Последний штрих в наведении красоты –напудривание волос или парика. Лучшая пудра делалась из крахмала высочайшего качества и спирта. Англичане в 1795 году ввели налог на крахмал, чтобы финансировать войну. Для защиты глаз и дыхательных путей во время напудривания была придумана особая маска в виде рупора или конуса. Маска имела отверстия для воздуха и глаз. Глазные отверстия были защищены слюдой.
В России улицы памяти Пушкина стали появляться с 1880 года — и первой его увековечила Одесса.
1712 год – новая столица России. Энциклопедические записки. Борис Антонов. 2020
9 июня - день рождения Петра I, личности весьма незаурядной и неоднозначной.
***
Царь назвал вторую дочь, родившуюся в 1709 г., Елизаветой в честь недавно построенного им на петербургской верфи по собственному проекту военного 16-пушечного судна «Лизетт». Ранее имя Елизавета не использовалось в семье Романовых.
***
Пётр I открывал больницы и аптеки, приглашал иностранных врачей и сам оказывал медицинские услуги, но его подданные предпочитали народные средства, относясь к европейской медицине с большим недоверием. Поэтому государь издал указ, в соответствии с которым лечение в Петербурге стало для всех его жителей обязательным – под страхом жестокого наказания. В указе сказано, что каждый хозяин дома, в котором кто-либо заболеет, обязан немедленно известить об этом полицию, которая пришлет врача по указанному адресу.
***
В 1715 г. открыли детский приют, где воспитывались сироты и незаконнорожденные подкидыши. Иногда туда приносили своих детей крепостные, ибо ребенок, воспитанный в приюте, считался свободным человеком. В соответствии с указом государя воспитанников приютов почему-то записывали в художники.
***
В Оттоманской империи, Франции, Венеции, Швеции гребцами обычно были каторжники. Само слово «каторжник» произошло от названия гребного судна «каторга». Впервые в Петербург каторжников из Москвы привезли в 1707 г., а затем регулярно стали присылать из разных частей России. Сюда же отправлялись дворянские недоросли за неявку на смотр, за побег из школы, за укрывательство от службы, а также те, за кем числились недоимки. На подсобные предприятия Галерной верфи присылали часто «винных» баб и девок. Какое-то время каторжный двор находился в районе современной площади Труда. Гребцы экипажей русского галерного флота вначале комплектовались из каторжан и пленных, но вскоре Петр отказался от этой системы и стал сажать гребцами солдат пехотных полков.
***
Государь в 1722 г. подписал указ «О свидетельствовании дураков в Сенате». Согласно этому закону тому, кого Сенат признает дураком, нельзя будет не только занимать какую-либо государственную должность, но даже жениться, поскольку «доброго наследия к государственной пользе надеяться не можно».
9 июня - день рождения Петра I, личности весьма незаурядной и неоднозначной.
***
Царь назвал вторую дочь, родившуюся в 1709 г., Елизаветой в честь недавно построенного им на петербургской верфи по собственному проекту военного 16-пушечного судна «Лизетт». Ранее имя Елизавета не использовалось в семье Романовых.
***
Пётр I открывал больницы и аптеки, приглашал иностранных врачей и сам оказывал медицинские услуги, но его подданные предпочитали народные средства, относясь к европейской медицине с большим недоверием. Поэтому государь издал указ, в соответствии с которым лечение в Петербурге стало для всех его жителей обязательным – под страхом жестокого наказания. В указе сказано, что каждый хозяин дома, в котором кто-либо заболеет, обязан немедленно известить об этом полицию, которая пришлет врача по указанному адресу.
***
В 1715 г. открыли детский приют, где воспитывались сироты и незаконнорожденные подкидыши. Иногда туда приносили своих детей крепостные, ибо ребенок, воспитанный в приюте, считался свободным человеком. В соответствии с указом государя воспитанников приютов почему-то записывали в художники.
***
В Оттоманской империи, Франции, Венеции, Швеции гребцами обычно были каторжники. Само слово «каторжник» произошло от названия гребного судна «каторга». Впервые в Петербург каторжников из Москвы привезли в 1707 г., а затем регулярно стали присылать из разных частей России. Сюда же отправлялись дворянские недоросли за неявку на смотр, за побег из школы, за укрывательство от службы, а также те, за кем числились недоимки. На подсобные предприятия Галерной верфи присылали часто «винных» баб и девок. Какое-то время каторжный двор находился в районе современной площади Труда. Гребцы экипажей русского галерного флота вначале комплектовались из каторжан и пленных, но вскоре Петр отказался от этой системы и стал сажать гребцами солдат пехотных полков.
***
Государь в 1722 г. подписал указ «О свидетельствовании дураков в Сенате». Согласно этому закону тому, кого Сенат признает дураком, нельзя будет не только занимать какую-либо государственную должность, но даже жениться, поскольку «доброго наследия к государственной пользе надеяться не можно».
10 июня - Всемирный день модерна (World Art Nouveau Day)
Но что делать?
Скорее всего, выпить. <...> Рисовая пудра, карандаш для глаз, румяна, какие-то флаконы. Ни джина, ни коньяка. Единственная фляга, что могла подойти, содержала золотистую жидкость. <...> Простой флакон с этикеткой Guerlain. Wild Flowers of America. Наверняка американское спиртное для продажи во Франции.
Стиль модерн. Ирэн Фрэн, 2004
Но что делать?
Скорее всего, выпить. <...> Рисовая пудра, карандаш для глаз, румяна, какие-то флаконы. Ни джина, ни коньяка. Единственная фляга, что могла подойти, содержала золотистую жидкость. <...> Простой флакон с этикеткой Guerlain. Wild Flowers of America. Наверняка американское спиртное для продажи во Франции.
Стиль модерн. Ирэн Фрэн, 2004
The Chiffon Trenches. A Memoir. André Leon Talley. 2020
Что вы знаете о социальном лифте? Перед нами история головокружительного успеха чернокожего парня в мире высокой моды. Автору сейчас за 70 и он застал те времена, когдаафроамериканцев people of color называли Negro и это было оk. Одержимый модой с самого детства, благодаря стилю Жаклин Кеннеди, первого инфлюенсера в истории, которой подражали все respectful Negro church ladies (в меру финансовых возможностей), Андре стал франкофилом не на словах, а на деле: получил бакалавра in French studies в университете Северной Каролины и полную стипендию на дальнейшее обучение в Лиге Плюща (матушка пришла в ярость: надо было идти в армию за benefits!). Вникая в тонкости поэзии Бодлера, Верлена и Рембо, Андре носил макияж в стиле кабуки, винтажное адмиральское пальто с медными пуговицами и оксфорды (но не броги). Мама запрещала ему входить в церковь, но продуманный эпатаж привлёк внимание нужных людей - и понеслось. Андре бросил докторскую, чтобы поработать волонтером у Дианы Вриланд, она порекомендовала его Энди Уорхоллу (не поверите, пригодилась МА in French literature). Так началась журналистская карьера Андре и богемная жизнь в крошечной комнатке с тараканами. В среде, где вдохновение подпитывалось кокаином, парня уберёг страх Господень и тени предков. Да и тратить деньги на роскошные тряпки было гораздо веселее, тем более хлестать pure Russian vodka с Дианой Вриланд предки не запрещали.
Studio 54. Париж с его блеском, интригами, наркотиками, распутством, скандалами. Яростные столкновения высокооктановых эго. Единственный чернокожий редактор на первом ряду среди королей моды. Карл, Ив, Юбер, Vanity Fair, House & Garden, нью-йоркский Vogue, Анна Винтур (The Devil Wears Prada - враньё, написанное ее ассистенткой. Анна никогда не швыряет манто) - неплохо для цветного мальчугана из глухомани в Северной Каролине. Немногим людям любого цвета кожи довелось безнаказанно опрокинуть бокал красного на принцессу Диану, взять интервью у Мишель Обамы после инаугурации мужа и подружиться с Ли Радзивилл, сестрой обожаемой Джеки.
Жизнь как сказка? В любых сказках без купюр есть страшные эпизоды. Для Андре это многократный абьюз в детстве, когда просить о помощи не позволяла ригидная религиозность Юга. Результатом стала пожизненная асексуальность, оказавшаяся спасительной во время эпидемии AIDS в 80-х. Андре не жалуется, (почти) не мстит бывшим друзьям и работодателям и даёт читателю отличную возможность (филолог опять же) заглянуть в закулисье моды на протяжении нескольких десятилетий, акцентируя внимание на положении цветных, но сегодня это стало таким же обязательным пунктом, как цитирование работ классиков марксизма в советское время.
В целом, Андре не слишком убедителен в критике белых эксплуататоров, что было бы весьма затруднительно для человека, обласканного высокопрофессиональной белой средой (My blackness was not important. What mattered was that I was smart). Но не забывает напомнить, что университет Брауна, где он учился, назван в честь рабовладельца (Whiteness can be fly, but we are trained in our formal education in whiteness), что чёрным приходится вдвое больше работать, чтобы достичь успеха (Returning blackness to truth must be done through the analytical excellence of the black intelligentsia), и что ни один чёрный в здравом уме не может без отвращения смотреть «Унесённые ветром» (The one great thing about it is that Hattie McDaniel, in her brilliant supporting role, became the first African American to be nominated for and win an Oscar). Сам Андре придумал концепцию рекламной кампании, где Наоми изображает Скарлетт в платье от Шанель за $200,000, а тяжеловесы моды шуршат у неё на посылках: Гальяно моет полы, босой Маноло Бланик (the Bernini of shoes) подрезает кусты в саду, а Джанфранко Ферре изображает Мамушку - кто-то же должен возделывать свой сад.
Более щемящим у Андре получается жанр «раньше было лучше»: Young YouTube influencers are suddenly skyrocketed to positions of credibility.
Что вы знаете о социальном лифте? Перед нами история головокружительного успеха чернокожего парня в мире высокой моды. Автору сейчас за 70 и он застал те времена, когда
Studio 54. Париж с его блеском, интригами, наркотиками, распутством, скандалами. Яростные столкновения высокооктановых эго. Единственный чернокожий редактор на первом ряду среди королей моды. Карл, Ив, Юбер, Vanity Fair, House & Garden, нью-йоркский Vogue, Анна Винтур (The Devil Wears Prada - враньё, написанное ее ассистенткой. Анна никогда не швыряет манто) - неплохо для цветного мальчугана из глухомани в Северной Каролине. Немногим людям любого цвета кожи довелось безнаказанно опрокинуть бокал красного на принцессу Диану, взять интервью у Мишель Обамы после инаугурации мужа и подружиться с Ли Радзивилл, сестрой обожаемой Джеки.
Жизнь как сказка? В любых сказках без купюр есть страшные эпизоды. Для Андре это многократный абьюз в детстве, когда просить о помощи не позволяла ригидная религиозность Юга. Результатом стала пожизненная асексуальность, оказавшаяся спасительной во время эпидемии AIDS в 80-х. Андре не жалуется, (почти) не мстит бывшим друзьям и работодателям и даёт читателю отличную возможность (филолог опять же) заглянуть в закулисье моды на протяжении нескольких десятилетий, акцентируя внимание на положении цветных, но сегодня это стало таким же обязательным пунктом, как цитирование работ классиков марксизма в советское время.
В целом, Андре не слишком убедителен в критике белых эксплуататоров, что было бы весьма затруднительно для человека, обласканного высокопрофессиональной белой средой (My blackness was not important. What mattered was that I was smart). Но не забывает напомнить, что университет Брауна, где он учился, назван в честь рабовладельца (Whiteness can be fly, but we are trained in our formal education in whiteness), что чёрным приходится вдвое больше работать, чтобы достичь успеха (Returning blackness to truth must be done through the analytical excellence of the black intelligentsia), и что ни один чёрный в здравом уме не может без отвращения смотреть «Унесённые ветром» (The one great thing about it is that Hattie McDaniel, in her brilliant supporting role, became the first African American to be nominated for and win an Oscar). Сам Андре придумал концепцию рекламной кампании, где Наоми изображает Скарлетт в платье от Шанель за $200,000, а тяжеловесы моды шуршат у неё на посылках: Гальяно моет полы, босой Маноло Бланик (the Bernini of shoes) подрезает кусты в саду, а Джанфранко Ферре изображает Мамушку - кто-то же должен возделывать свой сад.
Более щемящим у Андре получается жанр «раньше было лучше»: Young YouTube influencers are suddenly skyrocketed to positions of credibility.
And most often these so-called social media influencers are devoid of any knowledge of taste, fashion, or culture. <...> We are the dinosaurs of Vogue, an endangered species. We have been pushed out for younger people with smaller salaries. No health insurance, no perks at all.
Btw, бабушке Андре в худших ночных кошмарах мерещилось, что в Нью-Йорке внук сбился с пути, связавшись с белой женщиной, а в Гуччи сейчас действует комитет, состоящий из prominent black people, которые на платной основе делают заключение, могут ли продукты компании быть insensitive or offensive to black culture. Бабушка была бы довольна.
#nonfiction #memoir #fashion
Btw, бабушке Андре в худших ночных кошмарах мерещилось, что в Нью-Йорке внук сбился с пути, связавшись с белой женщиной, а в Гуччи сейчас действует комитет, состоящий из prominent black people, которые на платной основе делают заключение, могут ли продукты компании быть insensitive or offensive to black culture. Бабушка была бы довольна.
#nonfiction #memoir #fashion
The Tuscan Child. Rhys Bowen. 2018
Годная книжица для тех, кто тоже страдает от дефицита Италии в организме. В 1973 году дочь новопреставившегося обедневшего баронета находит в его вещах письмо к исчезнувшей прекрасной пейзанке и едет на раскопки семейного прошлого в тосканскую деревню, где, как назло, постоянно либо что-то готовят, либо едят: pecorino, prosciutto crudo, zucchini blossoms - cucina povera. How could anyone take simple tomatoes and onions and make them taste like this? Вино с местных виноградников, а после ужина, как водится, немного limoncello.
Бонус: война и немцы, сбитый британский пилот, руины древнего монастыря, утраченный артефакт, неслучайное тело в колодце, колоритные сельские жители, кипарисы и цикады.
Спойлер: родители могут оказаться не теми, кем кажутся.
Побочный эффект: съедены все оливки и вяленые помидоры в доме.
Годная книжица для тех, кто тоже страдает от дефицита Италии в организме. В 1973 году дочь новопреставившегося обедневшего баронета находит в его вещах письмо к исчезнувшей прекрасной пейзанке и едет на раскопки семейного прошлого в тосканскую деревню, где, как назло, постоянно либо что-то готовят, либо едят: pecorino, prosciutto crudo, zucchini blossoms - cucina povera. How could anyone take simple tomatoes and onions and make them taste like this? Вино с местных виноградников, а после ужина, как водится, немного limoncello.
Бонус: война и немцы, сбитый британский пилот, руины древнего монастыря, утраченный артефакт, неслучайное тело в колодце, колоритные сельские жители, кипарисы и цикады.
Спойлер: родители могут оказаться не теми, кем кажутся.
Побочный эффект: съедены все оливки и вяленые помидоры в доме.
The Adults. Caroline Hulse, 2018
Если душа тщетно тоскует по местам массового скопления, в качестве успокоительного можно почитать про праздник, который пропустить не обидно. Беспроигрышный способ испортить Рождество — арендовать домик вместе с бывшим мужем, действуя в интересах дочери (кого мы обманываем?!). Не забудьте прихватить своих нынешних партнёров и наврать им с три короба. Хитроумное дитя будет гнуть свою линию при поддержке воображаемого друга в лице гигантского розового кролика. А изнывающие от собственного непосильного благородства взрослые скрестят шпаги в битве мускулов, кулинарных способностей и читательского потенциала: She’d expected him to look a bit more indoorsy. A bit more Sudoku and good wine, a bit less Putin-y, like he spent his weekends chopping wood and wrestling bears. К счастью, время прибытия службы спасения пятнадцать минут.
Redhead by the Side of the Road. Anne Tyler, 2020
Если требуется аппликация бальзама на душу, то Энн Тайлер снова рассказывает об обыкновенных хороших людях, которые хотят счастья, но у них не очень получается.
Главного героя девчонки ещё в колледже прозвали Tech Hermit. Он бросил учебу (he’d thought he was such a big deal in high school but then he got to college and found out everyone was a big deal), и с женщинами как-то не сложилось (Women kept the world running, really. There was a definite difference between “running the world” and “keeping it running.”). Теперь ему за сорок, он живёт один, держит социальную дистанцию вплоть до самоизоляции, содержит жилище в идеальной чистоте, фанатично соблюдает распорядок дня и правила дорожного движения, каждое утро выходит на пробежку и... все чаще вместо уличного огнетушителя ему мерещится детская фигурка. Чтобы повзрослеть, недостаточно нацепить футболку с принтом GROWN-UP, есть ещё секретный ингредиент. Рецепты Тайлер просты, как тосканская кухня. #fiction
Если душа тщетно тоскует по местам массового скопления, в качестве успокоительного можно почитать про праздник, который пропустить не обидно. Беспроигрышный способ испортить Рождество — арендовать домик вместе с бывшим мужем, действуя в интересах дочери (кого мы обманываем?!). Не забудьте прихватить своих нынешних партнёров и наврать им с три короба. Хитроумное дитя будет гнуть свою линию при поддержке воображаемого друга в лице гигантского розового кролика. А изнывающие от собственного непосильного благородства взрослые скрестят шпаги в битве мускулов, кулинарных способностей и читательского потенциала: She’d expected him to look a bit more indoorsy. A bit more Sudoku and good wine, a bit less Putin-y, like he spent his weekends chopping wood and wrestling bears. К счастью, время прибытия службы спасения пятнадцать минут.
Redhead by the Side of the Road. Anne Tyler, 2020
Если требуется аппликация бальзама на душу, то Энн Тайлер снова рассказывает об обыкновенных хороших людях, которые хотят счастья, но у них не очень получается.
Главного героя девчонки ещё в колледже прозвали Tech Hermit. Он бросил учебу (he’d thought he was such a big deal in high school but then he got to college and found out everyone was a big deal), и с женщинами как-то не сложилось (Women kept the world running, really. There was a definite difference between “running the world” and “keeping it running.”). Теперь ему за сорок, он живёт один, держит социальную дистанцию вплоть до самоизоляции, содержит жилище в идеальной чистоте, фанатично соблюдает распорядок дня и правила дорожного движения, каждое утро выходит на пробежку и... все чаще вместо уличного огнетушителя ему мерещится детская фигурка. Чтобы повзрослеть, недостаточно нацепить футболку с принтом GROWN-UP, есть ещё секретный ингредиент. Рецепты Тайлер просты, как тосканская кухня. #fiction
Страна имен. Как мы называем улицы, деревни и города в России. Сергей Никитин, 2020
В России уже три века в моде нейминг и ребрендинг. Заманчиво полагать, что если город Лайково взял себе имя по ассоциации с лайками в социальных сетях, то автоматически сработает правило «как вы яхту назовёте» (unlikely).
***
Первым петровским топонимом стал «стольный град Прешбург» – так царь назвал потешную крепость напротив села Преображенского. Pressburg (немецкое название Братиславы) в тот момент был столицей Венгерского королевства, входившего в состав Священной Римской империи германской нации.
***
Когда войско Пугачева заняло большую часть Урала и Поволжья, бунтовщики для пущей важности называли деревню Каргалу Петербургом, Сакмарский городок –Киевом, а излюбленную Пугачевым резиденцию Берды под Оренбургом - Москвой.
***
В 1914 инициаторами переименования столицы были не русские националисты из Союза Михаила Архангела, а проживавшие в Петербурге чешские эмигранты, которых с детства учили, что Санкт-Петербург по-чешски – Petrohrad. Еще в 1839 году в чешско-немецкого словаре сын пражского сапожника Йозеф Юнгманн так и написал: Petrohrad – Sankt Petersburg.
***
В Ленинграде тоже была Красная площадь (1923–1952). Так называли площадь Александра Невского – видимо, чтобы нейтрализовать расположение на ней Александро-Невской лавры.
***
В 1944 случилось первое устранение имени Ленина с карты советского города (и где — в Ленинграде!): переименование проспекта Ленина (до революции это был Петровский проспект, в память Петра Великого) – в Пискаревский.
***
В рамках борьбы с космополитизмом мороженое эскимо несколько лет носило название «Пионер» (было запатентовано как Eskimo в 1919 году в США датчанином Нельсоном).
***
Мое личное краеведческое открытие: по легенде, первый хозяин петербургского завода «Светлана» назвал его так в честь своей дочери (хм, нам так в школе рассказывали), но на самом деле это аббревиатура от названия «СВЕТовая ЛАмпа НАкаливания». В мае 1914 года здесь, на заводе Якова Айваза, выпустили первую в России лампочку.
В России уже три века в моде нейминг и ребрендинг. Заманчиво полагать, что если город Лайково взял себе имя по ассоциации с лайками в социальных сетях, то автоматически сработает правило «как вы яхту назовёте» (unlikely).
***
Первым петровским топонимом стал «стольный град Прешбург» – так царь назвал потешную крепость напротив села Преображенского. Pressburg (немецкое название Братиславы) в тот момент был столицей Венгерского королевства, входившего в состав Священной Римской империи германской нации.
***
Когда войско Пугачева заняло большую часть Урала и Поволжья, бунтовщики для пущей важности называли деревню Каргалу Петербургом, Сакмарский городок –Киевом, а излюбленную Пугачевым резиденцию Берды под Оренбургом - Москвой.
***
В 1914 инициаторами переименования столицы были не русские националисты из Союза Михаила Архангела, а проживавшие в Петербурге чешские эмигранты, которых с детства учили, что Санкт-Петербург по-чешски – Petrohrad. Еще в 1839 году в чешско-немецкого словаре сын пражского сапожника Йозеф Юнгманн так и написал: Petrohrad – Sankt Petersburg.
***
В Ленинграде тоже была Красная площадь (1923–1952). Так называли площадь Александра Невского – видимо, чтобы нейтрализовать расположение на ней Александро-Невской лавры.
***
В 1944 случилось первое устранение имени Ленина с карты советского города (и где — в Ленинграде!): переименование проспекта Ленина (до революции это был Петровский проспект, в память Петра Великого) – в Пискаревский.
***
В рамках борьбы с космополитизмом мороженое эскимо несколько лет носило название «Пионер» (было запатентовано как Eskimo в 1919 году в США датчанином Нельсоном).
***
Мое личное краеведческое открытие: по легенде, первый хозяин петербургского завода «Светлана» назвал его так в честь своей дочери (хм, нам так в школе рассказывали), но на самом деле это аббревиатура от названия «СВЕТовая ЛАмпа НАкаливания». В мае 1914 года здесь, на заводе Якова Айваза, выпустили первую в России лампочку.
Out of Egypt. A Memoir. André Aciman, 1994
Семейные хитросплетения, политическая нестабильность, этнические конфликты, фатализм и отвага — история огромной богатой еврейской семьи, надолго, как им казалось, осевшей в постколониальной Александрии, у Асимана получилась невероятно увлекательной и здорово написанной (я не фанат Call Me by Your Name).
Атмосфера густа, как ароматный утренний кофе под крики уличного торговца (ghoulish howl ‘Yaooooourt … yaooooourt’), и читатель погружается в неё, изнывая от солнца, задыхаясь от пряных ароматов специй (the more Westernized a family, the more odorless its home, its clothes, its cooking), впадая в эйфорию от адской смесь языков, диалектов, религий, суеверий, от столпотворения гротескных персонажей, каждый из которых по-своему бриллиант.
Turco-Italian-Anglophile-gentrified-Fascist Jew дядюшка, бабушка с железными нервами, контрабандой выводящая деньги за границу, прабабушка, закатившая бал на свой столетний юбилей, faceless man, в зависимости от направления ветра меняющий имена, религию и род занятий, греческий священник с громадными кулачищами that would have intimidated Peter the Great, Rasputin, and Ivan the Terrible, по совместительству эксперт по фаюмским портретам — эти люди восхитительно непотопляемы, в то же время являясь осколками мира, которого больше нет.
***
Отец героя, в плену иллюзий по поводу «настоящего британского» образования (тут он не одинок), отправляет сына в лучшую частную школу, серьезно попортив парню жизнь:
Victoria College—renamed Victory College after the “victory” of the Egyptian forces over Britain, France, and Israel in 1956—was once the pride of the British Empire’s educational system. <...> The British legacy had been reduced to a handful of meaningless features: atrocious food; a reluctance to adopt anything too visibly modern; a ban on chewing gum and ballpoint pens; a gray uniform with navy piping around the edges of the blazer; an obstinate resistance to all types of Americanisms, especially soft drinks; compulsory gymnastics; corporal punishment; and, above all, awe before any form of authority, including the janitor’s. <...>
It made gentlemen out of bullies, and men out of frail, pale-faced boys. It made England England. To his mind, VC was peopled by fair-haired, blue-eyed boys who would one day go to Cambridge and Oxford and rise to the helm of all the great banks and all the great nations that ruled the world. What he failed to notice during our tour of the prestigious institution, one summer day when the school was totally empty, was that VC had essentially become an Arab school wearing the tattered relics of British garb. <...>
Though VC was still regarded as an English-speaking school, outside of class no one spoke English. One language was favored: Arabic. In class, when a teacher was unable to explain 2πr in English, his speech, which was mostly pidgin to start with, would invariably revert to Arabic. Europeans, Armenians, and Christian Syrians—there were six of us in my class—usually spoke French among themselves. Charlie Atkinson, who didn’t know French, was the last remaining English boy in the entire school. I was the last Jew. #memoir
Семейные хитросплетения, политическая нестабильность, этнические конфликты, фатализм и отвага — история огромной богатой еврейской семьи, надолго, как им казалось, осевшей в постколониальной Александрии, у Асимана получилась невероятно увлекательной и здорово написанной (я не фанат Call Me by Your Name).
Атмосфера густа, как ароматный утренний кофе под крики уличного торговца (ghoulish howl ‘Yaooooourt … yaooooourt’), и читатель погружается в неё, изнывая от солнца, задыхаясь от пряных ароматов специй (the more Westernized a family, the more odorless its home, its clothes, its cooking), впадая в эйфорию от адской смесь языков, диалектов, религий, суеверий, от столпотворения гротескных персонажей, каждый из которых по-своему бриллиант.
Turco-Italian-Anglophile-gentrified-Fascist Jew дядюшка, бабушка с железными нервами, контрабандой выводящая деньги за границу, прабабушка, закатившая бал на свой столетний юбилей, faceless man, в зависимости от направления ветра меняющий имена, религию и род занятий, греческий священник с громадными кулачищами that would have intimidated Peter the Great, Rasputin, and Ivan the Terrible, по совместительству эксперт по фаюмским портретам — эти люди восхитительно непотопляемы, в то же время являясь осколками мира, которого больше нет.
***
Отец героя, в плену иллюзий по поводу «настоящего британского» образования (тут он не одинок), отправляет сына в лучшую частную школу, серьезно попортив парню жизнь:
Victoria College—renamed Victory College after the “victory” of the Egyptian forces over Britain, France, and Israel in 1956—was once the pride of the British Empire’s educational system. <...> The British legacy had been reduced to a handful of meaningless features: atrocious food; a reluctance to adopt anything too visibly modern; a ban on chewing gum and ballpoint pens; a gray uniform with navy piping around the edges of the blazer; an obstinate resistance to all types of Americanisms, especially soft drinks; compulsory gymnastics; corporal punishment; and, above all, awe before any form of authority, including the janitor’s. <...>
It made gentlemen out of bullies, and men out of frail, pale-faced boys. It made England England. To his mind, VC was peopled by fair-haired, blue-eyed boys who would one day go to Cambridge and Oxford and rise to the helm of all the great banks and all the great nations that ruled the world. What he failed to notice during our tour of the prestigious institution, one summer day when the school was totally empty, was that VC had essentially become an Arab school wearing the tattered relics of British garb. <...>
Though VC was still regarded as an English-speaking school, outside of class no one spoke English. One language was favored: Arabic. In class, when a teacher was unable to explain 2πr in English, his speech, which was mostly pidgin to start with, would invariably revert to Arabic. Europeans, Armenians, and Christian Syrians—there were six of us in my class—usually spoke French among themselves. Charlie Atkinson, who didn’t know French, was the last remaining English boy in the entire school. I was the last Jew. #memoir
История работорговли. Странствия невольничьих кораблей в Антлантике. Джордж Фрэнсис Доу, 2017
Сейчас, когда сносятся памятники всем подряд и даже надгробия собак с неправильными кличками (если пропустили: дело было в GB, пёс Nigger умер в 1902), особенно интересно почитать по теме. Btw, Twitter планирует заменить в своих программных кодах некоторые слова на более «инклюзивные»: «черный список» на «список отказов», «хозяин» на «лидер», «раб» на «последователь» (видимо, ситуация, когда последователи безвозмездно вкалывают на лидеров, не противоречит идее социальной справедливости).
Итак, попробуем удержаться в тренде. Нон-фикшн «История торговли последователями» (wtf, дальше сами) — сборник «свидетельских показаний» участников событий (моряков, судовых врачей, работорговцев) и образчик неполиткорректности («негры были начеку и бежали в джунгли, прыгая и размахивая хвостами, что было странно и уморительно видеть»). Зато подобные книги не позволяют сделать вид, что неприглядного прошлого не было вовсе, а многие сюжеты larger than life и просто напрашиваются на экранизацию (взять хоть историю креольской «кровавой барыни»-отравительницы).
***
До последней четверти XVIII века работорговля считалась делом весьма достойным и легитимным и повсеместно признавалась экономической необходимостью. Это походило на веру в колдовство или в то, что Земля плоская. Проповедники усматривали в торговле африканцами средство христианизации расы, погрязшей в пучине варварства и способ доставить язычников на свободную землю, где они могли воспользоваться заветами Евангелия.
Работорговлю справедливо называли могилой для моряков. Команда кораблей набирались главным образом через посредничество публичных заведений, в которых всегда было много выпивки и девиц. Главной целью было втянуть потенциальную жертву в долги, а вербовщик уговаривал подвыпившего человека подписать контракт. Моряков скудно кормили и нещадно пороли под любым предлогом. Прибавьте москитов, цингу, контагиозные болезни, шторма, негритянские бунты и неосторожное обращение со спичками — шансы вернуться из плавания safe and sound были прискорбно невелики.
В 1713 году между Англией и Испанией был подписан договор, по которому первой было гарантировано монопольное право на работорговлю на испанских территориях на тридцать лет при условии, что ежегодно будет поставляться по крайней мере 4800 рабов. Короли Испании и Англии должны были получать по четверти прибыли от торговли. К 1751 году главным портом Европы по работорговле стал Ливерпуль, «проклятый город, где каждый кирпич замешан на африканской крови».
Не все негры оседали в Вест-Индии: английские газеты пестрили рекламными объявлениями о рабах, выставленных для продажи на аукционе методом «дюйма свечи». Пришлось погуглить: в отличие от «голландского аукциона», где цена утверждалась третьим ударом молотка, аукцион by inch of candle происходил при зажженной свече, в которую на расстоянии дюйма от верха втыкалась игла, и продаваемая вещь уходила за цену, которую выкрикивали до того момента, когда свеча падала в подсвечник. В Лондоне к 1764 году имелись двадцать тысяч рабов-негров, чернокожие открыто покупались и продавались по обмену, а ювелиры наладили производство «серебряных замков и ошейников для черных и собак».
До начала XIX века о рабах заботились гораздо больше, чем о солдатах или свободных белых эмигрантах: чем здоровее груз, тем выше прибыль. Условия перевозки ирландских эмигрантов отличались только отсутствием цепей. В 1738 году «заразная лихорадка и дизентерия» оставили лишь 105 из 400 беженцев-гугенотов из из Роттердама. Практика охраны здоровья на невольничьих кораблях оставалась эффективной до тех пор, пока страны, занимавшиеся работорговлей, объявили ее незаконной. Для укрепления здоровья рабов заставляли танцевать часа два на палубе под музыку волынок, арф и скрипок. Если они двигались без должной живости, их пороли. Полагали, что если негра не развлекать, он захандрит, сядет, прижав подбородок к коленям и вскоре умрет, задержав дыхание до смерти.
***
Сейчас, когда сносятся памятники всем подряд и даже надгробия собак с неправильными кличками (если пропустили: дело было в GB, пёс Nigger умер в 1902), особенно интересно почитать по теме. Btw, Twitter планирует заменить в своих программных кодах некоторые слова на более «инклюзивные»: «черный список» на «список отказов», «хозяин» на «лидер», «раб» на «последователь» (видимо, ситуация, когда последователи безвозмездно вкалывают на лидеров, не противоречит идее социальной справедливости).
Итак, попробуем удержаться в тренде. Нон-фикшн «История торговли последователями» (wtf, дальше сами) — сборник «свидетельских показаний» участников событий (моряков, судовых врачей, работорговцев) и образчик неполиткорректности («негры были начеку и бежали в джунгли, прыгая и размахивая хвостами, что было странно и уморительно видеть»). Зато подобные книги не позволяют сделать вид, что неприглядного прошлого не было вовсе, а многие сюжеты larger than life и просто напрашиваются на экранизацию (взять хоть историю креольской «кровавой барыни»-отравительницы).
***
До последней четверти XVIII века работорговля считалась делом весьма достойным и легитимным и повсеместно признавалась экономической необходимостью. Это походило на веру в колдовство или в то, что Земля плоская. Проповедники усматривали в торговле африканцами средство христианизации расы, погрязшей в пучине варварства и способ доставить язычников на свободную землю, где они могли воспользоваться заветами Евангелия.
Работорговлю справедливо называли могилой для моряков. Команда кораблей набирались главным образом через посредничество публичных заведений, в которых всегда было много выпивки и девиц. Главной целью было втянуть потенциальную жертву в долги, а вербовщик уговаривал подвыпившего человека подписать контракт. Моряков скудно кормили и нещадно пороли под любым предлогом. Прибавьте москитов, цингу, контагиозные болезни, шторма, негритянские бунты и неосторожное обращение со спичками — шансы вернуться из плавания safe and sound были прискорбно невелики.
В 1713 году между Англией и Испанией был подписан договор, по которому первой было гарантировано монопольное право на работорговлю на испанских территориях на тридцать лет при условии, что ежегодно будет поставляться по крайней мере 4800 рабов. Короли Испании и Англии должны были получать по четверти прибыли от торговли. К 1751 году главным портом Европы по работорговле стал Ливерпуль, «проклятый город, где каждый кирпич замешан на африканской крови».
Не все негры оседали в Вест-Индии: английские газеты пестрили рекламными объявлениями о рабах, выставленных для продажи на аукционе методом «дюйма свечи». Пришлось погуглить: в отличие от «голландского аукциона», где цена утверждалась третьим ударом молотка, аукцион by inch of candle происходил при зажженной свече, в которую на расстоянии дюйма от верха втыкалась игла, и продаваемая вещь уходила за цену, которую выкрикивали до того момента, когда свеча падала в подсвечник. В Лондоне к 1764 году имелись двадцать тысяч рабов-негров, чернокожие открыто покупались и продавались по обмену, а ювелиры наладили производство «серебряных замков и ошейников для черных и собак».
До начала XIX века о рабах заботились гораздо больше, чем о солдатах или свободных белых эмигрантах: чем здоровее груз, тем выше прибыль. Условия перевозки ирландских эмигрантов отличались только отсутствием цепей. В 1738 году «заразная лихорадка и дизентерия» оставили лишь 105 из 400 беженцев-гугенотов из из Роттердама. Практика охраны здоровья на невольничьих кораблях оставалась эффективной до тех пор, пока страны, занимавшиеся работорговлей, объявили ее незаконной. Для укрепления здоровья рабов заставляли танцевать часа два на палубе под музыку волынок, арф и скрипок. Если они двигались без должной живости, их пороли. Полагали, что если негра не развлекать, он захандрит, сядет, прижав подбородок к коленям и вскоре умрет, задержав дыхание до смерти.
***
Как минимум, необъективно полагать Африку обиталищем невинных существ первозданной чистоты. Обычай превращения военнопленных в рабов существовал у туземцев с незапамятных времен: когда пленников оказывалось больше, чем использовалось на плантациях, то многих из них убивали. Старики и младенцы не представляли ценности, поэтому забивались дубинами по голове или копьями. Большинство преступлений в племенах чернокожих каралось штрафами, и, если злоумышленник не мог откупиться, его также продавали в рабство.
Моряков ужасали каннибализм и человеческие жертвы: «Несмотря на усилия нескольких слуг с опахалами, невозможно было отогнать от мяса рои мух, которые, укрывались в грудах мертвых человеческих голов, сваленных на помостах невдалеке. Переводчик сообщил, что эти груды состояли из голов четырех тысяч туземцев Виды, которых принесли в жертву три недели назад».
Поставкой живого товара на корабли занимались местные торговцы: «Бог сделал нас черными, и у нас нет умной книги. Мы не можем построить корабль и послать плохих людей в другие страны. У нас есть закон. Положим, некоторые из наших детей становятся плохими, а мы не можем продать их, тогда нам приходится убивать их. Положим, торговля прекратится, нам придется убить очень много детей таким образом. Но мы надеемся, что торговля не прекратится, потому что все колдуны нам так говорят, они говорят, что нельзя противиться Господу Всемогущему».
Из письма африканского вождя (1773): «сделайте меня снова великим(!), ибо война отняла у меня слишком много меди». Кроме прочего, просит прислать ликера, красную и голубую накидки с золотым кружевом, приличествующие важному человеку, вельветовых (доколе velvet будут переводить как «вельвет»?!) шляп с мелким кружевом, пару фужеров для бренди, хороший комплект бритв, длинную трость с золотым набалдашником и стул для отправления естественных надобностей.
Английская работорговля была запрещена парламентским Актом от 1 мая 1807 года. Черных торговцы, узнав об этом, забеспокоились, что им придется снова пахать землю и выращивать ямс.
В 1817–1818 годы были отмечены бунтами негров. На Барбадосе, Тринидаде, Сент-Томасе белые жили в постоянном страхе перед возможной резней: на Барбадосе обнаружили негритянский флаг, на одном поле которого был изображен повешенный белый, на другом – черный вождь, стоящий над белой женщиной, на третьем – негр с короной на голове и сидящая сбоку красивая белая женщина.
В 1850 году в Новом Орлеане умер рабовладелец Джон Макдоног, который, сделав Новому Орлеану и Балтимору посмертные дары на образовательные цели на условии, чтобы его рабам предоставили свободу и возможность эмигрировать в Либерию. Многие не желали ехать, но их все равно погрузили на судно и отправили в Африку. Матросы говорили испуганным пассажирам, что им пора снимать одежду, чтобы быть похожими на людей, среди которых они будут жить. А освобождённые негры повторяли, что вернутся в Луизиану пешком, так как на палубе сильно качает.
***
Лучше всех отношение к работорговле выразил английский поэт Уильям Купер:
Я удручен торговлей рабов,
Боюсь, что те, кто покупают и продают их, негодяи;
То, что я слышу о страданиях, мучениях и стонах рабов,
Почти способно выжать слезы из камней.
Мне очень жалко их, но я должен молчать,
Ибо как можно обойтись без сахара и рома?
***
В любом случае, прежде чем сносить Ливерпуль, стоит принять во внимание тот неприятный факт, что история не бывает черно-белой. Или нужны более «инклюзивные» прилагательные?
Моряков ужасали каннибализм и человеческие жертвы: «Несмотря на усилия нескольких слуг с опахалами, невозможно было отогнать от мяса рои мух, которые, укрывались в грудах мертвых человеческих голов, сваленных на помостах невдалеке. Переводчик сообщил, что эти груды состояли из голов четырех тысяч туземцев Виды, которых принесли в жертву три недели назад».
Поставкой живого товара на корабли занимались местные торговцы: «Бог сделал нас черными, и у нас нет умной книги. Мы не можем построить корабль и послать плохих людей в другие страны. У нас есть закон. Положим, некоторые из наших детей становятся плохими, а мы не можем продать их, тогда нам приходится убивать их. Положим, торговля прекратится, нам придется убить очень много детей таким образом. Но мы надеемся, что торговля не прекратится, потому что все колдуны нам так говорят, они говорят, что нельзя противиться Господу Всемогущему».
Из письма африканского вождя (1773): «сделайте меня снова великим(!), ибо война отняла у меня слишком много меди». Кроме прочего, просит прислать ликера, красную и голубую накидки с золотым кружевом, приличествующие важному человеку, вельветовых (доколе velvet будут переводить как «вельвет»?!) шляп с мелким кружевом, пару фужеров для бренди, хороший комплект бритв, длинную трость с золотым набалдашником и стул для отправления естественных надобностей.
Английская работорговля была запрещена парламентским Актом от 1 мая 1807 года. Черных торговцы, узнав об этом, забеспокоились, что им придется снова пахать землю и выращивать ямс.
В 1817–1818 годы были отмечены бунтами негров. На Барбадосе, Тринидаде, Сент-Томасе белые жили в постоянном страхе перед возможной резней: на Барбадосе обнаружили негритянский флаг, на одном поле которого был изображен повешенный белый, на другом – черный вождь, стоящий над белой женщиной, на третьем – негр с короной на голове и сидящая сбоку красивая белая женщина.
В 1850 году в Новом Орлеане умер рабовладелец Джон Макдоног, который, сделав Новому Орлеану и Балтимору посмертные дары на образовательные цели на условии, чтобы его рабам предоставили свободу и возможность эмигрировать в Либерию. Многие не желали ехать, но их все равно погрузили на судно и отправили в Африку. Матросы говорили испуганным пассажирам, что им пора снимать одежду, чтобы быть похожими на людей, среди которых они будут жить. А освобождённые негры повторяли, что вернутся в Луизиану пешком, так как на палубе сильно качает.
***
Лучше всех отношение к работорговле выразил английский поэт Уильям Купер:
Я удручен торговлей рабов,
Боюсь, что те, кто покупают и продают их, негодяи;
То, что я слышу о страданиях, мучениях и стонах рабов,
Почти способно выжать слезы из камней.
Мне очень жалко их, но я должен молчать,
Ибо как можно обойтись без сахара и рома?
***
В любом случае, прежде чем сносить Ливерпуль, стоит принять во внимание тот неприятный факт, что история не бывает черно-белой. Или нужны более «инклюзивные» прилагательные?