Что-то неразличимо прекрасное находил я в этом кипении жизни, её странных проявлениях, неизменно удивлявших меня своими различиями. Казалось бы: все одно и то же, все знакомо и давно должно наскучить, — но нет, стоило мне выйти и окунуться в людскую поступь, как вновь и вновь ощущал я разноголосицу судеб, страстей и поступков. И каждый шаг моей собственной судьбы, замеревшей в ожидании чуда, вдруг словно в унисон начинал биться согласно этому незримому камертону.

Лето это когда память набирается жизненного сока и впечатлений на всю оставшуюся жизнь, и не важно, где застало тебя это лето, его мгновения — как крупицы золота в ткани бытия, научиться видеть и ловить такие мгновения — есть настоящее чудо и счастье.

История — это бэкграунд, аритмия мира, пульс отстранённого, а потому, априори, интересного, щель в иной мир. Значение истории многократно увеличивается в наш век квазиоткрытости, когда социальные графы, словно тюрьмы Шоушенк и Лефортово, опутывают нашу свободу, указывают нам, что смотреть, с кем дружить, кого читать, кого поздравить с днём рождения, а кого — похоронить. История это то что справа и слева, то, что пытливый мозг припоминает как дежа вю, как подсмотренный случайно поцелуй, как услышанный не специально пароль от входа в аккаунт чьей-то тюрьмы. Ты хочешь туда войти? Хорошенько подумай и только потом делай шаг.

Написал в уме пару страниц во время бега. О чем мой роман? Он о беге. Кстати.

339 серия. Так или иначе, но бег органично вплёлся в моё существование, причём 339 серий назад я, пожалуй, и не подозревал, что все так получится. Напомню: моя первая пробежка случилась в ноябре, в холодный, слякотно-дождливый день. Я шлепал вокруг школы по лужам, моё дыхание сбилось, болели одновременно все части тела, но я все же бежал.
Разве можно было это назвать здоровым бегом? Ни в коем случае. Я задыхался, сердце с трудом справлялось с объемом перегоняемой крови, суставы трещали, впечатывая в асфальт почти центнер живого колеблющегося жира.
Я считал, что чем серьезнее нагрузка, тем быстрее я приду в норму. К сожалению (или к счастью) этим надеждам не суждено было сбыться. Через две пробежки я сломался, сильно повредив колено и прохромав до мая следующего года.
И уже потом, набив все шишки, которые можно было набить, я понял: тише едешь — целее кони.
Бег стал для меня медитативной практикой, отдыхом, ментальной саванной, куда я до сих пор с наслаждением спускаюсь в конце каждого рабочего дня. Я ни с кем не соревнуюсь, не ищу рекордов, не сбиваю дыхание, не гонюсь за призрачными гончими и не убегаю от самого себя.
Бег принёс мне самое главное, о чем я мечтал — внутреннее спокойствие, равновесие, расслабленную сосредоточенность.
А, да, я забыл, — и минус четверть центнера. Но это пустяки, по сравнению с главным, как я теперь понял.
Будьте здоровы!

Существуют дни, места и люди как напоминание нам о вкусе счастья, как запах горячего песка и тёплого морского бриза, как бездумная ненасытность коротких мгновений лета, запечатленная в тех растянувшихся секундах, минутах, часах, что мы так бережем, потому что где-то подсознательно мы уверены — лучше этого нет ничего и не будет, и как божественные откровения даются нам эти крохи посреди вечной зимы, — тем ценнее становятся они, приобретая раз за разом всё более пронзительное звучание, все более сладкое упоение, равно как невероятный сон, дарованный тебе свыше просто потому что ты есть.

Чтобы ты выбрал, будь твоя воля, — мудрость или несведущую глупость, исходящую скорее не от недостатка знаний, сколько от недостатка боли от тех знаний; боль и печаль придут позже, с теми знаниями, что есть, — так что выбираешь? Конечно, конечно, наивный вопрос, ты выберешь праздность, поверхностность, пустословие, но только не боль. Так и я, не желая стареть, бегу туда где молодежь, впитываю эти разговоры ни о чем, пытаюсь раствориться в атмосфере легкого опьянения свободой, но... чем дольше я нахожусь тут, чем дольше вглядываюсь в эти лица, тем страшнее мне становится: я не узнаю себя в них и не понимаю даже себя самого в их возрасте, я отчетливо вижу себя там, но тот, кого я вижу, разворачивается и уходит даже не обернувшись.
Что же ищу я тут теперь, когда тот, кто мог бы мне помочь — исчез?

Вы верите в свою нормальность, пока в нее верят люди, вас окружающие. Я с малых лет понял, — что-то во мне не совсем так, как у всех. Это в наше время считается шиком «быть звезданутым», но давайте по-чесноку: все эти «звезданутые», — всего лишь актеры, чаще всего, плохие. Реальных «звезданутых» боятся как огня, и уж поверьте, это не те ребята, которые тусуются на телевидении или ютубе.
/Призрачный бег/

12 июня
Врач сегодня спросил, что самого ужасного я видел в жизни. Что потрясло меня так, что я никому не рассказывал, потому что боялся. Сперва я боялся ему рассказать, но потом решил что терять нечего. Он сказал, что я не выйду отсюда, пока не вылечусь, а не вылечусь, пока не расскажу. Поэтому я рассказал. Я и не думал его напугать, но он выбежал из кабинета и долго не возвращался. Вернее, в тот день он так и не вернулся. Пришел другой врач и сказал мне идти на процедуры, а тот врач, он сказал, срочно уехал по неотложным делам. Выбежал во время рабочего дня и не вернулся. Так я ему и поверил. Но он хотел правду, он ее и получил, я знаю, что теперь мое нахождение тут может продлиться, но может и нет. /Призрачный бег/

Где-то глубоко у меня в горле глухо стучало сердце. И я не мог объяснить свой поступок, хотя прекрасно понимал — мне пришел конец. Хорошие парни в реальной жизни не побеждают, это нужно знать всем тем, кто претендует на это звание. Но кто сказал, что я — хороший парень? Это я сам себе сказал, я так говорил себе с самого рождения — и потом, когда читал сказки и позднее, когда смотрел кино, да, я всегда был на стороне хороших парней, я знал, что им достается сильнее, но в конце концов, они побеждают. Но — только в кино. А не перед уроком литературы в двадцать третьей средней школе десятого бэ класса. /Призрачный бег/

***
20 тысяч слов позади, треть романа готова, понятно что это еще не конец, но! я вижу свет в конце тоннеля, я знаю, что это реально, осуществимо и я сделаю это, причем уже в сентябре! Всем Спасибо!
#пишу

Шоу должно продолжаться (рассказ).
by Вильям Цветков
Читайте на ЛитЭре: https://lit-era.com/book/shou-dolzhno-prodolzhatsya-b42454

— Куры взбесились. Едят друг друга. Выклевали друг другу глаза и машут крыльями в загоне.
— Это они играются в конец света.
— А разве конец света для них это не сковородка?
— Для кого как, некоторые из них думают, что сковородка — это рай через самопожертвование.
— Они еще и думать умеют? Вот уж новость!
— Просто их мысли слишком трудно понять. Они куриные, эти мысли, понимаешь? Особенные. Как бульон.

— Что делать будем?
— Пойдём на крышу!
— Ты же знаешь, я высоты боюсь.
— Ну пойдём!..
Поднимаются с третьего на двадцать шестой этаж пешком. Она вздыхает, последние этажи еле-еле переставляет ноги.
— Ты эгоист, тебе только бы затащить меня подальше и...
— И?
Наконец, открывают скрипучую дверь, ведущую на выстланную черным покрытием крышу. Открывается великолепный вид города, утопающего в осенней тёплой дымке.
— Целуй.
— Что?!
— Целуй говорю! Ты же этого хотел!
— Я просто хотел...
Обвивает руками его тонкую шею, впивается в плотно сомкнутые губы. В двух метрах от них на блестящем карнизе из нержавеющей стали стоит над пропастью взъерошенный голубь, он косится на парочку одним глазом. Глаз желтого цвета, как светофор на перепутье.
Завтра она уезжает навсегда, но он об этом не знает.
— Я... я давно мечтал тебя поцеловать... — говорит он, аккуратно, словно боясь разбить, дотрагивается до её талии.
— У нас вся жизнь впереди, — говорит она тихо.
Голубь курлычет, взмахивает серым крылом и сваливается в бездну.

— По поводу и без повода. Удалил тебя из друзей.

— За что? Что я тебе сделал плохого?

— Ничего.

— Так в чем проблема-то? Разве так можно?

— Нельзя.

— Так добавь заново!

— Нет.

— Объясни.

— Я тебя даже не знаю. Ни разу не видел, черт возьми!

— Зачем тебе меня видеть? Я же не доллар! Просто добавь заново... И лайкни последнюю запись.

— Сам лайкай свою последнюю запись. Она туфта. И все что ты пишешь — бред и отстой.

— Ладно. Зря ты так. Я тогда тоже тебя удаляю. Ты правда ничего не пишешь, поэтому и лайкать у тебя нечего, но если вдруг напишешь, дай знать, я лайкну, а потом заберу свой лайк. Ничтожество!

— По правде говоря, я пошутил. Просто хотел посмотреть что будет. Не удалял я тебя, не бойся. Вчерашний твой пост крут.

— Что, правда что ли? Ну и шутки у тебя! — Проверяет, удалил или нет. — Хм... Слушай... Если ты решишь писать... Я первый тебя поддержу. Просто день выдался... Чертов день... Не сердись! Давай, черкани что-нибудь, я лайкну!

— Ага, сейчас напишу. — Удаляет из друзей, блокирует, забивает в черный список. — Ну вот, написал. Лайкай.
#пишу

Язык, которым он писал свои творения, был даже не сборником клише, это, прости Господи, походило на пародию пародии, пародия в квадрате, гротеск в увеличительном стекле невежества, самонадеянности и тщеславия, кипевших в котле абсолютной уверенности величия собственного гения.
И знаете что?
Это прокатывало.
Периодически он получал хвалебные велеречивые отзывы, тогда шёл в бар, садился за стойку, заказывал Реми Мартин и до самого закрытия выматывал седого бармена доказательствами существования Бога. То есть, себя.
#пишу

Упражняйся в том, что неприятно, что вызывает нервную дрожь и сводит скулы, заставляет закипать кровь от ненависти, бери упорством, сосредоточением, целеустремлённостью, не цеди по капле, выкладывайся, чтобы испарина выступала на лбу, и не оглядывайся назад, работай, работай, работай так, будто от этого зависит твоя жизнь (и смерть), но, имей ввиду — делай это с азартом игрока, готового потерять все сию секунду, но не отступай под напором тяжёлых мыслей, они, поверь, будут всегда, эти чёрные вестники безумия, хохочи им в лицо, плюй, если хочешь, ори, дери, мать твою, горло, или заходись в молчаливом исступлении, кусая обветренные губы, — единственное, о чем тебя прошу и умоляю, — домой эту чёртову посуду!!!

#пишу

Пиши, что хочешь. Нет. Что можешь.
Что хочешь, ведь, ты не сможешь.
А если сможешь, то захохочешь.
А после спрячешь.
Короче...
Пиши что хочешь.

Я бежал спереди, подгоняя Витю энергичными криками.
— Догоняй, копуша! Эй, улитка, ползи быстрей! Черепаха, шевели своими лапками! — мы звонко смеялись после каждой моей новой шутки и, конечно же, никто друг на друга не обижался.
Друзья могут называть друзей как угодно, пока их сердца бьются в унисон.

Призрачный бег

Кто-то пишет этот роман месяцами, годами, мучаясь и вздрагивая над каждым словом, а кто-то проглатывает его за сутки, сидит и думает: а почему так мало.

Чтобы не случилось, оставайся молодым. Делай, что хочешь, как хочешь и где хочешь, не обрастай коростой лет, не оседай, не становись жирным нудным мудаком, клянущим все вокруг, не жалуйся, не стони, не зуди, не заплывай жиром, не тупей, иди вперёд, смейся, радуйся и живи!
Эта лестница бесконечна, но чтобы не случилось, я прошу тебя, — оставайся молодым.

— Брось, никогда еще мужчина не мыл пол в этом здании, в жизни не поверю, что это ты.
— Это почему же? Разве это трудно? Туда-сюда тряпкой и дело с концом.
— Вот видишь, я так и знала... туда-сюда. Если бы.
— Хорошо, сдаюсь! Но как ты догадалась?
— А я не догадывалась, ты сам признался! Но если честно, это же как писать книгу. Начать не сложно, тут и правда туда-сюда, зато вон там, видишь, — она указала рукой на темный угол, — сухо! ты просто решил, что и так сойдет, я, то есть, читатель, не заметит. Выделяешь главное, упускаешь мелочи. А мелочи портят всю картину. Плохо ты вымыл.
— Но... ладно, я сейчас домою.
Он боромочет про себя: "Черт! Петровна! Хоть ты и не мужик, а полы мыть не умеешь, Бросила швабру и ускакала, говорит, курсы у нее, писательские...а мне тут отдувайся".