– Добавь искры, света, цвета, добавь ярости, добавь пошлости, да хоть что-нибудь добавь в свою чертову писанину! Кто это читать будет? Ты сам хотел бы это прочитать?!
– Если бы я готовился к самоубийству, то, может быть...
– А ты готовишься к самоубийству? Ну так готовься! А не сиди и не ной! Надо собрать таких же как ты в одной комнате, чтобы вы одним своим присутствием друг друга поубивали. Отряд самоубийц хренов!

ТРУДно ли поддерживать в себе искру? Представь себе – вселенная, бесконечная, громадная, холодная, ты летишь сквозь нее, зная, что никогда не вернешься назад, к истокам, но что-то все же подмывает тебя взглянуть на пройденный путь, посмотреть на точку, из которой ты пришел, просто чтобы знать, она – есть, она там, пусть далеко, пусть почти невидима, но сквозь бездну пространства она все равно шлет тебе неугасимое пламя надежды, это еле различимое за много миллиардов парсек чувство, что проделанный путь не напрасен.

В глазах покосилось, покривело. Обдало жаром, макнуло в холод, застраусило по коже страхом, по позвоночнику, вдоль, иголочками – что же это такое, не успел родиться, как уже, получается, все? так тихо? так неприметно? так сонно и стыдно? прямо тут, посередине парка, на глазах тех двух девчонок в обтягивающих юбочках и того пыльного дворника с метлой врастопырку? И кто-то же заметит походя, и подумает, – наверное, напился, гад, с утра пораньше, сбежал из дома, от жены, и нет бы, вдали от глаз людских ублажал своего змия, – ему тут надо, где потеплее, где люди ходят, совсем стыд потерял; и я подумаю, ох как правы они почти во всем, осяду грузно на горячий асфальт, положу на его шершавую кожу одеревеневшую руку, посмотрю на небо, вкользь, что я там не видел... боже... как многого я там не видел, и уже почти не тут я засмеюсь: а ведь стопка коньяка была бы не лишней, да.

— Все равно, пока не получается…

— Давай, давай, — подбодрил отец.

Я поморщился, запустил руку в грязную жестяную банку, пальцы нащупали холодное скользкое месиво, тогда я собрался с духом и взглянул по направлению руки: из плотного клубка червей нужно выудить одного.

Аккуратно разъединив противную массу, я, наконец, отделил червя от серого клубка, — тот был жирным и длинным.

— Хороший, — похвалил отец. — Цепляй.

Крепко захватив пальцами извивающееся тело червя, я поднес его одной стороной к крючку.

Холодное острие прикоснулось к коричнево-красной коже. Червь почувствовал опасность, сначала напрягся, выпучившись, потом начал бешено извиваться, вращаться, изо всех сил пытаясь спастись.

От напряжения и отвращения к моему горлу подкатил горький ком. Я готов был расплакаться, но точно знал, что тогда следующей рыбалки мне не видать.

Отец смотрел на свой поплавок, застывший в утреннем тумане темной реки. Но я знал, что на самом деле, он смотрит на меня, а не на свой поплавок. Он ждет, когда я ЭТО СДЕЛАЮ.

Я зажмурился, и с силой насадил голову червя на изогнутое острие крючка.

В абсолютной тишине его кожа порвалось, словно гнойник, и на мое лицо, в глаза, рот, брызнули коричневатые мерзкие внутренности червя. Кажется, он начал извиваться еще сильнее.

— Во-от! — сказал отец. — Так и надо, а ты боялся.

Я не боялся, я знал, что червей лучше не трогать понапрасну.

Ночью мне снилось, как я ползу глубоко под землей, прорывая головой себе путь в твердой влажной земле. Но вдруг кто-то резко хватает и насаживает меня на огромный стальной крюк.

Дальше вы все знаете.

– Вселенная задумалась, она просто не знает, что ей делать дальше, – она смотрит, как ты закончишь свой рассказ.
– Кажется, я не знаю, как его закончить, понятия не имею.
– Поэтому она бесконечна, непознаваема и иррациональна, вся в тебя.
– Но я пишу такую ерунду! Разве может вселенная такое писать? и... тем более, реализовать?
– Ха! Оглянись вокруг! Она только этим и занимается!

Шаг второй третий четвертый. И так — пятнадцать километров. Неспеша, наслаждаясь каждым вдохом, без гонки и выматывания, рассматривая все вокруг, проникаясь дыханием вечернего города, разговорами его жителей, молчанием влюбленных, сосредоточенностью рыбаков, его протяженностью, широтой, заревом огней, и с другой стороны, — тишиной и спокойствием, которыми город принимает меня и ведет одному ему ведомой тропой.
Каждый раз, когда я бегу, я думаю, что должно быть город чувствует меня, направляет и защищает: фонари загораются при моем приближении и гаснут позади, владельцы собак берут свирепых псов за ошейник, приостанавливаются, и, будь у них шляпа, мне кажется, они бы приподнимали ее над головой знакомым жестом, приветствуя незнакомого бегуна, я киваю им, улыбаюсь, мысленно благодарю, и тут же меня пропускает водитель такси, уступая мне дорогу, и, да-да, он тоже касается своей шляпы двумя пальцами, — я киваю и ему в ответ и бегу дальше, забегаю в отдаленный район, здесь милиционеры ходят по четверо, и да, они удивленно оборачиваются на мой сверкающий фонарик, прикрепленный к тайтсам, я понимаю, что человек в тайтсах в это время и в этом районе может вызывать удивление, я улыбаюсь этим совсем молоденьким милиционерам, знаю, что они говорят обо мне и бегу дальше; встречаю крепко выпившего бомжа, высокого, бородатого, но такого же блондина как и я сам и бомж, которого я вижу в первый и последний раз, кричит мне — «Привет! Ого-го!», я улыбаюсь и ему, может быть ему сегодня никто не улыбался, а мне не жалко и он машет мне вслед, дорога петляет, картины сменяются и я наполняюсь впечатлениями, я бегу молча, но мне и не нужно ничего говорить: в конце концов город накрывает тишина, я остаюсь один на один с дорогой, она встречает меня и тут же провожает, каждый мой шаг словно новое открытие в достижении высшего блаженства, имя которому — свобода.

Трамвай дребезжал посередине широкого проспекта, утопающего в зелени. Некоторые здания по обе его стороны, которые попадались на глаза, по-видимому, были настолько старыми, что повидали нашествие рыцарей и это соседство современного города со всеми его автомашинами, витринами магазинов, спешащих по делам людей, производило странное впечатление, — будто настоящее, эта самая реальность, в которой я сжимал в руках большую, в два разворота газету, дрожащую мелким вибрато в такт трамвайному ходу, присутствует здесь постольку-поскольку, случайно, мимолетом, и удерживается она ни чем иным, как моим взглядом.

Казалось, стоит моргнуть мне дольше положенного и трамвай исчезнет, вместо него появится тяжелая конница, пики, стрелы, мечи, кольчуги, рыцарские стяги и гортанные тевтонские возгласы перекроют раздающиеся то тут то там сигналы машин.

— Такой маленький, а такую газету читает, — услышал я над своим ухом и повернулся. Чуть сбоку стола пара средних лет, они вполне могли бы быть моими родителями по возрасту.

— Ich die Berliner Zeitung lesen, das ist eine interessante Zeitung, — ответил я на немецком.

— Неужели ты что-то там понимаешь?

Я кивнул. В свои неполные девять лет я бредил языками.

— Не все конечно, но многое. Мама обещала купить большой словарь, тогда я смогу понимать все. Но словарь десять рублей стоит, это очень дорого.

На слово «дорого» обернулись и другие пассажиры, сидевшие спереди и сбоку, возле прозрачных окон, тогда ещё без царапин и надписей.

— А что там интересного пишут, расскажи, — сказал старик в больших роговых очках и аккуратном сером костюме. Он походил на профессора, в его глазах я уловил нотки заинтересованного удивления, какое выказывает исследователь, обнаруживший вдруг неизвестный вид бабочки.

— Пишут, что компартия, несмотря на трудности… — я вгляделся в незнакомое слово, но решив не запинаться, просто заменил его подвернувшимся по смыслу, — ...роста, будет и дальше вместе с трудящимися строить новое…
Но мне не дали договорить.

— А вон там что написано? Вон, вон там?

Я посмотрел на женщину, которой принадлежал вопрошающий голос: красивая как мама, одета в элегантный костюм, белую блузку, я бы с ходу сказал, что это учительница, хотя, конечно, это была никакая не учительница.

Я перевернул страницу, которая ее заинтересовала стороной к себе и замер. На меня смотрело то же самое лицо. Она звонко засмеялась, а я смотрел то на газетную страницу, то на нее.

— Вы похожи… — только и смог я вымолвить.

— На кого же, переведи!

Я отвел взгляд от газетной полосы и тихо сказал:
— Тут написано, что это… Анна Болейн, королева Англии…

— О! Так я похожа на королеву! — Сходство и правда было настолько разительным, что сюрреалистичность происходящего заставила меня ущипнуть свою руку на сгибе локтя. Больно!

— А она красивая! — сказала «учительница», продолжая счастливо смеяться. Ее обворожительный, чистый, искристый смех словно пойманный лучик света отражался от окон громыхающего трамвая, но не улетал вдаль, подобно свету, а продолжал оставаться здесь, на расстоянии вытянутой от меня руки.
Я протянул было кисть, чтобы коснуться ее пальцами, осознать, что она не мираж, но осекся.

— И что еще там написано?

Я почувствовал едва уловимый запах ее духов, легкий, пьянящий, кружащий голову, больше никогда после я не встречал этого аромата.
Я вчитался в плывущие строки.

— Написано… написано… что сегодня, то есть… много лет назад в этот день, девятнадцатого мая тысяча пятьсот тридцать шестого года после жестоких пыток ее казнил муж, король Генрих восьмой…

Я инстинктивно посмотрел в окно. И вместо проспекта увидел замок, один из тех, что только что проплывал мимо трамвайных окон, только теперь в нем находился не краеведческий музей, на его площади раскинулся эшафот, задрапированный черным бархатом. Возле края стояла женщина, так удивительно похожая на ту, что задавала мне вопросы.

Эшафот проплыл мимо, и, кажется, женщина смотрела прямо на меня. Она улыбалась.

По моей спине пробежал холодок, я встрепенулся.
Семейная пара, стоявшая сбоку пропала, «учительница-королева» тоже, только впереди сидел спиной одинокий мужчина в широкополой чёрной шляпе.

Трамвай, жутко скрипя, заворачивал на кольцо.
«Уснул, что ли», — подумал я, сворачивая газету. Этой ночью я читал почти до трех часов, свернувшись под одеялом, чтобы мама не застукала и не заставила спать, поэтому, конечно, не выспался и клевал носом всю поездку.

Я встал, и с трудом цепляясь за поручни виляющего трамвая направился на выход, когда краем глаза заметил, что из газеты что-то выпало и кувыркаясь полетело к ступенькам.
«Наверное, квиток подписки» — решил я, нагибаясь за бумажкой.

На истоптанном пыльном прорезиненном полу лежало десять рублей.

ВИЛЬЯМ ЦВЕТКОВ

ИСПОЛНИТЕЛЬ ЖЕЛАНИЙ
— Если бы у тебя была возможность исполнить любое желание, что бы ты загадал?
— Совсем одно? А два?
— Давай сперва одно. На исполнение желания нужна энергия, а ее может не хватить на два желания. У тебя, кстати, за электричество заплачено?
Вит взглянул на Арсения, но тот был абсолютно трезв, более того, выглядел выспавшимся, килограммовые мешки под глазами сгладились и как-будто даже слегка уменьшились.
— Ну…
— Тем более, — какие два желания, если не заплачено?
— Завтра заплачу, какая разница? — Вит пожал плечами. — Сейчас же электричество есть.
— Боюсь, завтра будет столько, что два желания ты не потянешь. Я же знаю, сколько ты зарабатываешь. Триста — ставка, плюс по мелочам, что-то за звание дают, ну шестьсот. А знаешь, сколько потребуется электричества на твое желание?
— Неужели ты смог это сделать?
Арсений кивнул.
— Вот прибор, вот розетка, вот контактные клеммы для снятия мозговых импульсов.
— А ты сам-то уже испытал? Попробовал? — Вит прикоснулся пальцами к серебристой коробочке, лежащей на кухонном столе.
— Нет, особенность прибора в том, что он не восприимчив к суперпозициям своего создателя, я его создал, он не реагирует на меня. Поэтому я пришел к тебе как к лучшему другу. Если все получится, твое желание осуществится, ты создашь такой же прибор для меня. Я же могу на тебя положиться?
— Разумеется, Арс! Так значит одно? Желание?
— Да, боюсь тут и на одном вся проводка сгорит.
— Хорошо, я готов.
Арсений закрепил электроды на голове друга, включил прибор в розетку, тот сразу засветился мягким матовым светом, напоминая маленький ночник.
— Я нажму на кнопку, потом в течение тридцати секунд ты в голове должен сформулировать ясный и четкий мыслеобраз твоего желания. Представить его так, как будто это самое лежит прямо перед тобой, вот на этом кухонном столе, который нужно хоть иногда протирать.
— Извини, я же не знал, что ты зайдешь в гости в такую рань. Слушай… — Вит замялся, ребром ладони огораживая горку хлебных крошек. — А если я попрошу миллиард баксов, это можно?
— Можно, но появится оно прямо тут, на столе. А миллиард сюда не влезет. Нас просто задавит. Так что, будь осторожнее с желаниями.
— А если я представлю, что они в гараже? Деньги. Миллиард.
Арсений замотал головой.
— Нет, слишком далеко, прибор пока передает энергию только в зоне двух-трех метров, во избежание ее рассеяния.
— Черт! — ругнулся Вит.
— Ага, против физики не попрешь.
— Ну тогда просто миллион баксов. Это же всего сто пачек по сто купюр.
— Да. Но ты сможешь представить себе каждую купюру? А то они у тебя все с одинаковыми номерами будут, что ты с ними делать будешь?
— Черт!!! И правда, а оно само пронумероваться не может?
— Слушай, Вит, это же физика, а не волшебство!
— А нельзя к нему скрипт подключить? Я бы быстро написал сейчас, а то я подумал, что даже одну купюру точно представить не смогу, а так — напишу программу, которая возьмет точное изображение купюры и автоматом пронумерует сколько мне надо.
Арсений вздохнул, подошел к окну.
— Если бы так все было просто, я бы уже давно сам подключил скрипт, но ничего не получилось, замыкание происходит только если во взаимодействии участвуют мозговые волны. Скрипт не проходит.
Вит усиленно пытался вспомнить, что же можно представить с такой ясностью, чтобы прибор смог это материализовать, но не просто любой предмет, а что-то сверхценное, важное для него, ибо Вит прекрасно понимал, другой такой возможности не представится. Разработку Арсения завтра засекретят вместе с самим Арсением и тогда поминай как звали.
Кусок золота? Алмаз? Он внезапно почувствовал холодок в области спины, потому что не мог вспомнить, как выглядит кристаллическая решетка этих ценных веществ, а без этого, несомненно, прибор материализует желтую твердую массу, но это однозначно будет не золото. Похожее, но не оно.

Бессмертие? Нет. Здоровье? Нет. Вит с тоской оглядел кухню. Попробовать представить, что Катя Елисеева его вдруг безумно любит? Но как? Как это — безумно? Постоянно ходит за ним и вздыхает, преследует, не дай Бог? Если не деньги и бессмертие, то Катя. Катя целиком и полностью, лучше голая, всегда голая и всегда его. Прямо тут на кухне с крошками.
Это страсть, секс, представить эти чувства довольно просто. Но любовь? Как представить это чувство за другого человека, наделив себя самыми возвышенными качествами, чтобы любить такого было не стыдно и даже нужно. Это не любовь уже, а принуждение…
Вит крепко зажмурился, с силой прижал ладонями электроды к вискам. Где-то в бездне его сознания пролетела абсолютно нагая Катя Елисеева, она улыбалась, но как-то фальшиво, словно заговоренная, и Вит отшатнулся от нее, хотел крикнуть, что это не его Катя, но не успел, ливнем на него обрушился дождь из странных купюр зеленоватого цвета, они шелестели, кружились вокруг как маленькие вертолеты, другие, раскачиваясь в воздухе медленно опускались вниз, а там, в черноте, куда не проникал взгляд, что-то желтело, но что именно, абсолютно не хотелось выяснять.

ВИЛЬЯМ ЦВЕТКОВ

#АНОНС
В одну из темных летних ночей я лежал в тишине ремонта свежевыкрашенной комнаты, листал случайно найденные в интернете фотографии людей, какими они были в двадцать лет и какими стали, дожив до ста: молодость, чистая, наивная, нежная, взгляды полны надежд, стремлений и тут же, на правой фотографии, старость — испещренные морщинами, одутловатые лица, у большинства — потухшие взгляды, перенесшие немыслимое количество ударов судьбы, эти люди молчаливо смотрели на меня с экрана ноутбука и молчали. И если каждый из них в двадцать лет, освободи его с экрана и дай возможность говорить — принялся бы взахлеб рассказывать, как и что произошло в их жизни сегодня, и еще больше произойдет завтра, то их столетние копии, в основном, сумрачно молчали, считая, что все уже сказано. И я подумал: что если молодой копии дать поговорить со старой? Что произойдет и произойдет ли вообще? Можно ли побороть свой страх перед грядущим, даже если узнать, что доживешь до ста лет?
И есть ли хоть капля общего у двадцатилетнего и столетнего одного и того же человека?
Так родился рассказ «ТЫ ЭТО Я".

Скоро!

Неожиданно я вспомнил, как выводил свои первые буквы на уроках письма в начальном классе: каждая из них мне казалась чем-то необыкновенным, магическим, огромным, каждая буква представлялась по-особенному, например, буква "А", свободная, широкая, открытая, распахивала свои врата каждому, кто хотел овладеть этой таинственной наукой вычерчивания непрерывных строчек на белом листе бумаги.

Я часто видел, как делала это мама, сидя за маленьким столом, она без устали, совершенно волшебным образом рисовала ровные аккуратные значки – один за одним, – их непрерывная вязь выглядела для меня знаком владения пока скрытой от меня тайной, так как сколько я не силился, понять, что написала мама, я не мог. И вот теперь я сам сидел за партой в звенящем от восторженного изумления классе и медленно, буква за буквой, постигал магию слова.

И, конечно же, стоит припомнить, что получалось сразу далеко не все, буквы налезали друг на друга, были кривыми, кособокими, вычурными, скачущими, пляшущими, рыдающими, смеющимися - любыми, только не ровными и совершенными, какими я представлял их в своем воображении; так и теперь, стоит начат мне писать, как внутренний цензор совершенства указывает мне на огрехи. Но теперь я не реагирую на это столь бурно, как тогда, я знаю, слово – как настроение, а буквы, его слагающие, могут быть какими угодно, главное, чтобы они были живыми.

#пишу

Если нет во мне памяти — то как я могу писать? Могу ли я воспользоваться всего лишь одним словом, которое помню совершенно точно и досконально, помню так, как заучил его много лет назад, во времена смуты Калеона, когда все слова вообще были запрещены под страхом смерти; и я, ведомый странным, неосязаемым, но очень настойчивым чувством потери чего-то очень близкого, гораздо более близкого, чем может представиться, в ночь перед зачисткой выделил кусочек памяти и запрятал его так глубоко, что даже самые мощные сенсоры не смогли бы обнаружить там присутствие слова. И я победил.
Совершенно одинокий в немом царстве застывших на вдохе ртов я один понимаю значение выдоха — и если знать то что знаю я, то вполне может хватить и одного единственного слова.
Если я сумею произнести его, то сумею и написать.
Вопрос, — хватит ли мне на это смелости.

Ударило мощно. Я собирал вечный двигатель, однороторный, со статором, сердечником и всеми сопутствующими частями, собрал, аккуратно присоединил медные клеммы, закрутил на них концы провода с потрепанной пластмассовой вилкой и не думая сунул её в розетку. Сначала не попал, но со второго раза вилка плавно вошла в пазы.
Двигатель дёрнулся словно живая рыба в руке. Как, как я мог его коснуться? Ведь он предусмотрительно был закреплён на деревянной дощечке! Отвёл взгляд, когда целился вилкой в розетку и, видимо, зацепил.
Раскалённая молния пронзила руку от пальцев до плеча и набухнув, собрав все свои силы, взорвалась прямо в сердце гигантским испепеляющим солнцем.
Я удивленно посмотрел на дрожащий двигатель. Он дергался как-будто от боли, и хотя я ничего не чувствовал, инстинктивно я понял: мой вечный двигатель вот-вот остановится.
Жара разрасталась. Красное облако полыхнуло в глазах, тело изогнулось стрелой и вторая рука, все ещё держащая вилку, самопроизвольно выдернула шнур.
Кино погасло мгновенно.
Я повалился, подкошенный внезапной слабостью. Где-то далеко, за миллион километров, раздался сигнал трамвая. Эта трель звенела в моей голове, пока я падал.
И перед тем как мгла поглотила остатки реальности, я подумал: «В следующий раз точно получится».

Раннее утро, часа четыре. Сильно и отрывисто кричит птица за окном. Так кричат чайки, но откуда в городе чайки?
Я заставляю себя подняться, одеваю тапки и выхожу в подъезд, хорошо что первый этаж.
Крики чаек усиливаются, кажется, что они готовы влететь в дверь подъезда, которую я сейчас открою.
Я стою перед закрытой дверью в утреней рассветной темноте, так было тридцать лет назад, когда я мальчишкой подымался спозаранку и бежал на Азовское побережье ловить серебряных таранок. Море начиналось сразу за домом, в двадцати метрах — огромное, необъятное, спокойное, утреннее море, замеревшее перед наступлением нового дня.
Чайки кричат, они зовут меня, манят, их голоса так отчётливы, что с каждым новым их вскриком я вздрагиваю.
Моя рука лежит на ручке двери. Сквозь маленькое зарешетчатое окошко ничего не видно — серая туманная поволока, без конца и края: так выглядит сонное море.
Я долго вглядываюсь вдаль, пытаясь уловить взмахи крыльев, услышать плеск волн, тихий говор рыбаков. Глаза слипаются от напряжения. Не открывая двери, я разворачиваюсь и возвращаюсь в постель.
Какая-то чайка пытается образумить меня, но тщетно. Я засыпаю под её гортанный крик.

О нееее...ееет! рассказ это еще далеко не роман, и даже тридцать рассказов, любовно подшитых в стопочку – это тоже не роман. Роман – это океан, прыжок в который грозит не просто намочить ноги, он грозит почти экзистенциальным выбором – "Быть или не быть". А если такового выбора нет, то не роман это вовсе, а стопочка никому не нужных рассказов.
Страшно?
Очень.
Но выбора нет.

— Сын, поговори с дедом, напиши ему хоть... завтра такой возможности уже не будет.
— Почему, пап?
— Правительство решило, что интернет используют инопланетяне, чтобы нас контролировать. Завтра все будет заблокировано.
— И как же я буду смотреть мультики?
— Никак. Я накачал сто терабайт, на полгода тебе хватит, а там или нас захватят окончательно или...
— Что "или"?
Отец переключил прокси в черном экране терминала, помолчал, наблюдая за ответом сервера и ответил:
— Или Дуров что-нибудь придумает...
— Пап, Дурову уже сто семнадцать лет... Что он может придумать?
— Другого у нас нет.

... и если ты, как нежнейший гурман, открываешь для себя эти строки, срывая покровы с собственного ложа, обнажаешь прежде неизведанные тайны, всегда блуждавшие где-то внутри, осознаваемые тайком, но невнятные и оттого как-будто нереальные, — разве это не является в конце концов тем сокровенным смыслом, который ты ищешь в каждом слове, жадно проглатывая страницу за страницей и находя там, неожиданно, не кого-то эфемерного и расплывчатого, а вполне реального, живого, дышащего, — самого себя.

Легче лёгкого оказывается самым тяжёлым, на поверку, кажется, что тут такого, выстрел в затылок? — но вот он идёт впереди, а ты позади, вокруг светло, но как-будто и полутьма, сразу не поймёшь, знаешь только — из глазка за вами наблюдают, и шаги, минуту назад бывшие лёгкими и упругими, тут становятся свинцовыми, пути назад нет, не сбежит никто, отказаться нельзя, ослушаться нельзя, поменяться местами нельзя. И кто его знает, где лучше сейчас быть, сзади или спереди. Передний через пару мгновений обо всем забудет, а заднему, между прочим, идти вечером домой и попытаться с этим уснуть. Но уснуть по-настоящему уже вряд ли получится. Шанс уснуть выпадает один на миллион. И сегодня он выпал счастливчику, гордо шествующему впереди.

— Тетушка...
— Что, тетушка?
— Умерла.
— Сочувствую. Ты писал мне о ней, я помню. Умная была женщина. — Лиза посмотрела в окно, пытаясь вспомнить, что же именно писал Глеб про свою тетку. Что-то точно писал, кажется она была математичкой. Она рассеянно кликнула в мессенджера на знак поиска и ввела "матема..."
Тут же поиск выдал несколько результатов. Один разговор пару лет назад она сразу же вспомнила:

«— Глеб, у тебя математику никто не делает?
— Тетушка крутой математик. А что?
— Не могу задачу решить по вышке. Вернее даже, один интеграл в ней. Тройной.
— Какой?!
— Тройной.
— Ну пришли, я скину ей.
... отправляет файл вышка.docx
Через пять минут:
— Лови, готово! Она там пару слов написала, в чем была проблема.
— Спасиб, тетушке, Глеб! Очень выручила!»

— Она же меня тогда с вышкой спасла... Держись, Глеб...
— Да. Спасибо. — Глеб написал «спасибо», не зная, зачем: уместно ли вообще в таких случаях спасибо.
— Она оставила мне ферму.
— Боже, Глеб. И что? Ты же в этом ничего не смыслишь. Коровы, свиньи, куры... Это их кормить нужно наверное... У нас диплом на носу, как ты справишься? — Лиза совершенно чётко уловила аромат скошенной травы, парного молока и густого навозного пара.
Глеб улыбнулся, события последней недели выдались не самыми радостными, учитывая, что тетя была ему по сути самым близким человеком после того, как родители погибли при обрушении дома когда ему было всего четыре года.
— Ты не поняла. Не ферму с коровами. Не с животными.
— Да? А с кем? Со страусами? — И Лиза тотчас увидела этих длинноногих птиц с трубой-шеей и блюдцами-глазами.
— Да нет же. Это другая ферма. Компьютерная. Майнинговая. Про биткоины слышала?
Лиза слышала.
— Да, сейчас все пишут же. Брат на той неделе видеокарту не смог поменять сгоревшую. Сказали из-за огромного спроса дефицит.
— Ну вот, а у тети целая комната этих видеокарт. Оказывается она уже пять лет как зарабатывает на биткоинах. Я сегодня видел эту комнату.
— Она что, дома что ли? Комната эта?
— Не, тетя выкупила подвал в промышленном здании и там оборудовала. Представляешь? И никому ни слова! Все эти годы...
Глеб не стал говорит Лизе, что видел и кошелёк тети с криптовалютами. Вряд ли бы кто-то поверил, что простой учитель математики в школе может столько заработать.
Когда адвокат тети ознакомил его с бумагами и выписками, то Глеб просто не мог поверить своим глазам. Адвокат многозначительно посмотрел на молодого человека и сказал:
— Теперь вы тут главный. Все ключи от кошельков на этой флэшкарте. Пароль в банковской ячейке на ваше имя. Там же копии всех документов и распоряжения вашей тети. Я могу продолжать работать на вас, как работал на Антонину Павловну, если вам будет угодно.
— Конечно, да... — только и смог вымолвить Глеб.

Он отключил сигнализацию, отпер тяжелую сейфовую дверь и шагнул внутрь. Пахнуло стерильным холодом. Вокруг раздавался едва слышный, но мощный шум вентиляторов. Он обернулся, увидел выключатель света и нажал: помещение, оказавшееся длинным, метров на тридцать коридором с металлическими шкафами по обе стороны, медленно проявлялось в постепенно усиливавшемся свете ламп дневного света.
— Это тут, — сказал он.
Лиза стояла позади, потом она медленно прошла за ним, её рот открылся от удивления.
— Это все тетя?.. — спросила она.
Глеб кивнул.
— И это ещё не все, — сказал он, чуть улыбаясь.