На прошлой неделе в России отмечался День памяти жертв политических репрессий. Отмечается он вот уже 50 лет, и нам показалось интересным детально описать его историю.

30 октября был объявлен Днем политзаключенных Кронидом Любарским, Алекесеем Мурженко и другими заключенными мордовских и пермских лагерей (например, Дубравлага). Интересно, что Кронид Любарский, учёный-астрофизик, был осужден за распространение самиздат-бюллетеня «Хроника текущих событий». Этот бюллетень впоследствии передаст сведения о провозглашении Дня политзаключенных, о голодовке и о предъявленных заключенными требованиях. ПЦ «Мемориал»* называет «Хронику» изданием, с которого начинается история свободной прессы в России второй полвины XX века. К этому посту мы прикрепили первую страницу 33 номера «Хроники», а в комментариях можно ознакомиться с его полной версией. ⬇️

А вот как сам Кронид рассказывал о своей идее и её реализации:

Идея согласованного выступления политзаключенных разных зон появилась в 1974 году в мордовских лагерях. В марте-апреле 1974 года в Мордовском лагере № 3 в поселке Барашево, где находилась больничная зона, я встретился с Алексеем Мурженко, осужденным по знаменитому «самолетному» делу 1970 года. Я прибыл туда из лагеря строгого режима (так называемого «черного»), а Мурженко — из лагеря особого режима («полосатого»). Больница была тем местом, где были возможны контакты между зэками из разных зон. Мы встречались на прогулке. В течение почти месяца во время прогулок мы с Мурженко обсуждали концепцию Дня политзаключенного. Долго обсуждалось название. Было отвергнуто название «День советского политзаключенного», так как среди политзэков было много таких, кто не считал себя гражданином СССР, например те же литовские «лесные братья». Но все мы были в СССР. Долго обсуждали, какую дату избрать. Потом писали, что был выбран день гибели Юрия Галанскова в лагере. Это неверно, так как Галансков умер 4 ноября. Кроме того, эта идея, действительно возникавшая, оказалась неприемлемой при существовавшей расстановке сил и отношениях между зэками в лагерях, так как Галансков был членом НТС и тем самым как бы российским деятелем. Поэтому идея установить дату Дня политзаключенного в день его смерти была бы неприемлема для литовцев и украинцев. Избрали 30 октября как нейтральную дату. Ведь разговоры эти были в марте-апреле, и требовалось время для оповещения и подготовки. (Многих политзаключенных к 1974 году перевели в пермские зоны, которые тогда только начинались.) Кроме того, было удобно напомнить о существовании политзаключенных перед 7 ноября. Мы обсуждали возможные акции протеста в этот день, речь шла о забастовках и голодовках.

После того как мы с Мурженко расстались и вернулись в свои зоны, администрация очень помогла нам в организации Дня политзаключенного. Она заметила: что-то готовится, и нас раскидали по лагерям, так что скоро об этом узнали в разных зонах. Я, например, прибыл во Владимирскую тюрьму за 10 дней до установленной даты и получил возможность оповестить людей об этом плане.

Мы сумели сообщить о нем и на волю, и 30 октября 1974 года Татьяна Великанова и Сергей Ковалев провели пресс-конференцию для западных журналистов о Дне политзаключенного. На пресс-конференции были распространены документы, полученные из лагеря. ⬇️

Как известно, за Днем политзаключенного с лёгкой руки директора Правозащитного центра «Мемориал»* Елены Жемковой закрепился конкретный коммеморативный ритуал — акция «Возвращение имён». В недавно изданной книге «Мемориал. Отнятый дом» библиотекарь «Мемориала» Борис Беленкин пишет об истории создания акции. С 30 октября 1990 года — год, когда в Москве был установлен Соловецкий камень — «Мемориал» провёл первый митинг, подхвативший ежегодную серию голодовок среди тогдашних заключенных. Как и голодовки, массовые мероприятия стали ежегодными, с бессменным участием в них «Мемориала». Однако организация не смогла проводить акции, инициатором которых была, с 2004 года, когда «Мемориал» размежевался с Московским объединением репрессированных. Вот что Беленкин пишет о причине размежевания: «руководители Объединения репрессированных почувствовали, что власти страны стали все более и более прохладно и с подозрением относиться к мемориальской деятельности».

Но в 2007 году к Елене Жемковой пришла идея акции «Возвращение имён»: чтение людьми имён репрессированных в советские годы вне зависимости от того, касается ли это их лично, хотя участники акции вольны озвучивать и имена родственников. Центральное значение имеет огласка — символическое противостояние сокрытию расстрелов. Беленкин пишет об эмотивной стороне «Возвращения имён»: «Многие болезненно переживали как личную драму, если не успевали зачитать имена, а акция закончилась. А некоторые успевали так сродниться с именами на листочке, что, вернувшись домой, начинали проводить самостоятельный розыск, чтобы узнать побольше об этой жертве террора» — Марианна Хирш назвала бы это аффилиативной работой постпамяти (хотя этот концепт не избежал критики, см. Behrendt 2013). При этом пространство разговора о репрессиях не оказывается односторонней, не в последнюю очередь из-за специфической логики самого террора: «возвращаются» имена и репрессировавших, позже попавших под опалу. Николай Эппле указывает на уникальную возможность сформировать таким образом инклюзивную модель памяти, включающую в себя разные истории. Он осторожно сравнивает акцию с религиозным ритуалом, основной «догмат» которой — безусловная ценность человеческой жизни. 

С 2020 года власти Москвы отказывают «Мемориалу»* в согласовании акции, но её история продолжается с тем отличием, что она распадается на множество различных контекстов, живущих жизнью, не обязательно связанной с «Мемориалом»*: онлайн-контекст, контекст экскурсий «Мемориала»*, контекст Сада памяти Музея истории ГУЛАГа. С точки зрения исследователя интересно пронаблюдать, какие из этих форм окажутся наиболее жизнеспособными.

*Организация внесена в реестр «иностранных агентов» и ликвидирована Верховным судом РФ.


(Материал подготовлен А. Кибатовой - культурным антропологом и просто нашей волшебной коллегой)