Рождение и смерть похоронной индустрии. От средневековых погостов до цифрового бессмертия. Сергей Мохов. 2018
В Средние века на церковных погостах устраивали городские ярмарки, пили вино, играли в азартные игры, разыгрывали мистерии и проводили судебные заседания. Находилось место и для драк, и для плотских утех. Конкурирующие монастыри и приходы выкапывали, воровали, брали с боем тела знатных покойников, чтобы обеспечить себе постоянный доход. Процедура погребения и украшение могилы роли не играли — могила была лишь местом ожидания скорого воскресения: слово coffin, «гроб», восходит к франц. couffin - «колыбель».
Технически похоронами ведал специальный человек при приходе. В Англии он назывался секстон (sexton от лат. sacristanus - «хранитель свящённых предметов»). В Новое время некоторые секстоны стали «кладбищенскими поэтами» (graveyard poets), а их поэзия —предтечей английского романтизма и готического романа. С конца XV века в Англии за исполнением ритуалов согласно статусу умершего начинают следить гильдии геральдистов, College of Heralds или College of Arms (arms - это специальные железные перчатки). Одна из функций герольдов, чтение полного списка титулов покойного, сохраняется и в наши дни: в 2002 году глава геральдической службы огласил все 437 титулов королевы-матери Елизаветы во время ее похорон в Вестминстерском аббатстве.
В Париже аналогом гильдии геральдистов была корпорация juries-crieurs de corp et de vin — «глашатаи тела и вина», основанная ещё в 1415 году, когда наряду с известиями о смерти глашатаи также озвучивали сообщения об актуальной стоимости вина. С развитием грамотности и печати функцию приглашения на похороны стали выполнять скорбные письма. Они же служили входными билетами по причине ограниченного количества сидячих мест в церкви и порций на похоронном обеде.
В Англии тоже умели считать деньги: в 1666 году был издан декрет, согласно которому саваны обязательно должны быть из шерсти.
***
Викторианская эпоха пытается сделать смерть элементом особой эстетики: отсюда фотографии постмортем (включая фотоколлажи, на которых голова изображалась отдельно от тела), mourning/ sentimental jewellery (вроде брошей с волосами и ногтями умершего), роскошные траурные наряды. Атрибутом похорон стал немой плакальщик, в чьи обязанности входило молча и со скорбным видом стоять у входа в дом, держа в руках посох с бантом. Широко распространяются практики спиритизма, а готический роман становится самым читаемым литературным жанром по всей Европе. С XVIII века возникают кладбища, cemeteries, отличные от churchyard aka God acre и burial places. В 1642 году во время Гражданской войны в Англии появляются пантеоны памяти, а позже модные некрополи за пределами города.
***
В XIX веке набирает популярность бальзамирование и быстро интегрируется в американский похоронный бизнес. Во время Гражданской войны гробовщики подходили к солдатам до начала сражения, составляя нечто вроде прижизненного договора о будущем бальзамировании. Особенно популярной эта процедура стала после посмертного путешествия Авраама Линкольна по всем штатам США. Вместе с ним везли тело его сына Уильяма, умершего за три года до этого. В Средние века и в Новое время тела умерших хранили дома или в особых зданиях на территории прихода (deadhouse). В XIX веке появляются морги и быстро становятся объектами dead tourism, привлекая толпы любопытствующих. История современной кремации начинается в 1815 году, когда власти Бельгии кремируют 4 000 тел солдат, павших в битве под Ватерлоо. В 1822 году лорд Байрон на берегу Средиземного моря сжёг тело своего утонувшего друга Перси Биши Шелли.
***
В раннее Новое время человека, занимавшегося похоронами, называют undertaker, букв. «человек, занятый временным трудом и готовый начать с нуля какое-то сложное дело», для слова «хоронить» существовал эвфемизм ‘push up the daisies’. В ХХ веке из языка рекламных кампаний ещё решительней убираются любые слова с негативной коннотацией. Мрачное «гроб» (coffin) заменяется на «шкатулка» (casket).
В Средние века на церковных погостах устраивали городские ярмарки, пили вино, играли в азартные игры, разыгрывали мистерии и проводили судебные заседания. Находилось место и для драк, и для плотских утех. Конкурирующие монастыри и приходы выкапывали, воровали, брали с боем тела знатных покойников, чтобы обеспечить себе постоянный доход. Процедура погребения и украшение могилы роли не играли — могила была лишь местом ожидания скорого воскресения: слово coffin, «гроб», восходит к франц. couffin - «колыбель».
Технически похоронами ведал специальный человек при приходе. В Англии он назывался секстон (sexton от лат. sacristanus - «хранитель свящённых предметов»). В Новое время некоторые секстоны стали «кладбищенскими поэтами» (graveyard poets), а их поэзия —предтечей английского романтизма и готического романа. С конца XV века в Англии за исполнением ритуалов согласно статусу умершего начинают следить гильдии геральдистов, College of Heralds или College of Arms (arms - это специальные железные перчатки). Одна из функций герольдов, чтение полного списка титулов покойного, сохраняется и в наши дни: в 2002 году глава геральдической службы огласил все 437 титулов королевы-матери Елизаветы во время ее похорон в Вестминстерском аббатстве.
В Париже аналогом гильдии геральдистов была корпорация juries-crieurs de corp et de vin — «глашатаи тела и вина», основанная ещё в 1415 году, когда наряду с известиями о смерти глашатаи также озвучивали сообщения об актуальной стоимости вина. С развитием грамотности и печати функцию приглашения на похороны стали выполнять скорбные письма. Они же служили входными билетами по причине ограниченного количества сидячих мест в церкви и порций на похоронном обеде.
В Англии тоже умели считать деньги: в 1666 году был издан декрет, согласно которому саваны обязательно должны быть из шерсти.
***
Викторианская эпоха пытается сделать смерть элементом особой эстетики: отсюда фотографии постмортем (включая фотоколлажи, на которых голова изображалась отдельно от тела), mourning/ sentimental jewellery (вроде брошей с волосами и ногтями умершего), роскошные траурные наряды. Атрибутом похорон стал немой плакальщик, в чьи обязанности входило молча и со скорбным видом стоять у входа в дом, держа в руках посох с бантом. Широко распространяются практики спиритизма, а готический роман становится самым читаемым литературным жанром по всей Европе. С XVIII века возникают кладбища, cemeteries, отличные от churchyard aka God acre и burial places. В 1642 году во время Гражданской войны в Англии появляются пантеоны памяти, а позже модные некрополи за пределами города.
***
В XIX веке набирает популярность бальзамирование и быстро интегрируется в американский похоронный бизнес. Во время Гражданской войны гробовщики подходили к солдатам до начала сражения, составляя нечто вроде прижизненного договора о будущем бальзамировании. Особенно популярной эта процедура стала после посмертного путешествия Авраама Линкольна по всем штатам США. Вместе с ним везли тело его сына Уильяма, умершего за три года до этого. В Средние века и в Новое время тела умерших хранили дома или в особых зданиях на территории прихода (deadhouse). В XIX веке появляются морги и быстро становятся объектами dead tourism, привлекая толпы любопытствующих. История современной кремации начинается в 1815 году, когда власти Бельгии кремируют 4 000 тел солдат, павших в битве под Ватерлоо. В 1822 году лорд Байрон на берегу Средиземного моря сжёг тело своего утонувшего друга Перси Биши Шелли.
***
В раннее Новое время человека, занимавшегося похоронами, называют undertaker, букв. «человек, занятый временным трудом и готовый начать с нуля какое-то сложное дело», для слова «хоронить» существовал эвфемизм ‘push up the daisies’. В ХХ веке из языка рекламных кампаний ещё решительней убираются любые слова с негативной коннотацией. Мрачное «гроб» (coffin) заменяется на «шкатулка» (casket).
Катафалки именуют не hearses (гробовозка), а funeral coaches (похоронный кортеж). Слово body заменяют на deceased, а «смерть» — на passing away. «Гробовщик» было изменено на funeral director или mortician (мастер смерти), а похоронное дело — на death care industry.
***
На территории Русского царства до XVIII века приходы зарабатывали, продавая особые гробовые паспорта. Такой похоронный документ вкладывался в руки покойнику для предъявления Николаю Угоднику в качестве доказательства благопристойности усопшего. Традиционный гроб того времени — это домовина, цельный ствол дерева с выдолбленным углублением для тела.
В послереволюционной России кремация связывалась с идеями прогресса и светлого будущего человека: «Бок о бок с автомобилем, трактором и электрификацией — освободить место для кремации». На территории Александро-Невской лавры был выделен участок под строительство грандиозного крематория и объявлен конкурс. Из-за нехватки средств идея постепенно заглохла. В послевоенное время распространяется практика бриколажа, изготовления похоронных аксессуаров из подручных материалов: обрезков труб, старых деталей, металических перекрытий. В условиях жесточайшей экономии бриколаж поддерживался официальной властью. Советские люди часто избегали «услуг» государства, по одной из городских легенд само слово «морг» якобы является аббревиатурой: «место окончательной регистрации граждан». Нарочитая дисфункциональность была заложена в идеологии вернакулярного марксизма, где борьба не только вся жизнь, но и смерть, а мертвое тело — участник прохождения инфраструктурного квеста.
***
В XXI веке клиенты все меньше тратят на hardware и все чаще ждут от агентств software — персонализированную церемонию. Этот тренд получил название «крафтаризация». Мощным трендом является кремация: в английском языке даже появилось слово, обозначающее прах человека — cremains (cremation + remains). Прах можно отправить в море в биоразлагаемой урне, запустить в космос, превратить в фейерверк, превратить в виниловую пластинку, вазу или искусственный алмаз. В Испании можно приобрести ячейку колумбария на стадионе любимой футбольной команды: погребение на «Камп Ноу» стоит 6 тысяч евро на 99 лет. По запросу урны могут изготавливаться с гравировкой герба «Барселоны» и быть украшены кристаллами Swarovski. Набирают популярность DIY-похороны, экопохороны и эксперименты с цифровым пространством. Для скорбящих похоронные дома в США организуют концерты, читательские клубы, воркшопы, забеги по территории кладбища на 5 км и балы-маскарады.
P. S. В время службы в небольшой лондонской церкви Enon Chapel прихожане часто теряли сознание от запаха из подвала, где было похоронено несколько десятков тысяч останков. В 1842 году церковь закрыли, полы подлатали и... устроили в здании танцевальный салон «Танцы на мертвяках». На этом месте сейчас находится Лондонская школа экономики.
***
На территории Русского царства до XVIII века приходы зарабатывали, продавая особые гробовые паспорта. Такой похоронный документ вкладывался в руки покойнику для предъявления Николаю Угоднику в качестве доказательства благопристойности усопшего. Традиционный гроб того времени — это домовина, цельный ствол дерева с выдолбленным углублением для тела.
В послереволюционной России кремация связывалась с идеями прогресса и светлого будущего человека: «Бок о бок с автомобилем, трактором и электрификацией — освободить место для кремации». На территории Александро-Невской лавры был выделен участок под строительство грандиозного крематория и объявлен конкурс. Из-за нехватки средств идея постепенно заглохла. В послевоенное время распространяется практика бриколажа, изготовления похоронных аксессуаров из подручных материалов: обрезков труб, старых деталей, металических перекрытий. В условиях жесточайшей экономии бриколаж поддерживался официальной властью. Советские люди часто избегали «услуг» государства, по одной из городских легенд само слово «морг» якобы является аббревиатурой: «место окончательной регистрации граждан». Нарочитая дисфункциональность была заложена в идеологии вернакулярного марксизма, где борьба не только вся жизнь, но и смерть, а мертвое тело — участник прохождения инфраструктурного квеста.
***
В XXI веке клиенты все меньше тратят на hardware и все чаще ждут от агентств software — персонализированную церемонию. Этот тренд получил название «крафтаризация». Мощным трендом является кремация: в английском языке даже появилось слово, обозначающее прах человека — cremains (cremation + remains). Прах можно отправить в море в биоразлагаемой урне, запустить в космос, превратить в фейерверк, превратить в виниловую пластинку, вазу или искусственный алмаз. В Испании можно приобрести ячейку колумбария на стадионе любимой футбольной команды: погребение на «Камп Ноу» стоит 6 тысяч евро на 99 лет. По запросу урны могут изготавливаться с гравировкой герба «Барселоны» и быть украшены кристаллами Swarovski. Набирают популярность DIY-похороны, экопохороны и эксперименты с цифровым пространством. Для скорбящих похоронные дома в США организуют концерты, читательские клубы, воркшопы, забеги по территории кладбища на 5 км и балы-маскарады.
P. S. В время службы в небольшой лондонской церкви Enon Chapel прихожане часто теряли сознание от запаха из подвала, где было похоронено несколько десятков тысяч останков. В 1842 году церковь закрыли, полы подлатали и... устроили в здании танцевальный салон «Танцы на мертвяках». На этом месте сейчас находится Лондонская школа экономики.
В интервью The Guardian обладатель/ница 2020 International Booker Марике Лукас Рейневельд, отвечая на вопрос Your reading guilty pleasure, рассказала, что взяла в библиотеке Harry Potter and the Philosopher’s Stone и полюбила эту книгу настолько, что перепечатала на компьютере от корки до корки, что стало ее личной школой писательского мастерства. Марике долго верила, что Хогвартс существует и она сможет там поучиться.
P.S. Семья Марике никогда не выезжала из деревни, доступ к компьютеру был жестко ограничен и одобрялось чтение только одной книги — Библии.
P.S. Семья Марике никогда не выезжала из деревни, доступ к компьютеру был жестко ограничен и одобрялось чтение только одной книги — Библии.
Tyll. Daniel Kehlmann. 2020
Продолжим знакомство с коротким списком International Booker 2020.
Сам Даниэль Кельман не любит исторические романы. Видимо поэтому его Tyll вышел за рамки беллетризированной истории и под прикрытием исторических декораций получился очень современным по сути. На создание романа ушло пять лет — вдвое больше, чем обычно. В 2016, когда две трети были написаны, президентом Америки стал Трамп. Шок от его избрания был настолько сильным, что Кельман боялся, что какое-то время вообще не сможет писать (Кельман с семьей живет на Манхэттене и это его война). Здесь-то и пригодились австрийские корни, ведь комическая литература не входит в немецкий канон, сформированный главным образом на сумрачном севере Германии.
***
Кельман переселил своего трикстера Тиля поближе к нашему времени — в XVII век, один из самых мрачных периодов в Европе. Не видно конца Тридцатилетней войне. Бушует чума. Мертвых некому хоронить. Люди со дня на день ждут конца света. Жизнь стоит дешевле пары ботинок. В дома заходят голодные волки. По лесам бродят головорезы и духи умерших. Наесться досыта можно один раз в жизни — перед казнью. На севере Голштейна от старости и уныния умирает последний дракон. Люди ищут спасения от бедствий в магической силе палиндромов и квадратов, в услугах хиромантов, в заклинаниях, которыми бойко торгуют на рынке. Любая инаковость это грех, а сочувствие к грешникам есть орудие сатаны. Продать душу дьяволу трудно, поскольку предложение катастрофически превышает спрос и отказывают даже монархам. Путешествие — не сознательный выбор как путь к самопознанию, а несчастье быть везде чужим, квинтэссенция неизбывной бесприютности эпохи. Все в мире зыбко, временно и ненадёжно.
German has no future. First of all, because it’s an ugly language, viscous and unclean, an idiom for unlearned people who don’t bathe. Secondly, there is no time at all left for such a prolonged period of development. In seventy-six years the Iron Age will end, fire will come over the world, and our Lord will return in glory.
В романе множество непривычных и очень живых персонажей: иезуит-драконтолог, единственный уцелевший участник Порохового заговора; придворный математик из Готторфа; шведский король Густав Адольф Ваза; Елизавета, дочь Карла I и внучка Марии Стюарт, жена злосчастного богемского короля Фридриха — она мечтает о собственном театре (everything else was pretense, disguise, and frippery, everything that was not theater was false. On the stage people were themselves, completely true, fully transparent), но слуги разбежались и нечем топить.
***
Людям не дано знать, чьё имя останется в веках: кто сегодня помнит Зимнего короля, по глупости развязавшего проклятую бойню? Каждому народу нужен свой Тиль, который скажет:
If I don’t call His Majesty an idiot, who will? Somebody has to. And you’re not allowed.
Продолжим знакомство с коротким списком International Booker 2020.
Сам Даниэль Кельман не любит исторические романы. Видимо поэтому его Tyll вышел за рамки беллетризированной истории и под прикрытием исторических декораций получился очень современным по сути. На создание романа ушло пять лет — вдвое больше, чем обычно. В 2016, когда две трети были написаны, президентом Америки стал Трамп. Шок от его избрания был настолько сильным, что Кельман боялся, что какое-то время вообще не сможет писать (Кельман с семьей живет на Манхэттене и это его война). Здесь-то и пригодились австрийские корни, ведь комическая литература не входит в немецкий канон, сформированный главным образом на сумрачном севере Германии.
***
Кельман переселил своего трикстера Тиля поближе к нашему времени — в XVII век, один из самых мрачных периодов в Европе. Не видно конца Тридцатилетней войне. Бушует чума. Мертвых некому хоронить. Люди со дня на день ждут конца света. Жизнь стоит дешевле пары ботинок. В дома заходят голодные волки. По лесам бродят головорезы и духи умерших. Наесться досыта можно один раз в жизни — перед казнью. На севере Голштейна от старости и уныния умирает последний дракон. Люди ищут спасения от бедствий в магической силе палиндромов и квадратов, в услугах хиромантов, в заклинаниях, которыми бойко торгуют на рынке. Любая инаковость это грех, а сочувствие к грешникам есть орудие сатаны. Продать душу дьяволу трудно, поскольку предложение катастрофически превышает спрос и отказывают даже монархам. Путешествие — не сознательный выбор как путь к самопознанию, а несчастье быть везде чужим, квинтэссенция неизбывной бесприютности эпохи. Все в мире зыбко, временно и ненадёжно.
German has no future. First of all, because it’s an ugly language, viscous and unclean, an idiom for unlearned people who don’t bathe. Secondly, there is no time at all left for such a prolonged period of development. In seventy-six years the Iron Age will end, fire will come over the world, and our Lord will return in glory.
В романе множество непривычных и очень живых персонажей: иезуит-драконтолог, единственный уцелевший участник Порохового заговора; придворный математик из Готторфа; шведский король Густав Адольф Ваза; Елизавета, дочь Карла I и внучка Марии Стюарт, жена злосчастного богемского короля Фридриха — она мечтает о собственном театре (everything else was pretense, disguise, and frippery, everything that was not theater was false. On the stage people were themselves, completely true, fully transparent), но слуги разбежались и нечем топить.
***
Людям не дано знать, чьё имя останется в веках: кто сегодня помнит Зимнего короля, по глупости развязавшего проклятую бойню? Каждому народу нужен свой Тиль, который скажет:
If I don’t call His Majesty an idiot, who will? Somebody has to. And you’re not allowed.
A book that one is forbidden to possess, dear colleague, is a book that one is forbidden to possess, not a book that one is merely forbidden to read.
A book is a possibility <...> It is always prepared to speak. Even someone who does not understand its language can pass it on to others who can read it very well, so that it may do its wicked work on them. Or he could learn the language, and if there’s no one to teach it to him, he might find a way to teach it to himself. That’s not unheard of either.
Tyll, Daniel Kehlmann
A book is a possibility <...> It is always prepared to speak. Even someone who does not understand its language can pass it on to others who can read it very well, so that it may do its wicked work on them. Or he could learn the language, and if there’s no one to teach it to him, he might find a way to teach it to himself. That’s not unheard of either.
Tyll, Daniel Kehlmann
The Lying Life of Adults. Elena Ferrante. 2019
Очень вовремя попалась статья ‘Elena Ferrante’s writing is better in English than Italian’. Автор безбоязненно клевещет на оригинал, потому что ещё русский перевод «Квартета» не читал. Как он умудрился обзавестись армией поклонников (русскоязычный «Квартет», не автор), осталось для меня загадкой. Поэтому — только безопасный английский, хотя и это помогает не слишком.
***
Зон-Ретель описывал Неаполь 20-х годов прошлого века так: «В Неаполе все технические сооружения обязательно сломаны. Если здесь и встречается что-то исправное, то лишь в порядке исключения или по досадной случайности. Постепенно начинаешь думать, что эти вещи так и производятся, уже сломанными». Ничего не изменилось, да и с людьми не все ладно, вторит Ферранте. На этот раз в романе фигурируют целых два дисфункциональных Неаполя: залитый светом верхний город, откуда видно море и Везувий, где живут рафинированные, обеспеченные люди, и нижний: бедность, безысходность и груды мусора. Два города говорят на разных языках и обитатели одного могут ни разу не побывать в другом (as if it were a foreign country).
***
Книжная девочка Джованна, которую одевают исключительно в белое и розовое, единственный ребёнок в семье преподавателей-гуманитариев — центр вселенной своих родителей, которые души не чают в дочке и друг в друге. По крайней мере, ей так кажется до тех пор, когда отец мимоходом бросает матери, что Джованна уродина. Разумеется, ничего такого он не говорил — все гораздо хуже: отец заявил, что дочь становится похожей на его сестру Витторию, злобного семейного демона (a childhood bogeyman, a lean, demonic silhouette, an unkempt figure lurking in the corners of houses when darkness falls).
Кто же эта загадочная тетя, которую Джованна никогда не видела? Начав собственное расследование, девочка спускается впреисподнюю нижний Неаполь (туда ходит фуникулёр) и обретает токсичную родственницу и параллельную жизнь впридачу. Встреча с тётушкой становится триггером семейной драмы, уютный мир рушится, родители летят с пьедесталов, лишаясь белоснежных одежд.
What happened, in other words, in the world of adults, in the heads of very reasonable people, in their bodies loaded with knowledge? What reduced them to the most untrustworthy animals, worse than reptiles?
Джованна сама далеко не ангел (pain in the arse, без преувеличения) и не даст заскучать любителям coming-of-age novel. Клиффхэнгер закономерен: жизнь не заканчивается подростковым бунтом. Продолжение следует?...
Очень вовремя попалась статья ‘Elena Ferrante’s writing is better in English than Italian’. Автор безбоязненно клевещет на оригинал, потому что ещё русский перевод «Квартета» не читал. Как он умудрился обзавестись армией поклонников (русскоязычный «Квартет», не автор), осталось для меня загадкой. Поэтому — только безопасный английский, хотя и это помогает не слишком.
***
Зон-Ретель описывал Неаполь 20-х годов прошлого века так: «В Неаполе все технические сооружения обязательно сломаны. Если здесь и встречается что-то исправное, то лишь в порядке исключения или по досадной случайности. Постепенно начинаешь думать, что эти вещи так и производятся, уже сломанными». Ничего не изменилось, да и с людьми не все ладно, вторит Ферранте. На этот раз в романе фигурируют целых два дисфункциональных Неаполя: залитый светом верхний город, откуда видно море и Везувий, где живут рафинированные, обеспеченные люди, и нижний: бедность, безысходность и груды мусора. Два города говорят на разных языках и обитатели одного могут ни разу не побывать в другом (as if it were a foreign country).
***
Книжная девочка Джованна, которую одевают исключительно в белое и розовое, единственный ребёнок в семье преподавателей-гуманитариев — центр вселенной своих родителей, которые души не чают в дочке и друг в друге. По крайней мере, ей так кажется до тех пор, когда отец мимоходом бросает матери, что Джованна уродина. Разумеется, ничего такого он не говорил — все гораздо хуже: отец заявил, что дочь становится похожей на его сестру Витторию, злобного семейного демона (a childhood bogeyman, a lean, demonic silhouette, an unkempt figure lurking in the corners of houses when darkness falls).
Кто же эта загадочная тетя, которую Джованна никогда не видела? Начав собственное расследование, девочка спускается в
What happened, in other words, in the world of adults, in the heads of very reasonable people, in their bodies loaded with knowledge? What reduced them to the most untrustworthy animals, worse than reptiles?
Джованна сама далеко не ангел (pain in the arse, без преувеличения) и не даст заскучать любителям coming-of-age novel. Клиффхэнгер закономерен: жизнь не заканчивается подростковым бунтом. Продолжение следует?...
Hurricane Season. Fernanda Melchor, 2020
Показался слишком мрачным The Discomfort of Evening? Да это же сказка на ночь, скажете вы, прочитав «Сезон ураганов» из шорт-листа International Booker. На этот раз здесь нам не страна, где придумали Лего и хюгге. Это Мексика, Карл! Такой роман не станут обсуждать в книжном клубе Опры Уинфри, заметил The Guardian. Ведь проблемы мексиканского народа шерифа не волнуют, и что-то не слышно про высадку межгалактического десанта защитников прав человека.
Фернанда Мелчор (1982 г.р) — профессиональная журналистка и ее первоначальным замыслом был нон-фикшн à la Truman Capote, в основу которого должно было лечь расследование убийства, произошедшего неподалёку от Веракруз, родного города Мелчор. Своевременно сообразив, что негоже девице проявлять нездоровое любопытство в районе с процветающей наркоторговлей, Фернанда переключилась на область чистого вымысла. Не совсем. Хотелось бы верить, что все это происходит в кошмарном сне, в горячечном бреду, на другой планете, но в Мексике ежегодно сотни женщин становятся жертвами преступных группировок. Из утешительного, можно сказать лишь то, что жизнь мужчины ненамного дороже. Да и можно ли назвать это жизнью?
Заштатный городишко Виллагарбоса, где католические мессы чередуются с языческим карнавалом, жители одержимы жаждой самодеструкции, не производится ничего полезнее выдыхаемого углекислого газа, а единственным способом заработать является наркоторговля и проституция. Мальчишки находят в канале полуразложившийся труп женщины, которую все называли Witch.
Роман состоит из восьми глав-абзацев и после каждой кажется, что страшнее уже некуда, но нас ждёт разочарование: ад не ослабит хватки до последней строчки. Бонусом к фотографической хронике невежества, нищеты и беззакония будет нам и дьявольский кот, и простодушные эрендиры, и жестокосердные бабушки (без реверансов патриарху не обходится ни один латиноамериканский роман), и мексиканский морозко — запасайтесь нашатырем.
Показался слишком мрачным The Discomfort of Evening? Да это же сказка на ночь, скажете вы, прочитав «Сезон ураганов» из шорт-листа International Booker. На этот раз здесь нам не страна, где придумали Лего и хюгге. Это Мексика, Карл! Такой роман не станут обсуждать в книжном клубе Опры Уинфри, заметил The Guardian. Ведь проблемы мексиканского народа шерифа не волнуют, и что-то не слышно про высадку межгалактического десанта защитников прав человека.
Фернанда Мелчор (1982 г.р) — профессиональная журналистка и ее первоначальным замыслом был нон-фикшн à la Truman Capote, в основу которого должно было лечь расследование убийства, произошедшего неподалёку от Веракруз, родного города Мелчор. Своевременно сообразив, что негоже девице проявлять нездоровое любопытство в районе с процветающей наркоторговлей, Фернанда переключилась на область чистого вымысла. Не совсем. Хотелось бы верить, что все это происходит в кошмарном сне, в горячечном бреду, на другой планете, но в Мексике ежегодно сотни женщин становятся жертвами преступных группировок. Из утешительного, можно сказать лишь то, что жизнь мужчины ненамного дороже. Да и можно ли назвать это жизнью?
Заштатный городишко Виллагарбоса, где католические мессы чередуются с языческим карнавалом, жители одержимы жаждой самодеструкции, не производится ничего полезнее выдыхаемого углекислого газа, а единственным способом заработать является наркоторговля и проституция. Мальчишки находят в канале полуразложившийся труп женщины, которую все называли Witch.
Роман состоит из восьми глав-абзацев и после каждой кажется, что страшнее уже некуда, но нас ждёт разочарование: ад не ослабит хватки до последней строчки. Бонусом к фотографической хронике невежества, нищеты и беззакония будет нам и дьявольский кот, и простодушные эрендиры, и жестокосердные бабушки (без реверансов патриарху не обходится ни один латиноамериканский роман), и мексиканский морозко — запасайтесь нашатырем.
«... крайне важно заниматься всесторонним развитием потенциала подрастающего поколения и тем самым способствовать прогрессу своей страны. Склонность к преуменьшению важности или подрыву этой деятельности должна тщательно изучаться и решительно пресекаться». Конституция РФ-2020? Нет, книга по домоводству, изданная в Британии в 1910 году.
Smoke Gets in Your Eyes and Other Lessons from the Crematory. Caitlin Doughty. 2014
Эту книгу мне насоветовала рафинированная подруга, автор названия моих будущих рубрик #кактыэточитаешь и #кактамзовутэтудуру (пересекающиеся подмножества). Во время нуар-диеты International Booker 2020 очень оттягивает: чувство юмора и здравый смысл спасут мир.
***
Кейтлин рассказывает о своих первых шести годах работы в похоронной индустрии США. Первые робкие шаги в профессии амбициозная карьеристка двадцати трёх лет от роду делает в качестве оператора крематория в семейном похоронном доме Westwind Cremation & Burial. Гордостью дома является тот факт, что там кремировали Джессику Митфорд, аристократку-коммунистку, ту самую, что по-марксистки яростно критиковала избыточную роскошь капиталистической похоронной индустрии. По крайней мере, над ее собственным прахом не поставили какого-нибудь мики мауса, что уже неплохо для Америки. Горький сарказм заключается в том, что «революционером» чаще называют Хьюберта Итона, основателя Disneyland of Death, первого суперуспешного «продавца бессмертия» (‘Negroes and Chinese were regretfully refused.’)
Нужно ли специальное разрешение для работы в индустрии? Везунчикам хватает степени по плетению корзин и справки о непричастности к преступному миру, но Кейтлин подошла к делу серьезно и, поднабравшись опыта, даже закончила курс в Deth Skool. А ведь в колледже она занималась медиевистикой и защитила диплом по ведьмам, но не придумала, как монетизировать ценное знание, хотя и подрабатывает частными уроками. A career in academia had occurred to me, but I had neither the intellect nor the stamina for it. It was a cold, harsh world outside the confines of the ivory tower.
***
Британский антрополог Джоффри Горер приравнивает умирание и смерть к виду порнографии, заменившего в современном мире викторианское культурное табу на сексуальность. В Японии бальзамирование и вовсе называют death medicine. Страусиная политика служит нам плохую службу: осознание конечности бытия является сильнейшим мотиватором, чтобы меньше работать, больше путешествовать, научиться вязать, выучить русский (!). Влюбиться наконец. Можно не соглашаться, но прислушаться к экспертному мнению определённо стоит.
***
P.S. В Варанаси, самом правильном месте для смерти, в Ганге скапливается так много тел, что индийское правительство тысячами выпускает в реку плотоядных черепах. Часть экспонатов в амстердамском музее Body Worlds при жизни были китайскими политзаключёнными. На кремацию одного тела требуется такое же количество энергии, как для пятисоткилометровой поездки на автомобиле.
P.P.S. Сегодняшние новости: в Делфтском техническом университете начали выпускать гробы из мицелия — корневой системы грибов. Уже изготовлено десять таких «живых гробов», на выращивание каждого уходит всего неделя. «Живой кокон» активно предотвращает загрязнение почвы токсичными веществами, которые выделяет тело, и создает благоприятные условия для роста новых растений.
Эту книгу мне насоветовала рафинированная подруга, автор названия моих будущих рубрик #кактыэточитаешь и #кактамзовутэтудуру (пересекающиеся подмножества). Во время нуар-диеты International Booker 2020 очень оттягивает: чувство юмора и здравый смысл спасут мир.
***
Кейтлин рассказывает о своих первых шести годах работы в похоронной индустрии США. Первые робкие шаги в профессии амбициозная карьеристка двадцати трёх лет от роду делает в качестве оператора крематория в семейном похоронном доме Westwind Cremation & Burial. Гордостью дома является тот факт, что там кремировали Джессику Митфорд, аристократку-коммунистку, ту самую, что по-марксистки яростно критиковала избыточную роскошь капиталистической похоронной индустрии. По крайней мере, над ее собственным прахом не поставили какого-нибудь мики мауса, что уже неплохо для Америки. Горький сарказм заключается в том, что «революционером» чаще называют Хьюберта Итона, основателя Disneyland of Death, первого суперуспешного «продавца бессмертия» (‘Negroes and Chinese were regretfully refused.’)
Нужно ли специальное разрешение для работы в индустрии? Везунчикам хватает степени по плетению корзин и справки о непричастности к преступному миру, но Кейтлин подошла к делу серьезно и, поднабравшись опыта, даже закончила курс в Deth Skool. А ведь в колледже она занималась медиевистикой и защитила диплом по ведьмам, но не придумала, как монетизировать ценное знание, хотя и подрабатывает частными уроками. A career in academia had occurred to me, but I had neither the intellect nor the stamina for it. It was a cold, harsh world outside the confines of the ivory tower.
***
Британский антрополог Джоффри Горер приравнивает умирание и смерть к виду порнографии, заменившего в современном мире викторианское культурное табу на сексуальность. В Японии бальзамирование и вовсе называют death medicine. Страусиная политика служит нам плохую службу: осознание конечности бытия является сильнейшим мотиватором, чтобы меньше работать, больше путешествовать, научиться вязать, выучить русский (!). Влюбиться наконец. Можно не соглашаться, но прислушаться к экспертному мнению определённо стоит.
***
P.S. В Варанаси, самом правильном месте для смерти, в Ганге скапливается так много тел, что индийское правительство тысячами выпускает в реку плотоядных черепах. Часть экспонатов в амстердамском музее Body Worlds при жизни были китайскими политзаключёнными. На кремацию одного тела требуется такое же количество энергии, как для пятисоткилометровой поездки на автомобиле.
P.P.S. Сегодняшние новости: в Делфтском техническом университете начали выпускать гробы из мицелия — корневой системы грибов. Уже изготовлено десять таких «живых гробов», на выращивание каждого уходит всего неделя. «Живой кокон» активно предотвращает загрязнение почвы токсичными веществами, которые выделяет тело, и создает благоприятные условия для роста новых растений.
From Here to Eternity: Traveling the World to Find the Good Death. Caitlin Doughty. 2017
Неугомонная Кейтлин мечется по миру, знакомясь с экзотическими похоронными ритуалами (и нас познакомит), хотя для живых в книге тоже местечко нашлось.
Помните начальную сцену из Spectre (2016), где Джеймс Бонд фланирует среди скелетов и прочих загробных обитателей на праздновании Дня мёртвых в Мехико? В чем подвох? Не живописный парад Día de los Muertos стал источником вдохновения для бондианы, а наоборот. Мексиканское правительство забеспокоилось, что многочисленные зрители фильма сочтут, что парад существует (на самом деле нет), и наняло 1,200 добровольцев, которые целый год репетировали четырёхчасовое шествие. Некоторые считают новоиспечённый парад гнусной коммерциализацией очень личного обряда: в течение двух дней в начале ноября мертвые возвращаются в мир живых развеяться и проведать семью. Для других парад — проявление естественного процесса секуляризации древней традиции. Так или иначе, pan de muerto (хлеб мертвеца) в форме человеческих костей нынче можно купить в любом Starbucks.
До 1950-х Día de los Muertos считался непопулярной среди столичных жителей фольклорной практикой неотесанной деревенщины, обитающей на задворках цивилизованного общества. Твист в изменении отношения к традиции был спровоцирован влиянием соседского Хеллоуина, хотя еще в начале 1970-х его считали fiesta gringa with “witches on a broom and pointy hats, cats, and pumpkins that are a pleasure to read about in detective books but are absolutely unconnected to us”. Вскоре День мертвых стал не только маркером национальной идентичности в пику американизированному Хеллоуину, но и способом публично выразить скорбь в адрес усопших представителей определённых групп: тружеников сексиндустрии, поборников прав коренного населения и сексуальных меньшинств, а также мексиканцев, погибших при попытке пересечь границу США.
Неугомонная Кейтлин мечется по миру, знакомясь с экзотическими похоронными ритуалами (и нас познакомит), хотя для живых в книге тоже местечко нашлось.
Помните начальную сцену из Spectre (2016), где Джеймс Бонд фланирует среди скелетов и прочих загробных обитателей на праздновании Дня мёртвых в Мехико? В чем подвох? Не живописный парад Día de los Muertos стал источником вдохновения для бондианы, а наоборот. Мексиканское правительство забеспокоилось, что многочисленные зрители фильма сочтут, что парад существует (на самом деле нет), и наняло 1,200 добровольцев, которые целый год репетировали четырёхчасовое шествие. Некоторые считают новоиспечённый парад гнусной коммерциализацией очень личного обряда: в течение двух дней в начале ноября мертвые возвращаются в мир живых развеяться и проведать семью. Для других парад — проявление естественного процесса секуляризации древней традиции. Так или иначе, pan de muerto (хлеб мертвеца) в форме человеческих костей нынче можно купить в любом Starbucks.
До 1950-х Día de los Muertos считался непопулярной среди столичных жителей фольклорной практикой неотесанной деревенщины, обитающей на задворках цивилизованного общества. Твист в изменении отношения к традиции был спровоцирован влиянием соседского Хеллоуина, хотя еще в начале 1970-х его считали fiesta gringa with “witches on a broom and pointy hats, cats, and pumpkins that are a pleasure to read about in detective books but are absolutely unconnected to us”. Вскоре День мертвых стал не только маркером национальной идентичности в пику американизированному Хеллоуину, но и способом публично выразить скорбь в адрес усопших представителей определённых групп: тружеников сексиндустрии, поборников прав коренного населения и сексуальных меньшинств, а также мексиканцев, погибших при попытке пересечь границу США.
Есть некоторая ирония в том, что символом Día de los Muertos стала Калавера Катрина, La Calavera de la Catrina, впервые появившаяся в 1913 году на гравюре мексиканского художника Хосе Гуадалупе Посады. Слово catrina является феминитивом от catrín, «франт», а само изображение — сатирический портрет коренных жителей, стыдившихся своего происхождения и стремившихся перенять европейские аристократические традиции, подражая французской моде и отбеливая кожу. Таких дам уничижительно называли garbancera, а теперь бывшая вертопрашка — национальный символ.
Кастомизировать канон для Мексики дело привычное: местную святую Santa Muerte можно узнать по косе в руках и ярким одеждам поверх скелета. К вящему неудовольствию официальной церкви, культ святой Смерти распространился на юго-западе США, а в самой Мексике ей поклоняются более десяти миллионов человек. Она покровительствует преступникам, нищим и LGBT folk — всем, кому не нашлось места в лоне католической церкви.
***
В Боливии, самой бедной стране в Латинской Америке, активно практикуется общение с миром мертвых через посредников: черепа ñatitas (”flat noses” или “little pug-nosed ones”, «мопсики») помогают поправить здоровье, сдать сессию или преуспеть в делах. Взамен их надо развлекать, наряжать (цвет смерти в Боливии неоновый пурпурный) и угощать сигареткой. Появились даже ñatitas-феминистки. К борьбе за права женщин добавляются ethnic issues. До конца ХХ века cholitas, женщин народа Aymara, второй по численности этнической группы коренных жителей Боливии, не пускали в госучреждения, рестораны и автобусы. Сейчас cholitas успешно борются за признание своей идентичности, включая одежду — многослойные юбки, шали и высокие шляпы-котелки. На празднике Fiesta de las Ñatitas cholitas танцуют на улицах, привлекая внимание заезжих любителей фольклора. Недавно для такого случая cholitas пошили себе наряды из военной камуфляжной ткани, бросив вызов гендерному неравенству (the men were pissed).
***
В Боливии, самой бедной стране в Латинской Америке, активно практикуется общение с миром мертвых через посредников: черепа ñatitas (”flat noses” или “little pug-nosed ones”, «мопсики») помогают поправить здоровье, сдать сессию или преуспеть в делах. Взамен их надо развлекать, наряжать (цвет смерти в Боливии неоновый пурпурный) и угощать сигареткой. Появились даже ñatitas-феминистки. К борьбе за права женщин добавляются ethnic issues. До конца ХХ века cholitas, женщин народа Aymara, второй по численности этнической группы коренных жителей Боливии, не пускали в госучреждения, рестораны и автобусы. Сейчас cholitas успешно борются за признание своей идентичности, включая одежду — многослойные юбки, шали и высокие шляпы-котелки. На празднике Fiesta de las Ñatitas cholitas танцуют на улицах, привлекая внимание заезжих любителей фольклора. Недавно для такого случая cholitas пошили себе наряды из военной камуфляжной ткани, бросив вызов гендерному неравенству (the men were pissed).
Пока кому-то щи постные, на другом краю света случаются свои истории, например, о почивших финансовых возможностях. В 1980-х японец Hiroshi Ueda, служащий компании, производившей фотоаппараты, создал extender stick, чтобы во время путешествий делать автопортреты. В 1983 году удлиннитель был запатентован, но его никто не хотел покупать. Он даже угодил в каталог chindōgu, un-useful inventions (вместе с тапками для кошки и электрическим вентилятором с креплением на палочках для еды — для охлаждения лапши рамен). Срок патента бесславно истёк в 2003. В эпоху selfie sticks Ueda сохраняет самурайское хладнокровие: японцы называют это 3 a.m. invention — опередившее своё время.
***
В 1999 году электронный гигант Sony выпустил обучаемого робопеселя Aibo (по-японски ”companion”), которого многие японцы полюбили как родного. Выпуск Aibo был прекращён в 2006, но компания продолжила ремонтировать уже проданные изделия (примерно 150,000). В 2014 году ремонтные услуги оказывать перестали, и результатом стал бум в индустрии робоветеринаров-надомников (cottage industry of robotic vets) и сфере похоронных услуг для Aibo, не подлежащих ремонту.
***
В Японии в список предметов, запрещённых для кремации вместе с телом, попадают мобильные телефоны, мячи для гольфа, словари, мягкие игрушки, металлические Будды и арбузы. Не понять нам японскую душу: как в вечность без словаря?!
***
В 1999 году электронный гигант Sony выпустил обучаемого робопеселя Aibo (по-японски ”companion”), которого многие японцы полюбили как родного. Выпуск Aibo был прекращён в 2006, но компания продолжила ремонтировать уже проданные изделия (примерно 150,000). В 2014 году ремонтные услуги оказывать перестали, и результатом стал бум в индустрии робоветеринаров-надомников (cottage industry of robotic vets) и сфере похоронных услуг для Aibo, не подлежащих ремонту.
***
В Японии в список предметов, запрещённых для кремации вместе с телом, попадают мобильные телефоны, мячи для гольфа, словари, мягкие игрушки, металлические Будды и арбузы. Не понять нам японскую душу: как в вечность без словаря?!