Tyll. Daniel Kehlmann. 2020
Продолжим знакомство с коротким списком International Booker 2020.
Сам Даниэль Кельман не любит исторические романы. Видимо поэтому его Tyll вышел за рамки беллетризированной истории и под прикрытием исторических декораций получился очень современным по сути. На создание романа ушло пять лет — вдвое больше, чем обычно. В 2016, когда две трети были написаны, президентом Америки стал Трамп. Шок от его избрания был настолько сильным, что Кельман боялся, что какое-то время вообще не сможет писать (Кельман с семьей живет на Манхэттене и это его война). Здесь-то и пригодились австрийские корни, ведь комическая литература не входит в немецкий канон, сформированный главным образом на сумрачном севере Германии.
***
Кельман переселил своего трикстера Тиля поближе к нашему времени — в XVII век, один из самых мрачных периодов в Европе. Не видно конца Тридцатилетней войне. Бушует чума. Мертвых некому хоронить. Люди со дня на день ждут конца света. Жизнь стоит дешевле пары ботинок. В дома заходят голодные волки. По лесам бродят головорезы и духи умерших. Наесться досыта можно один раз в жизни — перед казнью. На севере Голштейна от старости и уныния умирает последний дракон. Люди ищут спасения от бедствий в магической силе палиндромов и квадратов, в услугах хиромантов, в заклинаниях, которыми бойко торгуют на рынке. Любая инаковость это грех, а сочувствие к грешникам есть орудие сатаны. Продать душу дьяволу трудно, поскольку предложение катастрофически превышает спрос и отказывают даже монархам. Путешествие — не сознательный выбор как путь к самопознанию, а несчастье быть везде чужим, квинтэссенция неизбывной бесприютности эпохи. Все в мире зыбко, временно и ненадёжно.
German has no future. First of all, because it’s an ugly language, viscous and unclean, an idiom for unlearned people who don’t bathe. Secondly, there is no time at all left for such a prolonged period of development. In seventy-six years the Iron Age will end, fire will come over the world, and our Lord will return in glory.
В романе множество непривычных и очень живых персонажей: иезуит-драконтолог, единственный уцелевший участник Порохового заговора; придворный математик из Готторфа; шведский король Густав Адольф Ваза; Елизавета, дочь Карла I и внучка Марии Стюарт, жена злосчастного богемского короля Фридриха — она мечтает о собственном театре (everything else was pretense, disguise, and frippery, everything that was not theater was false. On the stage people were themselves, completely true, fully transparent), но слуги разбежались и нечем топить.
***
Людям не дано знать, чьё имя останется в веках: кто сегодня помнит Зимнего короля, по глупости развязавшего проклятую бойню? Каждому народу нужен свой Тиль, который скажет:
If I don’t call His Majesty an idiot, who will? Somebody has to. And you’re not allowed.
Продолжим знакомство с коротким списком International Booker 2020.
Сам Даниэль Кельман не любит исторические романы. Видимо поэтому его Tyll вышел за рамки беллетризированной истории и под прикрытием исторических декораций получился очень современным по сути. На создание романа ушло пять лет — вдвое больше, чем обычно. В 2016, когда две трети были написаны, президентом Америки стал Трамп. Шок от его избрания был настолько сильным, что Кельман боялся, что какое-то время вообще не сможет писать (Кельман с семьей живет на Манхэттене и это его война). Здесь-то и пригодились австрийские корни, ведь комическая литература не входит в немецкий канон, сформированный главным образом на сумрачном севере Германии.
***
Кельман переселил своего трикстера Тиля поближе к нашему времени — в XVII век, один из самых мрачных периодов в Европе. Не видно конца Тридцатилетней войне. Бушует чума. Мертвых некому хоронить. Люди со дня на день ждут конца света. Жизнь стоит дешевле пары ботинок. В дома заходят голодные волки. По лесам бродят головорезы и духи умерших. Наесться досыта можно один раз в жизни — перед казнью. На севере Голштейна от старости и уныния умирает последний дракон. Люди ищут спасения от бедствий в магической силе палиндромов и квадратов, в услугах хиромантов, в заклинаниях, которыми бойко торгуют на рынке. Любая инаковость это грех, а сочувствие к грешникам есть орудие сатаны. Продать душу дьяволу трудно, поскольку предложение катастрофически превышает спрос и отказывают даже монархам. Путешествие — не сознательный выбор как путь к самопознанию, а несчастье быть везде чужим, квинтэссенция неизбывной бесприютности эпохи. Все в мире зыбко, временно и ненадёжно.
German has no future. First of all, because it’s an ugly language, viscous and unclean, an idiom for unlearned people who don’t bathe. Secondly, there is no time at all left for such a prolonged period of development. In seventy-six years the Iron Age will end, fire will come over the world, and our Lord will return in glory.
В романе множество непривычных и очень живых персонажей: иезуит-драконтолог, единственный уцелевший участник Порохового заговора; придворный математик из Готторфа; шведский король Густав Адольф Ваза; Елизавета, дочь Карла I и внучка Марии Стюарт, жена злосчастного богемского короля Фридриха — она мечтает о собственном театре (everything else was pretense, disguise, and frippery, everything that was not theater was false. On the stage people were themselves, completely true, fully transparent), но слуги разбежались и нечем топить.
***
Людям не дано знать, чьё имя останется в веках: кто сегодня помнит Зимнего короля, по глупости развязавшего проклятую бойню? Каждому народу нужен свой Тиль, который скажет:
If I don’t call His Majesty an idiot, who will? Somebody has to. And you’re not allowed.
A book that one is forbidden to possess, dear colleague, is a book that one is forbidden to possess, not a book that one is merely forbidden to read.
A book is a possibility <...> It is always prepared to speak. Even someone who does not understand its language can pass it on to others who can read it very well, so that it may do its wicked work on them. Or he could learn the language, and if there’s no one to teach it to him, he might find a way to teach it to himself. That’s not unheard of either.
Tyll, Daniel Kehlmann
A book is a possibility <...> It is always prepared to speak. Even someone who does not understand its language can pass it on to others who can read it very well, so that it may do its wicked work on them. Or he could learn the language, and if there’s no one to teach it to him, he might find a way to teach it to himself. That’s not unheard of either.
Tyll, Daniel Kehlmann
The Lying Life of Adults. Elena Ferrante. 2019
Очень вовремя попалась статья ‘Elena Ferrante’s writing is better in English than Italian’. Автор безбоязненно клевещет на оригинал, потому что ещё русский перевод «Квартета» не читал. Как он умудрился обзавестись армией поклонников (русскоязычный «Квартет», не автор), осталось для меня загадкой. Поэтому — только безопасный английский, хотя и это помогает не слишком.
***
Зон-Ретель описывал Неаполь 20-х годов прошлого века так: «В Неаполе все технические сооружения обязательно сломаны. Если здесь и встречается что-то исправное, то лишь в порядке исключения или по досадной случайности. Постепенно начинаешь думать, что эти вещи так и производятся, уже сломанными». Ничего не изменилось, да и с людьми не все ладно, вторит Ферранте. На этот раз в романе фигурируют целых два дисфункциональных Неаполя: залитый светом верхний город, откуда видно море и Везувий, где живут рафинированные, обеспеченные люди, и нижний: бедность, безысходность и груды мусора. Два города говорят на разных языках и обитатели одного могут ни разу не побывать в другом (as if it were a foreign country).
***
Книжная девочка Джованна, которую одевают исключительно в белое и розовое, единственный ребёнок в семье преподавателей-гуманитариев — центр вселенной своих родителей, которые души не чают в дочке и друг в друге. По крайней мере, ей так кажется до тех пор, когда отец мимоходом бросает матери, что Джованна уродина. Разумеется, ничего такого он не говорил — все гораздо хуже: отец заявил, что дочь становится похожей на его сестру Витторию, злобного семейного демона (a childhood bogeyman, a lean, demonic silhouette, an unkempt figure lurking in the corners of houses when darkness falls).
Кто же эта загадочная тетя, которую Джованна никогда не видела? Начав собственное расследование, девочка спускается впреисподнюю нижний Неаполь (туда ходит фуникулёр) и обретает токсичную родственницу и параллельную жизнь впридачу. Встреча с тётушкой становится триггером семейной драмы, уютный мир рушится, родители летят с пьедесталов, лишаясь белоснежных одежд.
What happened, in other words, in the world of adults, in the heads of very reasonable people, in their bodies loaded with knowledge? What reduced them to the most untrustworthy animals, worse than reptiles?
Джованна сама далеко не ангел (pain in the arse, без преувеличения) и не даст заскучать любителям coming-of-age novel. Клиффхэнгер закономерен: жизнь не заканчивается подростковым бунтом. Продолжение следует?...
Очень вовремя попалась статья ‘Elena Ferrante’s writing is better in English than Italian’. Автор безбоязненно клевещет на оригинал, потому что ещё русский перевод «Квартета» не читал. Как он умудрился обзавестись армией поклонников (русскоязычный «Квартет», не автор), осталось для меня загадкой. Поэтому — только безопасный английский, хотя и это помогает не слишком.
***
Зон-Ретель описывал Неаполь 20-х годов прошлого века так: «В Неаполе все технические сооружения обязательно сломаны. Если здесь и встречается что-то исправное, то лишь в порядке исключения или по досадной случайности. Постепенно начинаешь думать, что эти вещи так и производятся, уже сломанными». Ничего не изменилось, да и с людьми не все ладно, вторит Ферранте. На этот раз в романе фигурируют целых два дисфункциональных Неаполя: залитый светом верхний город, откуда видно море и Везувий, где живут рафинированные, обеспеченные люди, и нижний: бедность, безысходность и груды мусора. Два города говорят на разных языках и обитатели одного могут ни разу не побывать в другом (as if it were a foreign country).
***
Книжная девочка Джованна, которую одевают исключительно в белое и розовое, единственный ребёнок в семье преподавателей-гуманитариев — центр вселенной своих родителей, которые души не чают в дочке и друг в друге. По крайней мере, ей так кажется до тех пор, когда отец мимоходом бросает матери, что Джованна уродина. Разумеется, ничего такого он не говорил — все гораздо хуже: отец заявил, что дочь становится похожей на его сестру Витторию, злобного семейного демона (a childhood bogeyman, a lean, demonic silhouette, an unkempt figure lurking in the corners of houses when darkness falls).
Кто же эта загадочная тетя, которую Джованна никогда не видела? Начав собственное расследование, девочка спускается в
What happened, in other words, in the world of adults, in the heads of very reasonable people, in their bodies loaded with knowledge? What reduced them to the most untrustworthy animals, worse than reptiles?
Джованна сама далеко не ангел (pain in the arse, без преувеличения) и не даст заскучать любителям coming-of-age novel. Клиффхэнгер закономерен: жизнь не заканчивается подростковым бунтом. Продолжение следует?...
Hurricane Season. Fernanda Melchor, 2020
Показался слишком мрачным The Discomfort of Evening? Да это же сказка на ночь, скажете вы, прочитав «Сезон ураганов» из шорт-листа International Booker. На этот раз здесь нам не страна, где придумали Лего и хюгге. Это Мексика, Карл! Такой роман не станут обсуждать в книжном клубе Опры Уинфри, заметил The Guardian. Ведь проблемы мексиканского народа шерифа не волнуют, и что-то не слышно про высадку межгалактического десанта защитников прав человека.
Фернанда Мелчор (1982 г.р) — профессиональная журналистка и ее первоначальным замыслом был нон-фикшн à la Truman Capote, в основу которого должно было лечь расследование убийства, произошедшего неподалёку от Веракруз, родного города Мелчор. Своевременно сообразив, что негоже девице проявлять нездоровое любопытство в районе с процветающей наркоторговлей, Фернанда переключилась на область чистого вымысла. Не совсем. Хотелось бы верить, что все это происходит в кошмарном сне, в горячечном бреду, на другой планете, но в Мексике ежегодно сотни женщин становятся жертвами преступных группировок. Из утешительного, можно сказать лишь то, что жизнь мужчины ненамного дороже. Да и можно ли назвать это жизнью?
Заштатный городишко Виллагарбоса, где католические мессы чередуются с языческим карнавалом, жители одержимы жаждой самодеструкции, не производится ничего полезнее выдыхаемого углекислого газа, а единственным способом заработать является наркоторговля и проституция. Мальчишки находят в канале полуразложившийся труп женщины, которую все называли Witch.
Роман состоит из восьми глав-абзацев и после каждой кажется, что страшнее уже некуда, но нас ждёт разочарование: ад не ослабит хватки до последней строчки. Бонусом к фотографической хронике невежества, нищеты и беззакония будет нам и дьявольский кот, и простодушные эрендиры, и жестокосердные бабушки (без реверансов патриарху не обходится ни один латиноамериканский роман), и мексиканский морозко — запасайтесь нашатырем.
Показался слишком мрачным The Discomfort of Evening? Да это же сказка на ночь, скажете вы, прочитав «Сезон ураганов» из шорт-листа International Booker. На этот раз здесь нам не страна, где придумали Лего и хюгге. Это Мексика, Карл! Такой роман не станут обсуждать в книжном клубе Опры Уинфри, заметил The Guardian. Ведь проблемы мексиканского народа шерифа не волнуют, и что-то не слышно про высадку межгалактического десанта защитников прав человека.
Фернанда Мелчор (1982 г.р) — профессиональная журналистка и ее первоначальным замыслом был нон-фикшн à la Truman Capote, в основу которого должно было лечь расследование убийства, произошедшего неподалёку от Веракруз, родного города Мелчор. Своевременно сообразив, что негоже девице проявлять нездоровое любопытство в районе с процветающей наркоторговлей, Фернанда переключилась на область чистого вымысла. Не совсем. Хотелось бы верить, что все это происходит в кошмарном сне, в горячечном бреду, на другой планете, но в Мексике ежегодно сотни женщин становятся жертвами преступных группировок. Из утешительного, можно сказать лишь то, что жизнь мужчины ненамного дороже. Да и можно ли назвать это жизнью?
Заштатный городишко Виллагарбоса, где католические мессы чередуются с языческим карнавалом, жители одержимы жаждой самодеструкции, не производится ничего полезнее выдыхаемого углекислого газа, а единственным способом заработать является наркоторговля и проституция. Мальчишки находят в канале полуразложившийся труп женщины, которую все называли Witch.
Роман состоит из восьми глав-абзацев и после каждой кажется, что страшнее уже некуда, но нас ждёт разочарование: ад не ослабит хватки до последней строчки. Бонусом к фотографической хронике невежества, нищеты и беззакония будет нам и дьявольский кот, и простодушные эрендиры, и жестокосердные бабушки (без реверансов патриарху не обходится ни один латиноамериканский роман), и мексиканский морозко — запасайтесь нашатырем.
«... крайне важно заниматься всесторонним развитием потенциала подрастающего поколения и тем самым способствовать прогрессу своей страны. Склонность к преуменьшению важности или подрыву этой деятельности должна тщательно изучаться и решительно пресекаться». Конституция РФ-2020? Нет, книга по домоводству, изданная в Британии в 1910 году.
Smoke Gets in Your Eyes and Other Lessons from the Crematory. Caitlin Doughty. 2014
Эту книгу мне насоветовала рафинированная подруга, автор названия моих будущих рубрик #кактыэточитаешь и #кактамзовутэтудуру (пересекающиеся подмножества). Во время нуар-диеты International Booker 2020 очень оттягивает: чувство юмора и здравый смысл спасут мир.
***
Кейтлин рассказывает о своих первых шести годах работы в похоронной индустрии США. Первые робкие шаги в профессии амбициозная карьеристка двадцати трёх лет от роду делает в качестве оператора крематория в семейном похоронном доме Westwind Cremation & Burial. Гордостью дома является тот факт, что там кремировали Джессику Митфорд, аристократку-коммунистку, ту самую, что по-марксистки яростно критиковала избыточную роскошь капиталистической похоронной индустрии. По крайней мере, над ее собственным прахом не поставили какого-нибудь мики мауса, что уже неплохо для Америки. Горький сарказм заключается в том, что «революционером» чаще называют Хьюберта Итона, основателя Disneyland of Death, первого суперуспешного «продавца бессмертия» (‘Negroes and Chinese were regretfully refused.’)
Нужно ли специальное разрешение для работы в индустрии? Везунчикам хватает степени по плетению корзин и справки о непричастности к преступному миру, но Кейтлин подошла к делу серьезно и, поднабравшись опыта, даже закончила курс в Deth Skool. А ведь в колледже она занималась медиевистикой и защитила диплом по ведьмам, но не придумала, как монетизировать ценное знание, хотя и подрабатывает частными уроками. A career in academia had occurred to me, but I had neither the intellect nor the stamina for it. It was a cold, harsh world outside the confines of the ivory tower.
***
Британский антрополог Джоффри Горер приравнивает умирание и смерть к виду порнографии, заменившего в современном мире викторианское культурное табу на сексуальность. В Японии бальзамирование и вовсе называют death medicine. Страусиная политика служит нам плохую службу: осознание конечности бытия является сильнейшим мотиватором, чтобы меньше работать, больше путешествовать, научиться вязать, выучить русский (!). Влюбиться наконец. Можно не соглашаться, но прислушаться к экспертному мнению определённо стоит.
***
P.S. В Варанаси, самом правильном месте для смерти, в Ганге скапливается так много тел, что индийское правительство тысячами выпускает в реку плотоядных черепах. Часть экспонатов в амстердамском музее Body Worlds при жизни были китайскими политзаключёнными. На кремацию одного тела требуется такое же количество энергии, как для пятисоткилометровой поездки на автомобиле.
P.P.S. Сегодняшние новости: в Делфтском техническом университете начали выпускать гробы из мицелия — корневой системы грибов. Уже изготовлено десять таких «живых гробов», на выращивание каждого уходит всего неделя. «Живой кокон» активно предотвращает загрязнение почвы токсичными веществами, которые выделяет тело, и создает благоприятные условия для роста новых растений.
Эту книгу мне насоветовала рафинированная подруга, автор названия моих будущих рубрик #кактыэточитаешь и #кактамзовутэтудуру (пересекающиеся подмножества). Во время нуар-диеты International Booker 2020 очень оттягивает: чувство юмора и здравый смысл спасут мир.
***
Кейтлин рассказывает о своих первых шести годах работы в похоронной индустрии США. Первые робкие шаги в профессии амбициозная карьеристка двадцати трёх лет от роду делает в качестве оператора крематория в семейном похоронном доме Westwind Cremation & Burial. Гордостью дома является тот факт, что там кремировали Джессику Митфорд, аристократку-коммунистку, ту самую, что по-марксистки яростно критиковала избыточную роскошь капиталистической похоронной индустрии. По крайней мере, над ее собственным прахом не поставили какого-нибудь мики мауса, что уже неплохо для Америки. Горький сарказм заключается в том, что «революционером» чаще называют Хьюберта Итона, основателя Disneyland of Death, первого суперуспешного «продавца бессмертия» (‘Negroes and Chinese were regretfully refused.’)
Нужно ли специальное разрешение для работы в индустрии? Везунчикам хватает степени по плетению корзин и справки о непричастности к преступному миру, но Кейтлин подошла к делу серьезно и, поднабравшись опыта, даже закончила курс в Deth Skool. А ведь в колледже она занималась медиевистикой и защитила диплом по ведьмам, но не придумала, как монетизировать ценное знание, хотя и подрабатывает частными уроками. A career in academia had occurred to me, but I had neither the intellect nor the stamina for it. It was a cold, harsh world outside the confines of the ivory tower.
***
Британский антрополог Джоффри Горер приравнивает умирание и смерть к виду порнографии, заменившего в современном мире викторианское культурное табу на сексуальность. В Японии бальзамирование и вовсе называют death medicine. Страусиная политика служит нам плохую службу: осознание конечности бытия является сильнейшим мотиватором, чтобы меньше работать, больше путешествовать, научиться вязать, выучить русский (!). Влюбиться наконец. Можно не соглашаться, но прислушаться к экспертному мнению определённо стоит.
***
P.S. В Варанаси, самом правильном месте для смерти, в Ганге скапливается так много тел, что индийское правительство тысячами выпускает в реку плотоядных черепах. Часть экспонатов в амстердамском музее Body Worlds при жизни были китайскими политзаключёнными. На кремацию одного тела требуется такое же количество энергии, как для пятисоткилометровой поездки на автомобиле.
P.P.S. Сегодняшние новости: в Делфтском техническом университете начали выпускать гробы из мицелия — корневой системы грибов. Уже изготовлено десять таких «живых гробов», на выращивание каждого уходит всего неделя. «Живой кокон» активно предотвращает загрязнение почвы токсичными веществами, которые выделяет тело, и создает благоприятные условия для роста новых растений.
From Here to Eternity: Traveling the World to Find the Good Death. Caitlin Doughty. 2017
Неугомонная Кейтлин мечется по миру, знакомясь с экзотическими похоронными ритуалами (и нас познакомит), хотя для живых в книге тоже местечко нашлось.
Помните начальную сцену из Spectre (2016), где Джеймс Бонд фланирует среди скелетов и прочих загробных обитателей на праздновании Дня мёртвых в Мехико? В чем подвох? Не живописный парад Día de los Muertos стал источником вдохновения для бондианы, а наоборот. Мексиканское правительство забеспокоилось, что многочисленные зрители фильма сочтут, что парад существует (на самом деле нет), и наняло 1,200 добровольцев, которые целый год репетировали четырёхчасовое шествие. Некоторые считают новоиспечённый парад гнусной коммерциализацией очень личного обряда: в течение двух дней в начале ноября мертвые возвращаются в мир живых развеяться и проведать семью. Для других парад — проявление естественного процесса секуляризации древней традиции. Так или иначе, pan de muerto (хлеб мертвеца) в форме человеческих костей нынче можно купить в любом Starbucks.
До 1950-х Día de los Muertos считался непопулярной среди столичных жителей фольклорной практикой неотесанной деревенщины, обитающей на задворках цивилизованного общества. Твист в изменении отношения к традиции был спровоцирован влиянием соседского Хеллоуина, хотя еще в начале 1970-х его считали fiesta gringa with “witches on a broom and pointy hats, cats, and pumpkins that are a pleasure to read about in detective books but are absolutely unconnected to us”. Вскоре День мертвых стал не только маркером национальной идентичности в пику американизированному Хеллоуину, но и способом публично выразить скорбь в адрес усопших представителей определённых групп: тружеников сексиндустрии, поборников прав коренного населения и сексуальных меньшинств, а также мексиканцев, погибших при попытке пересечь границу США.
Неугомонная Кейтлин мечется по миру, знакомясь с экзотическими похоронными ритуалами (и нас познакомит), хотя для живых в книге тоже местечко нашлось.
Помните начальную сцену из Spectre (2016), где Джеймс Бонд фланирует среди скелетов и прочих загробных обитателей на праздновании Дня мёртвых в Мехико? В чем подвох? Не живописный парад Día de los Muertos стал источником вдохновения для бондианы, а наоборот. Мексиканское правительство забеспокоилось, что многочисленные зрители фильма сочтут, что парад существует (на самом деле нет), и наняло 1,200 добровольцев, которые целый год репетировали четырёхчасовое шествие. Некоторые считают новоиспечённый парад гнусной коммерциализацией очень личного обряда: в течение двух дней в начале ноября мертвые возвращаются в мир живых развеяться и проведать семью. Для других парад — проявление естественного процесса секуляризации древней традиции. Так или иначе, pan de muerto (хлеб мертвеца) в форме человеческих костей нынче можно купить в любом Starbucks.
До 1950-х Día de los Muertos считался непопулярной среди столичных жителей фольклорной практикой неотесанной деревенщины, обитающей на задворках цивилизованного общества. Твист в изменении отношения к традиции был спровоцирован влиянием соседского Хеллоуина, хотя еще в начале 1970-х его считали fiesta gringa with “witches on a broom and pointy hats, cats, and pumpkins that are a pleasure to read about in detective books but are absolutely unconnected to us”. Вскоре День мертвых стал не только маркером национальной идентичности в пику американизированному Хеллоуину, но и способом публично выразить скорбь в адрес усопших представителей определённых групп: тружеников сексиндустрии, поборников прав коренного населения и сексуальных меньшинств, а также мексиканцев, погибших при попытке пересечь границу США.
Есть некоторая ирония в том, что символом Día de los Muertos стала Калавера Катрина, La Calavera de la Catrina, впервые появившаяся в 1913 году на гравюре мексиканского художника Хосе Гуадалупе Посады. Слово catrina является феминитивом от catrín, «франт», а само изображение — сатирический портрет коренных жителей, стыдившихся своего происхождения и стремившихся перенять европейские аристократические традиции, подражая французской моде и отбеливая кожу. Таких дам уничижительно называли garbancera, а теперь бывшая вертопрашка — национальный символ.
Кастомизировать канон для Мексики дело привычное: местную святую Santa Muerte можно узнать по косе в руках и ярким одеждам поверх скелета. К вящему неудовольствию официальной церкви, культ святой Смерти распространился на юго-западе США, а в самой Мексике ей поклоняются более десяти миллионов человек. Она покровительствует преступникам, нищим и LGBT folk — всем, кому не нашлось места в лоне католической церкви.
***
В Боливии, самой бедной стране в Латинской Америке, активно практикуется общение с миром мертвых через посредников: черепа ñatitas (”flat noses” или “little pug-nosed ones”, «мопсики») помогают поправить здоровье, сдать сессию или преуспеть в делах. Взамен их надо развлекать, наряжать (цвет смерти в Боливии неоновый пурпурный) и угощать сигареткой. Появились даже ñatitas-феминистки. К борьбе за права женщин добавляются ethnic issues. До конца ХХ века cholitas, женщин народа Aymara, второй по численности этнической группы коренных жителей Боливии, не пускали в госучреждения, рестораны и автобусы. Сейчас cholitas успешно борются за признание своей идентичности, включая одежду — многослойные юбки, шали и высокие шляпы-котелки. На празднике Fiesta de las Ñatitas cholitas танцуют на улицах, привлекая внимание заезжих любителей фольклора. Недавно для такого случая cholitas пошили себе наряды из военной камуфляжной ткани, бросив вызов гендерному неравенству (the men were pissed).
***
В Боливии, самой бедной стране в Латинской Америке, активно практикуется общение с миром мертвых через посредников: черепа ñatitas (”flat noses” или “little pug-nosed ones”, «мопсики») помогают поправить здоровье, сдать сессию или преуспеть в делах. Взамен их надо развлекать, наряжать (цвет смерти в Боливии неоновый пурпурный) и угощать сигареткой. Появились даже ñatitas-феминистки. К борьбе за права женщин добавляются ethnic issues. До конца ХХ века cholitas, женщин народа Aymara, второй по численности этнической группы коренных жителей Боливии, не пускали в госучреждения, рестораны и автобусы. Сейчас cholitas успешно борются за признание своей идентичности, включая одежду — многослойные юбки, шали и высокие шляпы-котелки. На празднике Fiesta de las Ñatitas cholitas танцуют на улицах, привлекая внимание заезжих любителей фольклора. Недавно для такого случая cholitas пошили себе наряды из военной камуфляжной ткани, бросив вызов гендерному неравенству (the men were pissed).
Пока кому-то щи постные, на другом краю света случаются свои истории, например, о почивших финансовых возможностях. В 1980-х японец Hiroshi Ueda, служащий компании, производившей фотоаппараты, создал extender stick, чтобы во время путешествий делать автопортреты. В 1983 году удлиннитель был запатентован, но его никто не хотел покупать. Он даже угодил в каталог chindōgu, un-useful inventions (вместе с тапками для кошки и электрическим вентилятором с креплением на палочках для еды — для охлаждения лапши рамен). Срок патента бесславно истёк в 2003. В эпоху selfie sticks Ueda сохраняет самурайское хладнокровие: японцы называют это 3 a.m. invention — опередившее своё время.
***
В 1999 году электронный гигант Sony выпустил обучаемого робопеселя Aibo (по-японски ”companion”), которого многие японцы полюбили как родного. Выпуск Aibo был прекращён в 2006, но компания продолжила ремонтировать уже проданные изделия (примерно 150,000). В 2014 году ремонтные услуги оказывать перестали, и результатом стал бум в индустрии робоветеринаров-надомников (cottage industry of robotic vets) и сфере похоронных услуг для Aibo, не подлежащих ремонту.
***
В Японии в список предметов, запрещённых для кремации вместе с телом, попадают мобильные телефоны, мячи для гольфа, словари, мягкие игрушки, металлические Будды и арбузы. Не понять нам японскую душу: как в вечность без словаря?!
***
В 1999 году электронный гигант Sony выпустил обучаемого робопеселя Aibo (по-японски ”companion”), которого многие японцы полюбили как родного. Выпуск Aibo был прекращён в 2006, но компания продолжила ремонтировать уже проданные изделия (примерно 150,000). В 2014 году ремонтные услуги оказывать перестали, и результатом стал бум в индустрии робоветеринаров-надомников (cottage industry of robotic vets) и сфере похоронных услуг для Aibo, не подлежащих ремонту.
***
В Японии в список предметов, запрещённых для кремации вместе с телом, попадают мобильные телефоны, мячи для гольфа, словари, мягкие игрушки, металлические Будды и арбузы. Не понять нам японскую душу: как в вечность без словаря?!
The Adventures of China Iron. Gabriela Cabezón Cámara. 2019
Похоже, в шортлист 2020 International Booker этот роман попал не только из-за феминистской и квир направленности, ставшей уже общим местом, но также из жалости к переводчикам (их двое). Множественные вкрапления из языка гуарани «выводят из зоны лингвистического комфорта» (читай: не продраться). Лично мне удалось опознать броненосца, капибару и морскую свинку. С ботаникой — полный провал.
***
«Провокационный спин-офф» классической аргентинской поэмы, опубликованной в 1872 году, вещается от имени жены эпического героя Мартина Фьерро, которой в оригинале посвящена лишь пара строчек. К четырнадцати годам у сироты двое сыновей, но нет своего имени — если мужу что-то нужно, он зовёт ее china, что, в зависимости от ситуации, значит девочка, женщина, жена или служанка. Она убегает с рыжеволосой шотландкой Лиз, отрезает косы, одевается в мужскую одежду (from china to lady and from lady to young gentleman), учит английский и запоем слушает рассказы о большом мире. Пока сюжет развивается в жанре road movie, ещё можно потерпеть ради любви к искусству, но когда доходит до полного слияния с природой через промискуитет и потребление бодрящих грибов и травок, текст начинает смахивать на призывы к образу жизни, запрещённого на территории Российской Федерации.
Кишащая живностью пампа, стервятники-caranchos, тучные коровьи стада, дикари-гаучо, у которых на сапогах копыта вместо каблуков, примордиальная жестокость и насилие. Почвенной, животной сущности Аргентины противопоставляется ordnung, пар и сталь Британии: we are putting the music of civilisation into the flesh of these larvae, they will become a workforce whose hearts beat to the rhythm of the factory, our bugles play the rhythm of production to discipline their anarchic souls.
Но утопически полная свобода от гендерных, имущественных и матримониальных предрассудков существует только там, куда не дотянулась рука западной цивилизации — среди индейцев, которые работают вахтовым методом месяц через два, часами рыдают над судьбой Ромео и Джульетты (проникла таки западная зараза) и мирятся с наличием сменяемых(!) вождей (men and women, and two-spirits) только в самом пиковом случае, т.е. почти никогда.
Похоже, в шортлист 2020 International Booker этот роман попал не только из-за феминистской и квир направленности, ставшей уже общим местом, но также из жалости к переводчикам (их двое). Множественные вкрапления из языка гуарани «выводят из зоны лингвистического комфорта» (читай: не продраться). Лично мне удалось опознать броненосца, капибару и морскую свинку. С ботаникой — полный провал.
***
«Провокационный спин-офф» классической аргентинской поэмы, опубликованной в 1872 году, вещается от имени жены эпического героя Мартина Фьерро, которой в оригинале посвящена лишь пара строчек. К четырнадцати годам у сироты двое сыновей, но нет своего имени — если мужу что-то нужно, он зовёт ее china, что, в зависимости от ситуации, значит девочка, женщина, жена или служанка. Она убегает с рыжеволосой шотландкой Лиз, отрезает косы, одевается в мужскую одежду (from china to lady and from lady to young gentleman), учит английский и запоем слушает рассказы о большом мире. Пока сюжет развивается в жанре road movie, ещё можно потерпеть ради любви к искусству, но когда доходит до полного слияния с природой через промискуитет и потребление бодрящих грибов и травок, текст начинает смахивать на призывы к образу жизни, запрещённого на территории Российской Федерации.
Кишащая живностью пампа, стервятники-caranchos, тучные коровьи стада, дикари-гаучо, у которых на сапогах копыта вместо каблуков, примордиальная жестокость и насилие. Почвенной, животной сущности Аргентины противопоставляется ordnung, пар и сталь Британии: we are putting the music of civilisation into the flesh of these larvae, they will become a workforce whose hearts beat to the rhythm of the factory, our bugles play the rhythm of production to discipline their anarchic souls.
Но утопически полная свобода от гендерных, имущественных и матримониальных предрассудков существует только там, куда не дотянулась рука западной цивилизации — среди индейцев, которые работают вахтовым методом месяц через два, часами рыдают над судьбой Ромео и Джульетты (проникла таки западная зараза) и мирятся с наличием сменяемых(!) вождей (men and women, and two-spirits) только в самом пиковом случае, т.е. почти никогда.
The Memory Police. Yoko Ogawa. 1994, пер. на англ. 2019
Неужели только японцы сохранили почти утерянное древнее знание о том, как словом разбить вам сердце, не вываливая на страницы груды кишок и экскрементов, среди которых с отвращением к самим себе совокупляются кони, люди, нужное вписать? Роман Огавы причиняет боль мимолетностью осыпающихся лепестков сакуры, но при этом не лишает желания сломать колесо.
***
С острова постепенно исчезают вещи: духи, карты, изумруды, ленты, птицы, паромы, шляпы, фрукты, розы, календари (so spring will never come), фотографии... Они стираются из коллективной памяти, но некоторые люди обладают способностью удерживать воспоминания о предметах, которых больше нет. Дар? Если так, то очень опасный: за хранителями памяти охотится Memory Police. The island is run by men who are determined to see things disappear. From their point of view, anything that fails to vanish when they say it should is inconceivable. So they force it to disappear with their own hands. Сначала неблагонадежным присылают повестки, потом начинают устраивать облавы, и вскоре под подозрением оказываются все жители острова. Исчезновения оставляют пустоту, но люди учатся жить с тем, что жизнь отнимают по кусочкам, привыкая бояться, смиряться и молчать. Остаются снег, холод, гнилые овощи, ветхая одежда, унылые очереди, костры из книг и грузовики с арестованными. Здоровьем лучатся только добротно одетые сотрудники Memory Police. На пепелище библиотеки собираются построить их новый штаб — нынешнему тесновато в здании бывшего театра.
***
Мать героини из тех, кто не забывает. Пятнадцать лет назад за ней прислали элегантную чёрную машину с галантным водителем, а через неделю семье вернули тело: сердечный приступ. Сама героиня — писательница (here on the island, writing novels is one of the least impressive, most underappreciated occupations one can pursue). Она пишет жуткую притчу о машинистке, чей голос оказался заперт внутри печатной машинки, а ещё у неё есть тайна, которую знает только старик-сосед и ещё один человек. Когда исчезают романы и продолжать писать становится невозможно, героиня тоже устраивается машинисткой, но как быть, если вдруг исчезнут слова? Или сами люди? The disappearances are beyond our control. We’re all going to die anyway, someday, so what’s the difference? We simply have to leave things to fate.
***
Нобель Исигуро с романом явно знаком: идеи (не)свободы воли, пассивности перед несправедливостью, приятия утраты закольцовываются с раскрученным Never Let Me Go (2005). The Memory Police кажется незаслуженно недооценённым в мировом масштабе: на его перевод на английский ушло ровно четверть века. Шортлист 2020 International Booker.
Неужели только японцы сохранили почти утерянное древнее знание о том, как словом разбить вам сердце, не вываливая на страницы груды кишок и экскрементов, среди которых с отвращением к самим себе совокупляются кони, люди, нужное вписать? Роман Огавы причиняет боль мимолетностью осыпающихся лепестков сакуры, но при этом не лишает желания сломать колесо.
***
С острова постепенно исчезают вещи: духи, карты, изумруды, ленты, птицы, паромы, шляпы, фрукты, розы, календари (so spring will never come), фотографии... Они стираются из коллективной памяти, но некоторые люди обладают способностью удерживать воспоминания о предметах, которых больше нет. Дар? Если так, то очень опасный: за хранителями памяти охотится Memory Police. The island is run by men who are determined to see things disappear. From their point of view, anything that fails to vanish when they say it should is inconceivable. So they force it to disappear with their own hands. Сначала неблагонадежным присылают повестки, потом начинают устраивать облавы, и вскоре под подозрением оказываются все жители острова. Исчезновения оставляют пустоту, но люди учатся жить с тем, что жизнь отнимают по кусочкам, привыкая бояться, смиряться и молчать. Остаются снег, холод, гнилые овощи, ветхая одежда, унылые очереди, костры из книг и грузовики с арестованными. Здоровьем лучатся только добротно одетые сотрудники Memory Police. На пепелище библиотеки собираются построить их новый штаб — нынешнему тесновато в здании бывшего театра.
***
Мать героини из тех, кто не забывает. Пятнадцать лет назад за ней прислали элегантную чёрную машину с галантным водителем, а через неделю семье вернули тело: сердечный приступ. Сама героиня — писательница (here on the island, writing novels is one of the least impressive, most underappreciated occupations one can pursue). Она пишет жуткую притчу о машинистке, чей голос оказался заперт внутри печатной машинки, а ещё у неё есть тайна, которую знает только старик-сосед и ещё один человек. Когда исчезают романы и продолжать писать становится невозможно, героиня тоже устраивается машинисткой, но как быть, если вдруг исчезнут слова? Или сами люди? The disappearances are beyond our control. We’re all going to die anyway, someday, so what’s the difference? We simply have to leave things to fate.
***
Нобель Исигуро с романом явно знаком: идеи (не)свободы воли, пассивности перед несправедливостью, приятия утраты закольцовываются с раскрученным Never Let Me Go (2005). The Memory Police кажется незаслуженно недооценённым в мировом масштабе: на его перевод на английский ушло ровно четверть века. Шортлист 2020 International Booker.
Видимая невидимая живопись. Книги на картинах. Юлия Щербинина. 2020
Занимательная компиляция с массой иллюстраций, многие снабжены QR-кодом. Для тех, кто любит культурные аналогии и рад погружению в мир библиоманов, библиогностов, библиоскопов и прочих библиофагов.
***
Выражение «синдром Шпицвега» означает книголюбие как важную составляющую мироощущения и персонального «жизненного проекта». Бывший аптекарь, Шпицвег не прошел по возрасту в мюнхенскую Академию художеств, но стал художником-самоучкой, представителем стиля бидермайер. Название Biedermeier образовано псевдонимом двух баварских поэтов, публиковавших пародии на сентиментальную лирику от имени школьного учителя Готлиба Бидермайера (нем. Bieder – простодушный). Затем «господином Майером» стали называть городского филистера. Само слово Philister (англ. philistine), означавшее прогульщика лекций, в 1830-е из студенческого жаргона перешло в общеразговорный язык и стало означать узкомыслящего самодовольного обывателя.
***
Книга присутствует в гербах Анголы и Мозамбика как символ образования. Пермский край – единственный регион России, на гербе которого изображена книга, Евангелие, символизирующее «христианское просвещение, воссиявшее здешним обитателям».
***
1 января 1411 года Поль, Эрман и Жанекен Лимбурги торжественно преподнесли герцогу Беррийскому «книгу из цельного куска дерева, подделанную под настоящую, но где нет ни единого исписанного листа, переплетенную в белый бархат с позолоченными застежками и с гербами монсеньора». Позднее такие фигуры-обманки получили название dummy-boards. Контурные имитации книг получили широкое применение в интерьерном стиле фальшбук (Faux Book), породившем целую индустрию по изготовлению шпалерных имитаций библиотек, псевдокаминов с «горящими» в них книгами (chimney boards), а также всевозможных футляров, табакерок, чернильниц в виде книжных муляжей.
***
Корейские чхэккори – произведения живописи с иллюзионистским изображением книжных полок на раздвижных панелях и ширмах. С 1784 по 1879 год чхэккори был одним из основных предметов в профессиональном экзамене придворных живописцев. Увлекались этим искусством все – от аристократов до простолюдинов. На изображениях книг не было ни их названий, ни фамилий авторов – это считалось неполиткорректным. Вдруг литератор попадет в опалу или утратит читательскую популярность?
***
В XVIII веке книжные лавки в Лондоне тянулись вдоль Патерностер-Роу, название которой происходило от продававшихся там в изобилии молитвенников. Затем «патерностером» стали насмешливо называть покупателя книг.
***
Накатанная на палочку книга называлась volumina (от volvere, вращать), а округлые концы палочки римляне в обиходе называли умбиликами – «пупками». Дочитать «до пупа» значило прочесть до конца.
***
Мечтавший затмить Хогарта Павел Федотов («Сватовство майора») задумал выпускать литературно-художественный листок и назвать его «Северный пустозвон» или «Вечером вместо преферанса», но дальше замысла дело не пошло. Зато у него «на полу, на этажерке и возле стола <...> в изобилии валялись Винкельман, Пушкин и английские учебные книжечки». Душегрейно.
Занимательная компиляция с массой иллюстраций, многие снабжены QR-кодом. Для тех, кто любит культурные аналогии и рад погружению в мир библиоманов, библиогностов, библиоскопов и прочих библиофагов.
***
Выражение «синдром Шпицвега» означает книголюбие как важную составляющую мироощущения и персонального «жизненного проекта». Бывший аптекарь, Шпицвег не прошел по возрасту в мюнхенскую Академию художеств, но стал художником-самоучкой, представителем стиля бидермайер. Название Biedermeier образовано псевдонимом двух баварских поэтов, публиковавших пародии на сентиментальную лирику от имени школьного учителя Готлиба Бидермайера (нем. Bieder – простодушный). Затем «господином Майером» стали называть городского филистера. Само слово Philister (англ. philistine), означавшее прогульщика лекций, в 1830-е из студенческого жаргона перешло в общеразговорный язык и стало означать узкомыслящего самодовольного обывателя.
***
Книга присутствует в гербах Анголы и Мозамбика как символ образования. Пермский край – единственный регион России, на гербе которого изображена книга, Евангелие, символизирующее «христианское просвещение, воссиявшее здешним обитателям».
***
1 января 1411 года Поль, Эрман и Жанекен Лимбурги торжественно преподнесли герцогу Беррийскому «книгу из цельного куска дерева, подделанную под настоящую, но где нет ни единого исписанного листа, переплетенную в белый бархат с позолоченными застежками и с гербами монсеньора». Позднее такие фигуры-обманки получили название dummy-boards. Контурные имитации книг получили широкое применение в интерьерном стиле фальшбук (Faux Book), породившем целую индустрию по изготовлению шпалерных имитаций библиотек, псевдокаминов с «горящими» в них книгами (chimney boards), а также всевозможных футляров, табакерок, чернильниц в виде книжных муляжей.
***
Корейские чхэккори – произведения живописи с иллюзионистским изображением книжных полок на раздвижных панелях и ширмах. С 1784 по 1879 год чхэккори был одним из основных предметов в профессиональном экзамене придворных живописцев. Увлекались этим искусством все – от аристократов до простолюдинов. На изображениях книг не было ни их названий, ни фамилий авторов – это считалось неполиткорректным. Вдруг литератор попадет в опалу или утратит читательскую популярность?
***
В XVIII веке книжные лавки в Лондоне тянулись вдоль Патерностер-Роу, название которой происходило от продававшихся там в изобилии молитвенников. Затем «патерностером» стали насмешливо называть покупателя книг.
***
Накатанная на палочку книга называлась volumina (от volvere, вращать), а округлые концы палочки римляне в обиходе называли умбиликами – «пупками». Дочитать «до пупа» значило прочесть до конца.
***
Мечтавший затмить Хогарта Павел Федотов («Сватовство майора») задумал выпускать литературно-художественный листок и назвать его «Северный пустозвон» или «Вечером вместо преферанса», но дальше замысла дело не пошло. Зато у него «на полу, на этажерке и возле стола <...> в изобилии валялись Винкельман, Пушкин и английские учебные книжечки». Душегрейно.