На лекциях в киношколе дошли до шведского кино конца 1910х — начала 1920х: Шестрем и Штиллер с их главной темой соотнесенности героя и пейзажа.

И я вспомнила «Хорошую работу» Клэр Дени (1999), мы недавно ее как раз обсуждали на киноклубе.

Дико красивый фильм! Тела легионеров в хаки тут сливаются с фоном каменистой пустыни и контрастируют с синей водой или небом. Скульптурность гор равна скульптурности лиц. Их непостижимость тоже одной природы. Дени ещё и добавляет и так-то пунктирной фабуле неясности через повествование-воспоминание. И получается кино как странный танец-сон.

А из Штиллера меня совершенно заворожил фильм «Деньги господина Арне», это экранизация повести Сельмы Лагерлёф, самой значительной шведской писательницы (вы все ее знаете по «Чудесному путешествию Нильса с дикими гусями»).

Вот пара цитат из «Денег господина Арне», чтобы составить впечатление — а фильм снят очень близко к тексту.

Первая, умилительная, один герой все время разговаривает со своим псом, называя его «Грим, собачка моя дорогая»:

— Важную новость прослышал я сегодня, Грим, собачка моя дорогая. В Кунгсхэлле и в Каребю сказывали мне, будто море там замерзло. Погода стояла тут тихая и ясная, да ты и сам не хуже меня это знаешь. В общем, покрылось море льдом, и не только здесь у нас в шхерах, а, говорят, далеко, аж до самого Каттегата.

Вторая, зловещая:

На какой-то момент вновь наступила мертвая тишина, но потом старуха снова забеспокоилась. Она положила ладонь свою на руку господина Арне и сказала:
— Не знаю, для чего им такие длинные ножи точить в Бранехёге?

...

Старуха же все вслушивалась. От ужаса в глазах у нее выступили слезы, а руки и голова затряслись сильнее обычного.
Тогда обе девушки, сидевшие в конце стола, от страха заплакали.
— Разве не слышите вы, как звенят ножи? — спросила старуха. — Разве не слышите вы, как скрежещут они и повизгивают?

Ну а скрины говорят сами за себя. Главную роль играет Мари Юнсон — ее называли «шведская Лилиан Гиш». Кадры с ней, замирающей в тоске и ужасе у каменной стены, уже перед развязкой, впечатались в память навечно. Правда, над словом «вечность» применительно к человеку, да и к чему бы то ни было, Штиллер бы очень смеялся.