный парад Día de los Muertos стал источником вдохновения для бондианы, а наоборот. Мексиканское правительство забеспокоилось, что многочисленные зрители фильма сочтут, что парад существует (на самом деле нет), и наняло 1,200 добровольцев, которые целый год репетировали четырёхчасовое шествие. Некоторые считают новоиспечённый парад гнусной коммерциализацией очень личного обряда: в течение двух дней в начале ноября мертвые возвращаются в мир живых развеяться и проведать семью. Для других парад — проявление естественного процесса секуляризации древней традиции. Так или иначе, pan de muerto (хлеб мертвеца) в форме человеческих костей нынче можно купить в любом Starbucks.
До 1950-х Día de los Muertos считался непопулярной среди столичных жителей фольклорной практикой неотесанной деревенщины, обитающей на задворках цивилизованного общества. Твист в изменении отношения к традиции был спровоцирован влиянием соседского Хеллоуина, хотя еще в начале 1970-х его считали fiesta gringa with “witches on a broom and pointy hats, cats, and pumpkins that are a pleasure to read about in detective books but are absolutely unconnected to us”. Вскоре День мертвых стал не только маркером национальной идентичности в пику американизированному Хеллоуину, но и способом публично выразить скорбь в адрес усопших представителей определённых групп: тружеников сексиндустрии, поборников прав коренного населения и сексуальных меньшинств, а также мексиканцев, погибших при попытке пересечь границу США.
Есть некоторая ирония в том, что символом Día de los Muertos стала Калавера Катрина, La Calavera de la Catrina, впервые появившаяся в 1913 году на гравюре мексиканского художника Хосе Гуадалупе Посады. Слово catrina является феминитивом от catrín, «франт», а само изображение — сатирический портрет коренных жителей, стыдившихся своего происхождения и стремившихся перенять европейские аристократические традиции, подражая французской моде и отбеливая кожу. Таких дам уничижительно называли garbancera, а теперь бывшая вертопрашка — национальный символ.
Кастомизировать канон для Мексики дело привычное: местную святую Santa Muerte можно узнать по косе в руках и ярким одеждам поверх скелета. К вящему неудовольствию официальной церкви, культ святой Смерти распространился на юго-западе США, а в самой Мексике ей поклоняются более десяти миллионов человек. Она покровительствует преступникам, нищим и LGBT folk — всем, кому не нашлось места в лоне католической церкви.
***
В Боливии, самой бедной стране в Латинской Америке, активно практикуется общение с миром мертвых через посредников: черепа ñatitas (”flat noses” или “little pug-nosed ones”, «мопсики») помогают поправить здоровье, сдать сессию или преуспеть в делах. Взамен их надо развлекать, наряжать (цвет смерти в Боливии неоновый пурпурный) и угощать сигареткой. Появились даже ñatitas-феминистки. К борьбе за права женщин добавляются ethnic issues. До конца ХХ века cholitas, женщин народа Aymara, второй по численности этнической группы коренных жителей Боливии, не пускали в госучреждения, рестораны и автобусы. Сейчас cholitas успешно борются за признание своей идентичности, включая одежду — многослойные юбки, шали и высокие шляпы-котелки. На празднике Fiesta de las Ñatitas cholitas танцуют на улицах, привлекая внимание заезжих любителей фольклора. Недавно для такого случая cholitas пошили себе наряды из военной камуфляжной ткани, бросив вызов гендерному неравенству (the men were pissed).
***
В Боливии, самой бедной стране в Латинской Америке, активно практикуется общение с миром мертвых через посредников: черепа ñatitas (”flat noses” или “little pug-nosed ones”, «мопсики») помогают поправить здоровье, сдать сессию или преуспеть в делах. Взамен их надо развлекать, наряжать (цвет смерти в Боливии неоновый пурпурный) и угощать сигареткой. Появились даже ñatitas-феминистки. К борьбе за права женщин добавляются ethnic issues. До конца ХХ века cholitas, женщин народа Aymara, второй по численности этнической группы коренных жителей Боливии, не пускали в госучреждения, рестораны и автобусы. Сейчас cholitas успешно борются за признание своей идентичности, включая одежду — многослойные юбки, шали и высокие шляпы-котелки. На празднике Fiesta de las Ñatitas cholitas танцуют на улицах, привлекая внимание заезжих любителей фольклора. Недавно для такого случая cholitas пошили себе наряды из военной камуфляжной ткани, бросив вызов гендерному неравенству (the men were pissed).
Пока кому-то щи постные, на другом краю света случаются свои истории, например, о почивших финансовых возможностях. В 1980-х японец Hiroshi Ueda, служащий компании, производившей фотоаппараты, создал extender stick, чтобы во время путешествий делать автопортреты. В 1983 году удлиннитель был запатентован, но его никто не хотел покупать. Он даже угодил в каталог chindōgu, un-useful inventions (вместе с тапками для кошки и электрическим вентилятором с креплением на палочках для еды — для охлаждения лапши рамен). Срок патента бесславно истёк в 2003. В эпоху selfie sticks Ueda сохраняет самурайское хладнокровие: японцы называют это 3 a.m. invention — опередившее своё время.
***
В 1999 году электронный гигант Sony выпустил обучаемого робопеселя Aibo (по-японски ”companion”), которого многие японцы полюбили как родного. Выпуск Aibo был прекращён в 2006, но компания продолжила ремонтировать уже проданные изделия (примерно 150,000). В 2014 году ремонтные услуги оказывать перестали, и результатом стал бум в индустрии робоветеринаров-надомников (cottage industry of robotic vets) и сфере похоронных услуг для Aibo, не подлежащих ремонту.
***
В Японии в список предметов, запрещённых для кремации вместе с телом, попадают мобильные телефоны, мячи для гольфа, словари, мягкие игрушки, металлические Будды и арбузы. Не понять нам японскую душу: как в вечность без словаря?!
***
В 1999 году электронный гигант Sony выпустил обучаемого робопеселя Aibo (по-японски ”companion”), которого многие японцы полюбили как родного. Выпуск Aibo был прекращён в 2006, но компания продолжила ремонтировать уже проданные изделия (примерно 150,000). В 2014 году ремонтные услуги оказывать перестали, и результатом стал бум в индустрии робоветеринаров-надомников (cottage industry of robotic vets) и сфере похоронных услуг для Aibo, не подлежащих ремонту.
***
В Японии в список предметов, запрещённых для кремации вместе с телом, попадают мобильные телефоны, мячи для гольфа, словари, мягкие игрушки, металлические Будды и арбузы. Не понять нам японскую душу: как в вечность без словаря?!
The Adventures of China Iron. Gabriela Cabezón Cámara. 2019
Похоже, в шортлист 2020 International Booker этот роман попал не только из-за феминистской и квир направленности, ставшей уже общим местом, но также из жалости к переводчикам (их двое). Множественные вкрапления из языка гуарани «выводят из зоны лингвистического комфорта» (читай: не продраться). Лично мне удалось опознать броненосца, капибару и морскую свинку. С ботаникой — полный провал.
***
«Провокационный спин-офф» классической аргентинской поэмы, опубликованной в 1872 году, вещается от имени жены эпического героя Мартина Фьерро, которой в оригинале посвящена лишь пара строчек. К четырнадцати годам у сироты двое сыновей, но нет своего имени — если мужу что-то нужно, он зовёт ее china, что, в зависимости от ситуации, значит девочка, женщина, жена или служанка. Она убегает с рыжеволосой шотландкой Лиз, отрезает косы, одевается в мужскую одежду (from china to lady and from lady to young gentleman), учит английский и запоем слушает рассказы о большом мире. Пока сюжет развивается в жанре road movie, ещё можно потерпеть ради любви к искусству, но когда доходит до полного слияния с природой через промискуитет и потребление бодрящих грибов и травок, текст начинает смахивать на призывы к образу жизни, запрещённого на территории Российской Федерации.
Кишащая живностью пампа, стервятники-caranchos, тучные коровьи стада, дикари-гаучо, у которых на сапогах копыта вместо каблуков, примордиальная жестокость и насилие. Почвенной, животной сущности Аргентины противопоставляется ordnung, пар и сталь Британии: we are putting the music of civilisation into the flesh of these larvae, they will become a workforce whose hearts beat to the rhythm of the factory, our bugles play the rhythm of production to discipline their anarchic souls.
Но утопически полная свобода от гендерных, имущественных и матримониальных предрассудков существует только там, куда не дотянулась рука западной цивилизации — среди индейцев, которые работают вахтовым методом месяц через два, часами рыдают над судьбой Ромео и Джульетты (проникла таки западная зараза) и мирятся с наличием сменяемых(!) вождей (men and women, and two-spirits) только в самом пиковом случае, т.е. почти никогда.
Похоже, в шортлист 2020 International Booker этот роман попал не только из-за феминистской и квир направленности, ставшей уже общим местом, но также из жалости к переводчикам (их двое). Множественные вкрапления из языка гуарани «выводят из зоны лингвистического комфорта» (читай: не продраться). Лично мне удалось опознать броненосца, капибару и морскую свинку. С ботаникой — полный провал.
***
«Провокационный спин-офф» классической аргентинской поэмы, опубликованной в 1872 году, вещается от имени жены эпического героя Мартина Фьерро, которой в оригинале посвящена лишь пара строчек. К четырнадцати годам у сироты двое сыновей, но нет своего имени — если мужу что-то нужно, он зовёт ее china, что, в зависимости от ситуации, значит девочка, женщина, жена или служанка. Она убегает с рыжеволосой шотландкой Лиз, отрезает косы, одевается в мужскую одежду (from china to lady and from lady to young gentleman), учит английский и запоем слушает рассказы о большом мире. Пока сюжет развивается в жанре road movie, ещё можно потерпеть ради любви к искусству, но когда доходит до полного слияния с природой через промискуитет и потребление бодрящих грибов и травок, текст начинает смахивать на призывы к образу жизни, запрещённого на территории Российской Федерации.
Кишащая живностью пампа, стервятники-caranchos, тучные коровьи стада, дикари-гаучо, у которых на сапогах копыта вместо каблуков, примордиальная жестокость и насилие. Почвенной, животной сущности Аргентины противопоставляется ordnung, пар и сталь Британии: we are putting the music of civilisation into the flesh of these larvae, they will become a workforce whose hearts beat to the rhythm of the factory, our bugles play the rhythm of production to discipline their anarchic souls.
Но утопически полная свобода от гендерных, имущественных и матримониальных предрассудков существует только там, куда не дотянулась рука западной цивилизации — среди индейцев, которые работают вахтовым методом месяц через два, часами рыдают над судьбой Ромео и Джульетты (проникла таки западная зараза) и мирятся с наличием сменяемых(!) вождей (men and women, and two-spirits) только в самом пиковом случае, т.е. почти никогда.
The Memory Police. Yoko Ogawa. 1994, пер. на англ. 2019
Неужели только японцы сохранили почти утерянное древнее знание о том, как словом разбить вам сердце, не вываливая на страницы груды кишок и экскрементов, среди которых с отвращением к самим себе совокупляются кони, люди, нужное вписать? Роман Огавы причиняет боль мимолетностью осыпающихся лепестков сакуры, но при этом не лишает желания сломать колесо.
***
С острова постепенно исчезают вещи: духи, карты, изумруды, ленты, птицы, паромы, шляпы, фрукты, розы, календари (so spring will never come), фотографии... Они стираются из коллективной памяти, но некоторые люди обладают способностью удерживать воспоминания о предметах, которых больше нет. Дар? Если так, то очень опасный: за хранителями памяти охотится Memory Police. The island is run by men who are determined to see things disappear. From their point of view, anything that fails to vanish when they say it should is inconceivable. So they force it to disappear with their own hands. Сначала неблагонадежным присылают повестки, потом начинают устраивать облавы, и вскоре под подозрением оказываются все жители острова. Исчезновения оставляют пустоту, но люди учатся жить с тем, что жизнь отнимают по кусочкам, привыкая бояться, смиряться и молчать. Остаются снег, холод, гнилые овощи, ветхая одежда, унылые очереди, костры из книг и грузовики с арестованными. Здоровьем лучатся только добротно одетые сотрудники Memory Police. На пепелище библиотеки собираются построить их новый штаб — нынешнему тесновато в здании бывшего театра.
***
Мать героини из тех, кто не забывает. Пятнадцать лет назад за ней прислали элегантную чёрную машину с галантным водителем, а через неделю семье вернули тело: сердечный приступ. Сама героиня — писательница (here on the island, writing novels is one of the least impressive, most underappreciated occupations one can pursue). Она пишет жуткую притчу о машинистке, чей голос оказался заперт внутри печатной машинки, а ещё у неё есть тайна, которую знает только старик-сосед и ещё один человек. Когда исчезают романы и продолжать писать становится невозможно, героиня тоже устраивается машинисткой, но как быть, если вдруг исчезнут слова? Или сами люди? The disappearances are beyond our control. We’re all going to die anyway, someday, so what’s the difference? We simply have to leave things to fate.
***
Нобель Исигуро с романом явно знаком: идеи (не)свободы воли, пассивности перед несправедливостью, приятия утраты закольцовываются с раскрученным Never Let Me Go (2005). The Memory Police кажется незаслуженно недооценённым в мировом масштабе: на его перевод на английский ушло ровно четверть века. Шортлист 2020 International Booker.
Неужели только японцы сохранили почти утерянное древнее знание о том, как словом разбить вам сердце, не вываливая на страницы груды кишок и экскрементов, среди которых с отвращением к самим себе совокупляются кони, люди, нужное вписать? Роман Огавы причиняет боль мимолетностью осыпающихся лепестков сакуры, но при этом не лишает желания сломать колесо.
***
С острова постепенно исчезают вещи: духи, карты, изумруды, ленты, птицы, паромы, шляпы, фрукты, розы, календари (so spring will never come), фотографии... Они стираются из коллективной памяти, но некоторые люди обладают способностью удерживать воспоминания о предметах, которых больше нет. Дар? Если так, то очень опасный: за хранителями памяти охотится Memory Police. The island is run by men who are determined to see things disappear. From their point of view, anything that fails to vanish when they say it should is inconceivable. So they force it to disappear with their own hands. Сначала неблагонадежным присылают повестки, потом начинают устраивать облавы, и вскоре под подозрением оказываются все жители острова. Исчезновения оставляют пустоту, но люди учатся жить с тем, что жизнь отнимают по кусочкам, привыкая бояться, смиряться и молчать. Остаются снег, холод, гнилые овощи, ветхая одежда, унылые очереди, костры из книг и грузовики с арестованными. Здоровьем лучатся только добротно одетые сотрудники Memory Police. На пепелище библиотеки собираются построить их новый штаб — нынешнему тесновато в здании бывшего театра.
***
Мать героини из тех, кто не забывает. Пятнадцать лет назад за ней прислали элегантную чёрную машину с галантным водителем, а через неделю семье вернули тело: сердечный приступ. Сама героиня — писательница (here on the island, writing novels is one of the least impressive, most underappreciated occupations one can pursue). Она пишет жуткую притчу о машинистке, чей голос оказался заперт внутри печатной машинки, а ещё у неё есть тайна, которую знает только старик-сосед и ещё один человек. Когда исчезают романы и продолжать писать становится невозможно, героиня тоже устраивается машинисткой, но как быть, если вдруг исчезнут слова? Или сами люди? The disappearances are beyond our control. We’re all going to die anyway, someday, so what’s the difference? We simply have to leave things to fate.
***
Нобель Исигуро с романом явно знаком: идеи (не)свободы воли, пассивности перед несправедливостью, приятия утраты закольцовываются с раскрученным Never Let Me Go (2005). The Memory Police кажется незаслуженно недооценённым в мировом масштабе: на его перевод на английский ушло ровно четверть века. Шортлист 2020 International Booker.
Видимая невидимая живопись. Книги на картинах. Юлия Щербинина. 2020
Занимательная компиляция с массой иллюстраций, многие снабжены QR-кодом. Для тех, кто любит культурные аналогии и рад погружению в мир библиоманов, библиогностов, библиоскопов и прочих библиофагов.
***
Выражение «синдром Шпицвега» означает книголюбие как важную составляющую мироощущения и персонального «жизненного проекта». Бывший аптекарь, Шпицвег не прошел по возрасту в мюнхенскую Академию художеств, но стал художником-самоучкой, представителем стиля бидермайер. Название Biedermeier образовано псевдонимом двух баварских поэтов, публиковавших пародии на сентиментальную лирику от имени школьного учителя Готлиба Бидермайера (нем. Bieder – простодушный). Затем «господином Майером» стали называть городского филистера. Само слово Philister (англ. philistine), означавшее прогульщика лекций, в 1830-е из студенческого жаргона перешло в общеразговорный язык и стало означать узкомыслящего самодовольного обывателя.
***
Книга присутствует в гербах Анголы и Мозамбика как символ образования. Пермский край – единственный регион России, на гербе которого изображена книга, Евангелие, символизирующее «христианское просвещение, воссиявшее здешним обитателям».
***
1 января 1411 года Поль, Эрман и Жанекен Лимбурги торжественно преподнесли герцогу Беррийскому «книгу из цельного куска дерева, подделанную под настоящую, но где нет ни единого исписанного листа, переплетенную в белый бархат с позолоченными застежками и с гербами монсеньора». Позднее такие фигуры-обманки получили название dummy-boards. Контурные имитации книг получили широкое применение в интерьерном стиле фальшбук (Faux Book), породившем целую индустрию по изготовлению шпалерных имитаций библиотек, псевдокаминов с «горящими» в них книгами (chimney boards), а также всевозможных футляров, табакерок, чернильниц в виде книжных муляжей.
***
Корейские чхэккори – произведения живописи с иллюзионистским изображением книжных полок на раздвижных панелях и ширмах. С 1784 по 1879 год чхэккори был одним из основных предметов в профессиональном экзамене придворных живописцев. Увлекались этим искусством все – от аристократов до простолюдинов. На изображениях книг не было ни их названий, ни фамилий авторов – это считалось неполиткорректным. Вдруг литератор попадет в опалу или утратит читательскую популярность?
***
В XVIII веке книжные лавки в Лондоне тянулись вдоль Патерностер-Роу, название которой происходило от продававшихся там в изобилии молитвенников. Затем «патерностером» стали насмешливо называть покупателя книг.
***
Накатанная на палочку книга называлась volumina (от volvere, вращать), а округлые концы палочки римляне в обиходе называли умбиликами – «пупками». Дочитать «до пупа» значило прочесть до конца.
***
Мечтавший затмить Хогарта Павел Федотов («Сватовство майора») задумал выпускать литературно-художественный листок и назвать его «Северный пустозвон» или «Вечером вместо преферанса», но дальше замысла дело не пошло. Зато у него «на полу, на этажерке и возле стола <...> в изобилии валялись Винкельман, Пушкин и английские учебные книжечки». Душегрейно.
Занимательная компиляция с массой иллюстраций, многие снабжены QR-кодом. Для тех, кто любит культурные аналогии и рад погружению в мир библиоманов, библиогностов, библиоскопов и прочих библиофагов.
***
Выражение «синдром Шпицвега» означает книголюбие как важную составляющую мироощущения и персонального «жизненного проекта». Бывший аптекарь, Шпицвег не прошел по возрасту в мюнхенскую Академию художеств, но стал художником-самоучкой, представителем стиля бидермайер. Название Biedermeier образовано псевдонимом двух баварских поэтов, публиковавших пародии на сентиментальную лирику от имени школьного учителя Готлиба Бидермайера (нем. Bieder – простодушный). Затем «господином Майером» стали называть городского филистера. Само слово Philister (англ. philistine), означавшее прогульщика лекций, в 1830-е из студенческого жаргона перешло в общеразговорный язык и стало означать узкомыслящего самодовольного обывателя.
***
Книга присутствует в гербах Анголы и Мозамбика как символ образования. Пермский край – единственный регион России, на гербе которого изображена книга, Евангелие, символизирующее «христианское просвещение, воссиявшее здешним обитателям».
***
1 января 1411 года Поль, Эрман и Жанекен Лимбурги торжественно преподнесли герцогу Беррийскому «книгу из цельного куска дерева, подделанную под настоящую, но где нет ни единого исписанного листа, переплетенную в белый бархат с позолоченными застежками и с гербами монсеньора». Позднее такие фигуры-обманки получили название dummy-boards. Контурные имитации книг получили широкое применение в интерьерном стиле фальшбук (Faux Book), породившем целую индустрию по изготовлению шпалерных имитаций библиотек, псевдокаминов с «горящими» в них книгами (chimney boards), а также всевозможных футляров, табакерок, чернильниц в виде книжных муляжей.
***
Корейские чхэккори – произведения живописи с иллюзионистским изображением книжных полок на раздвижных панелях и ширмах. С 1784 по 1879 год чхэккори был одним из основных предметов в профессиональном экзамене придворных живописцев. Увлекались этим искусством все – от аристократов до простолюдинов. На изображениях книг не было ни их названий, ни фамилий авторов – это считалось неполиткорректным. Вдруг литератор попадет в опалу или утратит читательскую популярность?
***
В XVIII веке книжные лавки в Лондоне тянулись вдоль Патерностер-Роу, название которой происходило от продававшихся там в изобилии молитвенников. Затем «патерностером» стали насмешливо называть покупателя книг.
***
Накатанная на палочку книга называлась volumina (от volvere, вращать), а округлые концы палочки римляне в обиходе называли умбиликами – «пупками». Дочитать «до пупа» значило прочесть до конца.
***
Мечтавший затмить Хогарта Павел Федотов («Сватовство майора») задумал выпускать литературно-художественный листок и назвать его «Северный пустозвон» или «Вечером вместо преферанса», но дальше замысла дело не пошло. Зато у него «на полу, на этажерке и возле стола <...> в изобилии валялись Винкельман, Пушкин и английские учебные книжечки». Душегрейно.
Just Like You. Nick Hornby. 2020
Она — 42-летняя белая teacher running an English department in a troubled inner-city school, с двумя детьми. На её кружке написано GREAT EXPECTATIONS CHARLES DICKENS. Она всегда ставит апостроф в сообщениях и мечтает о мужчине, читающем настоящие романы (proper fiction, not novels about terrorists and submarines). Сама Люси читает всегда и всерьёз, включая унылых номинантов на Букера. У неё в анамнезе suboptimal муж, алкоголик-кокаинист, промотавший все ее деньги и нервы. Она ощущает себя частью большого мира и голосует против брекзита.
Он — чернокожий парень на 20 лет моложе, без образования, культурного бэкграунда и постоянной работы, мечтающий стать DJ и не читающий ничего, кроме телефона. У Джозефа религиозная матушка (btw, ей сорок два), которая по воскресеньям таскает сына в церковь, где когда-то была библиотека, а теперь на службах поют Эда Ширана. Он голосует... guess how?
Между ними пропасть — класс, раса, возраст — но когда жизнь столкнёт их по разные стороны прилавка в мясном магазинчике в Тоттенхеме, химия неизбежна (weird vibe between us). Люси будет сражаться с чувством, что она для Джозефа то ли слишком старая, то ли слишком белая (оба свойства вызывают неловкость). Он ради неё отважится на поход в иммерсивный театр на Шекспира (to some English people, Shakespeare was a justification for never having anything to do with the rest of the world. He confirmed the nation’s superiority). Диккенс это перебор.
Лавстори довольно мила и в целом предсказуема, зато когда Хорнби включает жанр «подслушано в очереди/автобусе/учительской» — по поводу голосования по брекзиту, расколовшего общество на us-them, иммигрантов, расизма, политкорректности — здесь начинается самое интересное.
The novel may not have fire in its belly, but it has great warmth in its heart (The Guardian).
***
Lucy knew lots of people who sent their kids to private schools, and they never failed to make a mess of explaining how they had arrived at their decision. The reasons usually involved some kind of complex, barely comprehensible sensitivity that prevented the child from attending the local comprehensive, so even though the parents would have loved to send them up the road, it just wouldn’t work in this particular case, what with the shyness, or the undiagnosed dyslexia, or an extraordinary talent that needed the kind of excavation and nurture the state was in no position to provide. Lucy decided that she would have sex with the first father who said, simply, are you fucking kidding me? That school is full of psychopaths, gangsters, kids who don’t speak English, teachers who don’t speak English, twelve-year-olds who stink of weed, eleven-year-olds who will beat my daughter up simply because she reads Plato in her lunch break.
Что ещё вы хотите знать о доступном образовании?
Она — 42-летняя белая teacher running an English department in a troubled inner-city school, с двумя детьми. На её кружке написано GREAT EXPECTATIONS CHARLES DICKENS. Она всегда ставит апостроф в сообщениях и мечтает о мужчине, читающем настоящие романы (proper fiction, not novels about terrorists and submarines). Сама Люси читает всегда и всерьёз, включая унылых номинантов на Букера. У неё в анамнезе suboptimal муж, алкоголик-кокаинист, промотавший все ее деньги и нервы. Она ощущает себя частью большого мира и голосует против брекзита.
Он — чернокожий парень на 20 лет моложе, без образования, культурного бэкграунда и постоянной работы, мечтающий стать DJ и не читающий ничего, кроме телефона. У Джозефа религиозная матушка (btw, ей сорок два), которая по воскресеньям таскает сына в церковь, где когда-то была библиотека, а теперь на службах поют Эда Ширана. Он голосует... guess how?
Между ними пропасть — класс, раса, возраст — но когда жизнь столкнёт их по разные стороны прилавка в мясном магазинчике в Тоттенхеме, химия неизбежна (weird vibe between us). Люси будет сражаться с чувством, что она для Джозефа то ли слишком старая, то ли слишком белая (оба свойства вызывают неловкость). Он ради неё отважится на поход в иммерсивный театр на Шекспира (to some English people, Shakespeare was a justification for never having anything to do with the rest of the world. He confirmed the nation’s superiority). Диккенс это перебор.
Лавстори довольно мила и в целом предсказуема, зато когда Хорнби включает жанр «подслушано в очереди/автобусе/учительской» — по поводу голосования по брекзиту, расколовшего общество на us-them, иммигрантов, расизма, политкорректности — здесь начинается самое интересное.
The novel may not have fire in its belly, but it has great warmth in its heart (The Guardian).
***
Lucy knew lots of people who sent their kids to private schools, and they never failed to make a mess of explaining how they had arrived at their decision. The reasons usually involved some kind of complex, barely comprehensible sensitivity that prevented the child from attending the local comprehensive, so even though the parents would have loved to send them up the road, it just wouldn’t work in this particular case, what with the shyness, or the undiagnosed dyslexia, or an extraordinary talent that needed the kind of excavation and nurture the state was in no position to provide. Lucy decided that she would have sex with the first father who said, simply, are you fucking kidding me? That school is full of psychopaths, gangsters, kids who don’t speak English, teachers who don’t speak English, twelve-year-olds who stink of weed, eleven-year-olds who will beat my daughter up simply because she reads Plato in her lunch break.
Что ещё вы хотите знать о доступном образовании?
Если отец занимается библиораритетами, вряд ли кого-то удивит, если сын тоже подцепит любовь к редким книгам. В данном случае объекты страсти не первые издания Джейн Остин, а литературные кунштюки, обладающие сомнительной научной ценностью, но по-своему восхитительные.
Что можно поставить на полку рядом с 650-страничным Кораном, написанным кровью Саддама Хусейна? Наиболее вероятный кандидат — дневник капитана, потерпевшего кораблекрушение, начертанный на старой газете кровью пингвина. С дневниками вообще связано много удивительных историй: во время Гражданской войны в Штатах один солдат вёл записи на своей скрипке, участник норвежского движения сопротивления ежедневно делал заметки на туалетной бумаге (они были обнаружены в вентиляционной шахте уже после его смерти). Массачусетский «романтик с большой дороги» попросил, чтобы его мемуары переплели его же кожей и вручили единственной жертве, оказавшей сопротивление as a token of admiration.
Среди прочих deepest eccentricities of the human mind трактат о девственности, беременности и деторождении в переплёте из женской кожи, отпечатанный в Амстердаме в XVII веке; Pátria Amada, 7.5-тонный свод налоговых правил, созданный в 2014 в знак протеста против запутанности налоговой системы Бразилии (он же самая большая книга в мире толщиной в 2.1 метра, во время работы над которой налоговый юрист Винисиус Леонсио пережил три инфаркта, развёлся и женился снова; второе издание не планируется); учебник по математике начала XVII века, где геометрические прогрессии иллюстрируются изображениями крыс; выпущенный всего в 10 экземплярах томик под метким названием ‘20 Slices of American Cheese’ (представляет собой ровно то, что заявлено, и стоит $200 при цене упаковки того же сыра $3.50. Shelf stable, но это не точно).
P.S. На «кровавый Коран» Саддама Хусейна у переписчика ушло два года работы и 24-27 литров крови диктатора. До сих пор неясно, что с этой диковиной делать: вроде, создание такой Коран haraam, но, с другой стороны, уничтожение свящённой книги немыслимо для правоверных.
Что можно поставить на полку рядом с 650-страничным Кораном, написанным кровью Саддама Хусейна? Наиболее вероятный кандидат — дневник капитана, потерпевшего кораблекрушение, начертанный на старой газете кровью пингвина. С дневниками вообще связано много удивительных историй: во время Гражданской войны в Штатах один солдат вёл записи на своей скрипке, участник норвежского движения сопротивления ежедневно делал заметки на туалетной бумаге (они были обнаружены в вентиляционной шахте уже после его смерти). Массачусетский «романтик с большой дороги» попросил, чтобы его мемуары переплели его же кожей и вручили единственной жертве, оказавшей сопротивление as a token of admiration.
Среди прочих deepest eccentricities of the human mind трактат о девственности, беременности и деторождении в переплёте из женской кожи, отпечатанный в Амстердаме в XVII веке; Pátria Amada, 7.5-тонный свод налоговых правил, созданный в 2014 в знак протеста против запутанности налоговой системы Бразилии (он же самая большая книга в мире толщиной в 2.1 метра, во время работы над которой налоговый юрист Винисиус Леонсио пережил три инфаркта, развёлся и женился снова; второе издание не планируется); учебник по математике начала XVII века, где геометрические прогрессии иллюстрируются изображениями крыс; выпущенный всего в 10 экземплярах томик под метким названием ‘20 Slices of American Cheese’ (представляет собой ровно то, что заявлено, и стоит $200 при цене упаковки того же сыра $3.50. Shelf stable, но это не точно).
P.S. На «кровавый Коран» Саддама Хусейна у переписчика ушло два года работы и 24-27 литров крови диктатора. До сих пор неясно, что с этой диковиной делать: вроде, создание такой Коран haraam, но, с другой стороны, уничтожение свящённой книги немыслимо для правоверных.
Как устроен город. 36 эссе по философии урбанистики. Григорий Ревзин. 2019
Финалист премии «Просветитель-2020» в номинации «Гуманитарные науки».
«Воздух города делает свободным», сказал Якоб Гримм (по одной из версий). Сегодняшний урбанист скажет «воздух города делает обязанным». Город – это пространство анонимности, где неэффективно быть самим собой. Большой город как социальное устройство хорош тем, что предлагает цивилизованные правила мизантропии – в деревне эта отстраненная вежливость непринадлежности недоступна.
***
Книга сконструирована из четырёх частей, каждая из которых посвящена «ингредиентам» города (власть, жрецы, рабочие, торговцы) и их трансформациям во времени и пространстве. Миниспойлер: когда Бога нет и государство покоится на религии прогресса, то жрецы зачисляются в госслужащие с тенденцией к поголовности. С окончанием индустриальной эпохи пролетариат превращается в «когнитариат», он же креативный класс: и тот и другой является рабочим, только один работает мускулами, а второй мозгами.
***
Но книга не только о городе. По собственному мнению автора, ее текст является неканонической проповедью, в т.ч. об идеях Добра, Красоты и Истины (может ли красивая женщина быть злобной дурой?). Ревзин называет Ле Корбюзье самовлюбленным дебилом, обьясняет, какое отношение индейский праздник потлача имеет к бесконечному укладыванию плитки в собянинской Москве, иронизирует по поводу культуры памятников, сравнивая её с культом мощей, наблюдает за спором между поклонниками авангарда и историзма, рассуждает о роли театра как репетиции революции, мимоходом сравнивая театральное здание с верблюдом-дромадером, а картину Репина «Крестный ход в Курской губернии» — с шествием российских болельщиков. И вообще приятно щекочет эрудированное эго читателя, не трепеща перед авторитетами и местами впадая в откровенное хулиганство, что, конечно же, очень смешно (да, д‑р ист. наук В.Р. Мединский?)
***
P.S. Всю жизнь казалось, что Виталий Лагутенко придумал первую советскую пятиэтажку К‑7 (она же «хрущёвка») с чистого листа, а он взял этот проект из французского журнала L’Architecture d’Aujourd’hui и перепер на язык родных осин. Иллюзия, с которой не жаль расстаться.
Финалист премии «Просветитель-2020» в номинации «Гуманитарные науки».
«Воздух города делает свободным», сказал Якоб Гримм (по одной из версий). Сегодняшний урбанист скажет «воздух города делает обязанным». Город – это пространство анонимности, где неэффективно быть самим собой. Большой город как социальное устройство хорош тем, что предлагает цивилизованные правила мизантропии – в деревне эта отстраненная вежливость непринадлежности недоступна.
***
Книга сконструирована из четырёх частей, каждая из которых посвящена «ингредиентам» города (власть, жрецы, рабочие, торговцы) и их трансформациям во времени и пространстве. Миниспойлер: когда Бога нет и государство покоится на религии прогресса, то жрецы зачисляются в госслужащие с тенденцией к поголовности. С окончанием индустриальной эпохи пролетариат превращается в «когнитариат», он же креативный класс: и тот и другой является рабочим, только один работает мускулами, а второй мозгами.
***
Но книга не только о городе. По собственному мнению автора, ее текст является неканонической проповедью, в т.ч. об идеях Добра, Красоты и Истины (может ли красивая женщина быть злобной дурой?). Ревзин называет Ле Корбюзье самовлюбленным дебилом, обьясняет, какое отношение индейский праздник потлача имеет к бесконечному укладыванию плитки в собянинской Москве, иронизирует по поводу культуры памятников, сравнивая её с культом мощей, наблюдает за спором между поклонниками авангарда и историзма, рассуждает о роли театра как репетиции революции, мимоходом сравнивая театральное здание с верблюдом-дромадером, а картину Репина «Крестный ход в Курской губернии» — с шествием российских болельщиков. И вообще приятно щекочет эрудированное эго читателя, не трепеща перед авторитетами и местами впадая в откровенное хулиганство, что, конечно же, очень смешно (да, д‑р ист. наук В.Р. Мединский?)
***
P.S. Всю жизнь казалось, что Виталий Лагутенко придумал первую советскую пятиэтажку К‑7 (она же «хрущёвка») с чистого листа, а он взял этот проект из французского журнала L’Architecture d’Aujourd’hui и перепер на язык родных осин. Иллюзия, с которой не жаль расстаться.
Английское city, как и французское cité, происходит от латинского civitas. Т.е. город для романо-германского языкового сознания – прежде всего «общество». В русском «городе» важнее наличие не жителей, а ограждения. Впрочем, английский town происходит от кельтского dunum (земляной вал), откуда немецкое Zaun (забор) или русский «тын».
***
Европейские города делятся на две части, одна – это выживший римский муниципий (civitas) или феодальный бург (крепость, castello), а другая – это рынок, vic (отсюда название торгового квартала в ранних немецких городах, Wiek, и отсюда же имя «викинги», но это не точно).
***
Проспекты – это манифестация абсолютной власти: их придумал Сикст V, соединив главные христианские святыни Рима, чтобы паломники организованно маршировали от мощей к мощам. Людовик XIV, второй после папы Сикста создал трезубец проспектов, сходившихся в Версале, где символической точкой схода была комната короля. Бенито Муссолини, разрубивший римские форумы Via dei Fori Imperiali, объяснял замысел так: «прямая улица не дает нам потеряться в меандре гамлетических сомнений».
***
Название «бульвар» происходит от голландского bolwerk, «бастион», из-за «большого бастиона» – grand boulevard – напротив Бастилии, который в 1670 году первым был превращен в бульвар усилиями Людовика XIV.
***
Американский «гантельный» дом (dumbbell house) называется так потому, что узкие ленточки домов, на которые нарезался квартал, в плане были в форме гантели с узкой щелью вместо внутреннего двора.
***
Роттердам, которому посвящены стихи Бродского, для архитекторов является городом образцовым (съездите и посмотрите сами, бесспорно одно — такого нет нигде).
***
Европейские города делятся на две части, одна – это выживший римский муниципий (civitas) или феодальный бург (крепость, castello), а другая – это рынок, vic (отсюда название торгового квартала в ранних немецких городах, Wiek, и отсюда же имя «викинги», но это не точно).
***
Проспекты – это манифестация абсолютной власти: их придумал Сикст V, соединив главные христианские святыни Рима, чтобы паломники организованно маршировали от мощей к мощам. Людовик XIV, второй после папы Сикста создал трезубец проспектов, сходившихся в Версале, где символической точкой схода была комната короля. Бенито Муссолини, разрубивший римские форумы Via dei Fori Imperiali, объяснял замысел так: «прямая улица не дает нам потеряться в меандре гамлетических сомнений».
***
Название «бульвар» происходит от голландского bolwerk, «бастион», из-за «большого бастиона» – grand boulevard – напротив Бастилии, который в 1670 году первым был превращен в бульвар усилиями Людовика XIV.
***
Американский «гантельный» дом (dumbbell house) называется так потому, что узкие ленточки домов, на которые нарезался квартал, в плане были в форме гантели с узкой щелью вместо внутреннего двора.
***
У Корбюзье то общее с люфтваффе,
что оба потрудились от души
над переменой облика Европы.
Что позабудут в ярости циклопы,
то трезво завершат карандаши, —Роттердам, которому посвящены стихи Бродского, для архитекторов является городом образцовым (съездите и посмотрите сами, бесспорно одно — такого нет нигде).
Say Nothing. Patrick Radden Keefe. 2018
Обложка русскоязычного издания напоминает «Молчание ягнят», но на оригинальном — фотография известной ирландской террористки Dolours Price, сделанная в 1972 году в Милане, где Misteriosa “Pasionaria” Irlandese выступила с лекцией о плачевном положении католиков в Северной Ирландии, о системе гетто и нарушении гражданских прав. ‘If my political convictions had led me to take part in murder, I would confess without hesitation,’ сказала Прайс репортёрам, с великой осторожностью подбирая синтаксис. На снимке она позирует в образе «человека вне закона», закрыв лицо шарфом. Прайс и ее младшая сестра Marion вдребезги разнесли патриархальный миф о женщинах как пассивных, миролюбивых существах, чьё призвание хозяйство и дети. Их склонность к противлению злу насилием провозгласили побочным продуктом феминизма, что, впрочем, не помешало посадить девушек в мужскую тюрьму как особо опасных для государства. Чтобы вызволить сестёр, неизвестные похищали Вермеера (угрожая сжечь полотно в ночь святого Патрика with much cavorting about in the true lunatic fashion), Веласкеса, Рубенса, Гойю и даже пожилого ирландского графа с супругой (все вернули в целости). В центре повествования — судьбы «девушки с обложки» и одной из жертв организации, вдовствующей матери десятерых детей, похищенной из дома людьми в балаклавах. Пленки с воспоминаниями Прайс были переданы на хранение Бостонскому колледжу и в 2013 востребованы по распоряжению суда для предъявления обвинения в убийстве сорокалетней давности.
***
Добро пожаловать в Northern Ireland, хотя для «проклятых папистов» это North of Ireland, оккупированный вражеской армией. Это мир людей, которые гордо украшают каминную полку тюремными фотографиями членов семьи, а вместо сказки на ночь рассказывают детям семейную сагу про побег из заключения и учат делать пахнущую марципаном домашнюю взрывчатку. Ночные облавы, слезоточивый газ, оружие под матрасом, блокпосты на улицах, снайперы на крышах, игры среди остовов сожжённых грузовиков — другого детства для обитателей католических гетто не предусмотрено. Щебень и осколки стекла после взрывов здесь называют Belfast confetti. В штанинах клёш или под фейковыми рясами монашек удобно прятать оружие, а чёрные береты юных «добровольцев» вносят свою лепту в создание rebel chic. Потребление транквилизаторов в Северной Ирландии самое высокое в королевстве, а пост-травматический стресс от жизни в непрекращающемся ужасе перед насилием, психологи называют Belfast syndrome.
***
Сейчас в космополитичном центре Белфаста бурлит жизнь. Бывшие бойцы ИРА, а ныне таксисты, проводят для желающих туры по местам боевой славы, и времена Смуты кажутся давним прошлым, с которым давно пора примириться. Бунтари поизворотливее давно стали видными политиками и накупили особняков, юношеские идеалы остальных годятся только в виде наклеек для бамперов. В 2011 королева нанесла официальный визит в Ирландию, что стало первым посещением монарха с 1911, когда весь остров ещё был частью Соединённого королевства. А ведь потери были даже в монаршем семействе: в 1979 в результате взрыва радиоуправляемой бомбы погиб кузен Елизаветы II, бывший вице-король Индии, рыбачивший в ирландских водах. Но и сегодня католические и протестантские кварталы разделяют peace walls, увенчанные колючей проволокой (сейчас их даже больше, чем в разгар Troubles). С одной стороны на стенах написано K.A.T., Kill all Taigs, с другой — K.A.H., Kill all Huns. 90% детей ходят в школы, сегрегированные по религиозному признаку. Лучше пройти лишнюю пару кварталов, чем ждать автобуса на «неправильной» остановке. Над протестантскими районами реют сотни Union Jacks, в то время как над католическими развеваются триколоры или палестинские флаги — в знак того, что Север до сих пор является зоной оккупации. В 2009 двое британских солдат были убиты на пороге казармы, когда вышли забрать заказанную пиццу, ещё четверо были ранены, включая доставщиков, чья вина заключалась «в обслуживании оккупационной армии».
Обложка русскоязычного издания напоминает «Молчание ягнят», но на оригинальном — фотография известной ирландской террористки Dolours Price, сделанная в 1972 году в Милане, где Misteriosa “Pasionaria” Irlandese выступила с лекцией о плачевном положении католиков в Северной Ирландии, о системе гетто и нарушении гражданских прав. ‘If my political convictions had led me to take part in murder, I would confess without hesitation,’ сказала Прайс репортёрам, с великой осторожностью подбирая синтаксис. На снимке она позирует в образе «человека вне закона», закрыв лицо шарфом. Прайс и ее младшая сестра Marion вдребезги разнесли патриархальный миф о женщинах как пассивных, миролюбивых существах, чьё призвание хозяйство и дети. Их склонность к противлению злу насилием провозгласили побочным продуктом феминизма, что, впрочем, не помешало посадить девушек в мужскую тюрьму как особо опасных для государства. Чтобы вызволить сестёр, неизвестные похищали Вермеера (угрожая сжечь полотно в ночь святого Патрика with much cavorting about in the true lunatic fashion), Веласкеса, Рубенса, Гойю и даже пожилого ирландского графа с супругой (все вернули в целости). В центре повествования — судьбы «девушки с обложки» и одной из жертв организации, вдовствующей матери десятерых детей, похищенной из дома людьми в балаклавах. Пленки с воспоминаниями Прайс были переданы на хранение Бостонскому колледжу и в 2013 востребованы по распоряжению суда для предъявления обвинения в убийстве сорокалетней давности.
***
Добро пожаловать в Northern Ireland, хотя для «проклятых папистов» это North of Ireland, оккупированный вражеской армией. Это мир людей, которые гордо украшают каминную полку тюремными фотографиями членов семьи, а вместо сказки на ночь рассказывают детям семейную сагу про побег из заключения и учат делать пахнущую марципаном домашнюю взрывчатку. Ночные облавы, слезоточивый газ, оружие под матрасом, блокпосты на улицах, снайперы на крышах, игры среди остовов сожжённых грузовиков — другого детства для обитателей католических гетто не предусмотрено. Щебень и осколки стекла после взрывов здесь называют Belfast confetti. В штанинах клёш или под фейковыми рясами монашек удобно прятать оружие, а чёрные береты юных «добровольцев» вносят свою лепту в создание rebel chic. Потребление транквилизаторов в Северной Ирландии самое высокое в королевстве, а пост-травматический стресс от жизни в непрекращающемся ужасе перед насилием, психологи называют Belfast syndrome.
***
Сейчас в космополитичном центре Белфаста бурлит жизнь. Бывшие бойцы ИРА, а ныне таксисты, проводят для желающих туры по местам боевой славы, и времена Смуты кажутся давним прошлым, с которым давно пора примириться. Бунтари поизворотливее давно стали видными политиками и накупили особняков, юношеские идеалы остальных годятся только в виде наклеек для бамперов. В 2011 королева нанесла официальный визит в Ирландию, что стало первым посещением монарха с 1911, когда весь остров ещё был частью Соединённого королевства. А ведь потери были даже в монаршем семействе: в 1979 в результате взрыва радиоуправляемой бомбы погиб кузен Елизаветы II, бывший вице-король Индии, рыбачивший в ирландских водах. Но и сегодня католические и протестантские кварталы разделяют peace walls, увенчанные колючей проволокой (сейчас их даже больше, чем в разгар Troubles). С одной стороны на стенах написано K.A.T., Kill all Taigs, с другой — K.A.H., Kill all Huns. 90% детей ходят в школы, сегрегированные по религиозному признаку. Лучше пройти лишнюю пару кварталов, чем ждать автобуса на «неправильной» остановке. Над протестантскими районами реют сотни Union Jacks, в то время как над католическими развеваются триколоры или палестинские флаги — в знак того, что Север до сих пор является зоной оккупации. В 2009 двое британских солдат были убиты на пороге казармы, когда вышли забрать заказанную пиццу, ещё четверо были ранены, включая доставщиков, чья вина заключалась «в обслуживании оккупационной армии».