Вычитала
3.78K members
3.55K photos
20 videos
22 files
2.73K links
...а также заметила, надумала и решила поделиться.

🏳️‍🌈18+

Подкаст: @nonidealstories
Прийти в личку: @forgetenot (с критикой приходить не стоит)
Задать вопрос в рубрику «ответы»: https://goo.gl/6aDtxh

Реклама и ВП — сразу нет, спасибо.

--
Леночка
Download Telegram
to view and join the conversation
Юля пишет о межсезонье, и мне кажется это очень входящим в мою личную историю: в этом самом недо-пере я и родилась (пару дней мне осталось до тридцати четырёх).

И вот это постоянное ощущение себя как чужака где бы то ни было, не с этими и не с теми, постоянная роль переводчика между мирами, понимание обеих сторон, пограничное состояние — не в смысле пограничного расстройства, а в смысле жизни на мосту между одним и другим, очень подходит к дню рождения в межсезонье.
Симпатичная статья про coparenting, «сородительство».

У меня есть несколько отдаленно знакомых пар, которые сородительствуют, у детей получается 3-4 любящих родителя, которые не ревнуют друг к другу (или два, которые осознанно пошли на такое и дружат). Это интересная штука, мне кажется.

https://birdinflight.com/ru/mir/20170906-coparenting.html

#некниги
#ответы про настоящую и хорошую литературу

Читательница пишет:
Леночка, привет! Задам вопрос, за который мне стыдно, поэтому не пишу своё имя:) Несколько раз у тебя встречала упоминание произведений Марининой в контексте не очень хорошей литературы.
Можешь обьяснить почему ее работы плохи, пожалуйста? Мне они нравятся, и кажутся гораздо более глубокими, чем часто их хочет выставить читающее сообщество. И вот за это мне и стыдно. Кажется, я не понимаю чего-то, или «не доросла» до «настоящей» литературы. Мне много чего другого нравится, Кафка, например, Зюскинд, Мураками, Бунин (не знаю, может это тоже плохо). Однако любовь к другим книгам не делает для меня Маринину «плохой литературой», они просто все разные.
Объясни, пожалуйста, свою точку зрения на это. Каковы критерии «хорошей» литературы для тебя? Может быть, это поможет мне и ещё кому-то открыть для себя мир действительно хороших книг или перестать стыдиться того, что нравится что-то такое, «попроще». Спасибо что пишешь! Пожалуйста, продолжай
🙂

ОТВЕТ:
Ох! Я прочитала и немедленно почувствовала вину за то, что обесценивала каких-то авторов в канале и сравнивала одних с другими 🙂

У меня никогда не было сознательной цели сказать здесь, что каких-то авторов читать плохо и те, кто это читают, неправы. Мне хочется верить, что я говорила скорее о своем опыте и каком-то личном читательском путешествии по литературе.

Вместе с тем я понимаю твой вопрос, потому что очень праздновала в двухтысячных в музыке, когда мне наконец-то стала нравиться группа Portishead — для меня это был прям сигнал, что я значительно продвинулась от Влада Сташевского к Бьорк, но ещё не достигла конечной точки.

Бьорк мне и сейчас тяжеловато слушать, хотя я понимаю, что формально это «хорошая» музыка, как и Radiohead, которые мне тоже не особо близки. Это выбор хорошего вкуса, мне «должна» она нравиться. Но — не нравится. Слушаю что-то другое. И вообще немножко сняла с себя обязательства куда-то там в слушании музыки прийти. Решила, что мне и так с собой хорошо.

Но в музыке я не копаюсь с таким интересом, как в литературе. Нашла что-то подходящее и ладно.

В литературе я уже давно стараюсь полагаться на принципы интуитивного питания. Не запрещать себе ничего и не заставлять читать то, что не подходит. Знаю, что если начну давить на себя, я начну из принципа делать что-то противоположное. Поэтому скорее прислушиваюсь.
Приведу такую аналогию: сначала мне нравился гамбургер из Макдональдса, с годами я пробую ещё что-то, ещё, ещё — и вот мне уже нравится авокадо. Это свежий и питательный продукт, растительный, не переработанный — сначала меня от него тошнило с непривычки, но теперь мне после него гораздо приятнее, чем после гамбургера.

При этом я вовсе не хочу сказать, что есть гамбургеры из Макдональдса не стоит или те, кто их едят — грубияны. Я опираюсь на своё ощущение в процессе еды и на то, как я себя чувствую после. И выбираю то, с чем я чувствую себя лучше. И это только мой опыт — может, для кого-то всё наоборот.

Александру Маринину и Сергея Лукьяненко, а также Пауло Коэльо, Екатерину Вильмонт и Татьяну Полякову я читала примерно в школе. Тогда вообще в библиотеке и магазинах выбор был небольшой (а также я не очень понимала, как выбирать). Читать эти книги мне тогда нравилось. Что-то, что читаю теперь, я тогда бы точно не осилила. А эти подходили. «Лабиринт Отражений» был просто-таки гимном зарождающегося рунета, мечтой о возможностях, тоской по причастности.

Милиционерская тема мне не очень была близка, но всего Конан-Дойля я уже перечитала, Агата Кристи у меня не очень шла, а однокласснице покупали книжки Марининой, она прочитывала и отдавала мне. Я читала быстро, а ей хотелось с кем-то обсудить. Это было удобно. Потом по книгам Марининой стали снимать сериал, и однокласснице уже гораздо проще было найти, с кем обсудить. Мне читать стало необязательно, я и перестала.

Я сейчас уже довольно плохо помню, про что писала Маринина — наверное, убийства и расследования? Помню, характеры героев не были мне близки, они были значительно старше и жили другими проблемами. Но сюжет, как и у Лукьяненко, был достаточно закручен, чтобы меня увлечь. Вспоминаю только книжку «Стилист» про дяденьку, который не мог сам придумать идею романа, зато чужие книги редактировал так, что закачаешься. Я ему, с одной стороны, сочувствовала, а с другой — видела, что он ущербный в чем-то одном, но может быть крутым в другом, эта идея мне понравилась. Больше ничего вспомнить не могу.

Сейчас, наверное, можно сказать, что детективы и такая фантастика — это в чем-то формульная литература. Читатель чего-то ожидает, и ему это дают. После десятой, двадцатой, тридцатой формальной книжки мне становится скучно. То, что казалось крутым и неожиданным, выглядит одним из многочисленных клонов.

Примерно как «процедурал» (сериал, где каждая серия развивается по одинаковому принципу: на 10-й минуте доктор Хаус ставит диагноз, который окажется неверным, на 23-й пациенту становится хуже, на 37-й появляется второй диагноз, на 42-й пациент либо умер, либо выздоровел — часы можно сверять).
С Коэльо немножко другая история: в нем я разочаровалась, когда прочитала «Сиддхартху» Гессе. На мой взгляд, Коэльо упростил и переупаковал чужую книжку, чтобы она легче заходила широкой аудитории. И это в целом круто: сначала я смогла осилить Алхимика, а потом подползла к Гессе. Без алгебры с высшей математикой не справиться. Но когда уже почуешь, какие глубины у Гессе, Коэльо становится маловат. Мелковат.

Хорошая литература для меня — это литература, которая находится для меня в пределах сегодняшней интеллектуальной и душевной доступности. Вчера это было одно, сегодня — другое. И я нежно люблю тех авторов, что остаются со мной годами. Значит, что-то в них есть многоуровневое, доступное в разных состояниях, богатое, щедрое, разнообразное.

Я могу перечитывать многослойные «Лжеца» Мартина Хансена, «В арбузном сахаре» Бротигана, «Степного волка» Гессе, «Терапию» Лоджа или дневники Кафки раз в год, и всякий раз они выносят мне что-то новенькое. Как море. А есть книжки, которые при перечитывании кажутся плоскими: я уже всё из них достала в прошлый раз, больше это не работает. К сожалению, Эрленд Лу во многом во второй категории. Он классный в первый раз, но перечитывание для меня не работает. Тридцать книжек Лилиан Джексон Браун, которые я перечитала прошлой зимой первый раз после подростковых лет, тоже пришли с пустым неводом. Я заняла ими время, но они меня не наполнили.

Я говорю о каких-то экзистенциальных вопросах. О многоуровневости прозы, об отсутствии простых ответов, о парадоксах и стиле, об атмосфере книги, об опоре на какие-то мифы или архетипы. Грубо говоря, я сравниваю «Хроники Нарнии» с «Улицы разбитых фонарей» (да, это не только сериал, но и серия книг, и я кое-что читала) — и первые многажды выигрывают. Вторые для меня одноразовые.

Есть ещё одна причина, по которой я не читаю больше Лукьяненко (хотя когда-то скупала все его книжки и перечитывала). Брэдбери мне трудно перечитывать по ней же (https://t.me/forgetenotreads/4854). Это сексизм и мизогиния автора, которые с фемоптикой трудно переваривать — да и не хочу я поддерживать такую литературу. Бунин по той же причине пролетает мимо — и в школе он мне не понравился, и теперь у меня к нему претензии (https://t.me/checkyourageprivilege/43).

Думаю, Екатерина Вильмонт с ее гетеронормативной картиной мира тоже у меня не пойдет больше (хотя в 9 классе я ею зачитывалась). А ещё Лукьяненко хоть и умеет крутить сюжет — язык у него ужасно бедный. Хочется все-таки посвящать время тем, кто доставляет мне удовольствие, пока я читаю. После, скажем, книжек Кортасара, которые можно есть ложкой, язык Лукьяненко что-то для меня простоват.

Зюскинда я читала на волне его популярности и больше к нему не возвращалась. Мураками пока что у меня держится (если мы о Харуки, а не о Рю, второй не пошел) — он, конечно, достаточно прямоугольный, но иногда хочется занырнуть в его настроение, в книжки, где всё время что-то едят, а мир действует по каким-то потусторонним законам.

В целом я хочу сказать, что не верю в «настоящую» литературу. Думаю, каждому человеку в конкретной ситуации подойдет что-то своё. Настоящая литература для меня — та, которой я могу поверить, в которую мне хочется окунаться, к которой я возвращаюсь через время и которая продолжает покачивать меня на руках, в которой я нахожу что-то близкое себе и что-то новое (даже если читаю не в первый раз).

Поскольку человек не может не меняться, а читаю я много, то вкусы у меня довольно быстро куда-то едут. Что-то, чего хватало раньше, сегодня уже может ощутиться недостаточным. Ведь я в 2005 году и я сейчас — это очень разные Леночки. Начитанность у меня-сегодняшней гораздо выше, в год я прочитываю и перечитываю по 150-200 книжек. Они формируют обновленное понимание того, с чем я готова контактировать и с чем нет, что меня питает и погружает, а что токсично или пусто.
Да и время не стоит на месте, в последние годы я гораздо отчетливее вижу важность феминизма и ЛГБТ-видимости, что тоже влияет на мой опыт чтения.

Да, я уже не могу поверить книге, в которой действуют только мужчины, а женщинам отведена роль привлекательного объекта или уборщицы / производительницы потомства. Или где игнорируется разнообразие сексуальности. Или где единственная цель женщины — удачно выйти замуж.

В мире некоторых книг нет места для меня. И, возможно, в моем мире нет места для таких книг.

🌈🌈🌈
Задать мне другой вопрос: https://goo.gl/6aDtxh
🌈🌈🌈
Френдесса написала на фб о Death Café, про которое в последние месяцы много пишут в соцсетях:

Посетила мероприятие под названием «Death Café». Попасть смогла с третьего раза, регистрация заканчивалась быстро, а организаторы очень просили не приходить просто так, потому что здесь очень важна камерность.

Кафе смерти — звучит готично и таинственно, но на самом деле это простое общение за чашкой чая с печеньками. Люди собираются очень разные — и по возрасту, и по взглядам на жизнь. А организовать свое кафе смерти может абсолютно любой человек в абсолютно любом городе. На сайте https://deathcafe.com/ есть рекомендация, как это сделать.

Мне было интересно, как смогут люди, которые впервые друг друга видят, общаться 2 часа о смерти. Оказалось, еще как смогут и времени было мало — мы только разогрелись и перестали стесняться.

Начали с того, что не с кем поговорить о смерти, потому что в семье не принято обсуждать. Затронули эвтаназию, убийство животных и этические взгляды на смерть. Постоянно отвлекались и шутили. Словно старые друзья встретились и вдруг решили поболтать о смерти.

https://www.facebook.com/brunhilda.smirnova/posts/562602444193527
Вот статья Саши Сулим про воронежскую встречу и историю самого Death Café:

Death Café придумал британский веб-дизайнер Джон Андервуд в 2011 году, почерпнув идею дружелюбного разговора о смерти за чашкой чая у швейцарского антрополога Бернара Кретта — тот изучал традиции и обычаи, связанные со смертью, и обычно встречался с героями своего исследования (в основном с пожилыми людьми) в кафе.

Первую встречу Андервуд устроил у себя дома на северо-востоке Лондона с помощью матери — психиатра Сью Барски Рид. Цель Death Café они сформулировали так: «Повысить осведомленность людей о смерти, чтобы помочь им максимально полно проживать свою жизнь».

Вместе Андервуд и Рид решили, что придумали «социальную франшизу», и разработали специальное руководство о том, как организовать собственное Death Café. Спустя год встречу впервые провели в США; сегодня Death Café существует в 56 странах — а по всему миру уже состоялось около семи тысяч встреч.

Первое российское Death Café организовала в мае 2016 года в Москве онкопсихолог Катерина Печуричко. До того она работала на горячей линии службы помощи онкобольным и их близким «Ясное утро» — и поняла, что «людям некуда прийти с темой смерти, не с кем об этом поговорить».

Она искала именно «непсихологический формат»: с одной стороны, потому, что к психологам в России многие относятся предвзято, с другой — чтобы на эти встречи не приходили те, кто переживает острую фазу горя. Как объясняет мне Печуричко, психологические группы горевания сегодня распространены в том числе в России, а вот людям без специфического запроса — тем, кто не находится в острой фазе горя, — прийти вроде как и некуда.

Об идее Death Café Печуричко узнала из статьи в The Guardian. «Мне понравилось, что это пространство для всех, — вспоминает она. — Ты можешь прийти один раз, просидеть молча всю встречу, при этом что-то для себя взять и больше никогда не возвращаться».

Организовать встречу Печуричко решалась долго — была уверена, что окружающие будут крутить пальцем у виска. Так и произошло: когда девушка начала искать помещение для Death Café, ей отказали полтора десятка площадок, от библиотек до коворкингов. По словам Печуричко, владельцев пугало слово «смерть», и все говорили одно и то же: «Это экстремизм, ужас и кошмар». В итоге Катерине удалось договориться о проведении Death Café с центром «Благосфера», где в последние месяцы и проходят все встречи.

За два года существования у Death Café Катерины Печуричко появились постоянные посетители — на каждой встрече (обычно они проходят раз в месяц) таких от трети до половины, то есть от семи до десяти человек. Среди них, по ее словам, «есть люди со смертельными диагнозами, а есть те, кому просто больше не с кем завести этот разговор». Оптимальное число участников одной встречи Печуричко вслед за английскими авторами идеи оценивает в двадцать человек — тогда у каждого есть возможность высказаться.

Несколько месяцев подряд на Death Café записывалась одна и та же девушка — и каждый раз накануне встречи отменяла свою запись. В конце концов она написала Печуричко сообщение в фейсбуке — выяснилось, что ей страшно оказаться в месте, где люди обсуждают смерть. «Признать, что тебе страшно, — это большое мужество, — считает Печуричко. — Человек боится за свое психическое состояние, боится, что он разбередит, разворошит, а потом не будет знать, что со всем этим делать. Поэтому многие предпочитают молчать».

https://meduza.io/feature/2018/09/12/vy-ne-boites-chto-v-pechi-vam-budet-zharko

#некниги
Вы бы пошли на такую встречу?
anonymous poll

Да, любопытно – 70
👍👍👍👍👍👍👍 44%

Да, мне было бы это нужно само_й – 41
👍👍👍👍 26%

Мне бы с жизнью-то разобраться, смерть подождет 🍯 – 17
👍👍 11%

У меня есть с кем философски и душевно поговорить о смерти 💀 – 16
👍👍 10%

Вроде интересно, но дел и так полно, так что вряд ли – 8
👍 5%

Я избегаю мыслей о смерти – 8
👍 5%

👥 160 people voted so far.
Тем временем почитаемте про фланёра.
Карин Юханнисон, «История меланхолии. О страхе, скуке и чувствительности в прежние времена и теперь»:

Экзистенциальную скуку не следует, таким образом, смешивать с обычной. С той, которая заставляет человека зевать в лекционном зале или за воскресным обедом (временная скука). С той, которая возникает при низкой мотивации (скука недостаточности). С той, которая овладевает человеком при монотонной работе (скука повторения). С бессилием или апатией (болезненная скука). Сплин — это активная скука. Ее спутники — усталость и пресыщение. А также качество, которое для этой разновидности скуки является обязательным — невозможность участвовать в происходящем.

Экзистенциальную скуку отличают любовь к постоянному переодеванию и множество различных масок, изображающих порой прямо противоположные качества — цинизм, иронию, преувеличенную самоуверенность. Скука может принимать образ фланёра, денди, шута, клоуна, соблазнителя, светского льва и прожигателя жизни. Она может быть разочарованной, провокационной, интеллектуально-аналитической или иронически рефлектирующей.

Два типа реализации сплина — это одновременно две самых популярных мужских роли в начале XIX века: фланёр, скрывающий скуку за безучастностью, и денди, использующий для этой же цели экстравагантность. Обе роли были характерны для представителей высших кругов, что еще раз подтверждает тезис об элитарности образа меланхолика.

Образ фланёра имеет определенные социальные и исторические черты. Это человек, принадлежащий к сливкам общества и имеющий очень много свободного времени. Он живет, не думая о хлебе насущном, дни проводит в наблюдениях за ближними, сидя в открытом кафе с газетой, попивает вино, курит сигару, смотрит на пешеходов, потом встает и идет дальше. Его поведение резко контрастирует с кипучей жизнью буржуазных кофеен, где посетители поглощают бисквиты и марципаны. Процесс потребления не увлекает его, и в то время, когда другие с головой уходят в лихорадочный консюмеризм, фланёр ищет пищу для глаз.

Этот тип распадается на два подтипа. Один — экстраверт европейского склада, самоуверенный и талантливый. Он утоляет скуку наблюдениями над окружающей действительностью, делает это мастерски и сам наслаждается своей проницательностью. Эта поза уже сама по себе способна утишить его меланхолию.

Второй подтип — скандинавский интроверт, неприкаянная душа, разрывающаяся между затворничеством квартиры и кратковременным облегчением от пребывания на улице. Вялая личность с мощной саморефлексией. Наблюдение за чужими жизнями для него — способ скрыть собственную жизненную неприспособленность.

#книги
Карин Юханнисон, «История меланхолии. О страхе, скуке и чувствительности в прежние времена и теперь»:

Вальтер Беньямин так описывает европейского фланёра: он превратил городские улицы в свое жилище, столик в кафе стал его письменным столом, а киоск с прессой — домашней библиотекой. Его излюбленным местом являются пассажи, соединяющие кварталы магазинов и кафе. В этой среде особую роль играют взгляды, направленные на других людей или на свое отражение в стеклах витрин или зеркальных стенах ресторанов. В этом мире фланёр чувствует себя как дома. Он принимает удобную позу, с независимым, слегка выжидательным видом чуть запрокидывает голову назад, и из этого положения наблюдает картины неумеренного потребления, вещизма и торжества буржуазных условностей.

Эта жизненная позиция достаточна удобна.

Однако за ней скрывается неутоленный голод. Фланёр присвоил себе право наблюдать за другими, используя все возможности современного города. Его действия облегчались появлением новых видов транспорта — трамваев и конок, в которых люди могли подолгу в молчании разглядывать друг друга. Такое разглядывание рождало дискомфорт, поскольку содержало в себе тайную угрозу разоблачения. Именно так смотрел на людей фланёр: он забирался к ним в душу, раздевал и «грабил» взглядом. «Страдая от внутреннего опустошения, он взглядом “собирал материал”, чтобы декорировать собственную голую душу». Это облегчало его мучения, оправдывало безделье и компенсировало одиночество.

Но оставались страхи. Фланёры убивали время и создавали видимость анонимной мимолетной общности с окружающими людьми. Считалось, что в своем кругу им не комфортно, и они растворяются в массе. Они любят одиночество, но наслаждаются им среди людей. Их мир — это улицы, рестораны, театральные фойе — беглые жесты и сменяющие друг друга образы. На любовном фронте их, как правило, поджидало фиаско, и они жили эротической иллюзией, вспоминая запахи, шелест платья, забытую перчатку своей дамы сердца.

Скандинавский фланёр был более уязвим, к меланхолии у него добавлялся недостаток воли. Эта характеристика подтверждается данными художественной литературы и медицинских карт, относящихся к рубежу XIX и XX веков. И в качестве книжного персонажа, и в качестве пациента фланёр демонстрирует психологическую проблему, характерную для того времени: слабость воли, летаргию, распространившуюся тогда среди представителей высших классов.

Окружающий мир представлялся фланёрам опасным, они были одиноки, их души (как у денди) «трепетали на ветру в поисках тела», не способные сопереживать кому-то кроме самих себя. И все же фланёры, подобно меланхоликам, принадлежали к элите общества. У Яльмара Сёдерберга, например, есть слова о «меланхолии, отличающей благородных людей». Она могла принимать форму естественно-научных рассуждений, быть сухой и холодной, неуверенной и мечтательной, даже больной и прогнившей, однако «статус ее повсюду был высок».

#книги
Максим Жук, «Путь к Замку, или Курс лекций о Франце Кафке»:

«Процесс» — еще и философский роман о свободе и страхе перед ней. Центральную роль в романе играет притча о вратах Закона, которую рассказывает главному герою священник.

К вратам Закона пришел человек и попросил у привратника разрешения войти туда, чтобы увидеть Закон, то есть Истину. Но привратник сказал, что сейчас он его не может впустить. Поскольку врата открыты, человек попытался заглянуть внутрь. Привратник засмеялся и сказал: «Если тебе так не терпится — попытайся войти, не слушай моего запрета. Но знай: могущество мое велико. А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх».

Человек испугался, сел около ворот и принялся ждать, когда можно будет войти. Так он ждал всю свою жизнь: недели, месяцы, годы. И перед смертью спросил стажа ворот: «Ведь все люди стремятся к Закону, как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили?» И привратник, видя, что человек уже почти мертв, кричит: «Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их».

Герой притчи был совершенно свободен, он мог войти во врата Закона и узнать Истину, но страх перед авторитетом Власти, воплощенной в страже, парализовал его волю и превратил его жизнь в ожидание. Но, как можно видеть, человек и не желал Свободы и Истины по-настоящему, он, получив разрешение войти, предпочел играть роль покорного просителя. То есть он, будучи свободным в решении, начал имитировать несвободу.

Один из важнейших смыслов притчи: несвобода — это самообман. Человек свободен сделать выбор и придать своей жизни форму и направление. Врата Закона в этом контексте — метафора личного выбора человека. Перед неизбежностью смерти люди испытывают страх, а перед бескрайностью свободы — ужас. Когда человек гуляет в горах и боится, что ему на голову упадет камень, то это страх смерти. Но когда человек смотрит в пропасть, крепко держится, но все равно боится — это страх перед свободой выбора.

Животное не шагнет в пропасть, потому что у него есть биологическая программа самосохранения. Человек потенциально может нанести себе вред, потому что он свободен и может переступить через любые ограничения. Но за эту свободу надо платить всем, что у человека есть. Поэтому многие люди отказываются от бремени свободы и ответственности, выбирая несвободу, ампутацию личности. Парадоксальным образом рабство — это, помимо прочего, психологический комфорт и стабильность.

Жизнь множества людей — это тюрьма, в которой они сидят добровольно.

#книги
Старое-доброе от Дениса Хломова в тему свободы и/или зависимости:

«Ты свободен — и тебе страшно! Ты зависим — и тебе тошно! По-другому не бывает».
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Виталина — не только психотерапевтка, к которой стоит очередь желающих на консультации, но и организаторка поддерживающих встреч для начинающих и стеснительных помогающих практиков.

Где-то с месяц назад, стоя под зонтами у подъезда, мы ждали, когда приедет наша подруга и пустит нас в гости. Мы с Виталиной закупили сидра в больших бутылках, из них неудобно было пить стоя. У неё был дедлайн в виде няни, сидящей с детьми, поэтому очень хотелось поскорее попасть в подъезд — а ещё под дождем было мокро.

Но мы не поддавались унынию и разговаривали о прямом эфире Виталины, который я как раз только посмотрела. И этот разговор нас немножко согрел. Потом пришла Лана с третьим зонтом, мы проникли в подъезд и хихикали, пока нас не пустили в гости наконец, где мы пили сидр из керамических кружек.

В том прямом эфире Виталина говорила, что отмазка многих помогающих практиков «я не умею себя продавать» — довольно сомнительный повод ничего не делать. Потому что вообще-то никто не продает себя, это ведь не рабство.

Продают консультации, услуги, инфопродукты. А всё, что требуется от помогающего практика — быть видимым и рассказывать о том, что именно он делает и с какой точки смотрит на вещи. Чтобы его могли найти желающие, «свои» клиенты.

Я тогда попросила Виталину написать про это пост. Потому что я сталкивалась с этой историей и в себе, и в других: меня никто не знает, продавать себя я не хочу, и пошел замкнутый круг печали.

А Виталина взяла и написала.
Вот что пишет Виталина:

Целью продажи является покупка. Вчера к нам в торговом центре пристал (другого слова не подобрать) молодой человек. Активно пытался убедить: вам нужна фотосессия для детей. Прямо сейчас! У них же только сегодня что-то там уникальное. Вот у человека понятная цель — продать. Нужна ли нам эта фотосессия на самом деле? Насколько то, что они предлагают, подходит именно моей семье? Отвечает ли качество услуг нашим ожиданиям и запросам? Молодому человеку, продающему сертификаты, до лампочки. У него цель — продать.

Так ли я действую по отношению к людям, которым предлагаю свои услуги? Нет.

Психотерапия (коучинг, арт-терапия, нарративные практики) могут быть и в формате одной консультации, но чаще это длительная работа. Поэтому человек, ее выбирающий, должен быть в курсе того, что именно он выбирает. Что он получит? Туда ли ему вообще? Хватает ли у него сейчас ресурсов (временных, денежных, душевных) для такой работы? Правильно ли он понимает, какая помощь ему будет оказана? А какая не будет (например, я не даю советы и не буду делать ничего вместо клиента)?

Моя задача — помочь человеку ответить на эти вопросы. Моя задача — помочь ему определиться. Пройти рядом с ним этот путь.

Я верю в психотерапию, но я также думаю, что она не для всех. А если сужать — я еще больше не для всех)

И, если быть честной, помочь могу тоже не всем. К тому же мои временные и физические ресурсы тоже ограничены. По сути, речь идет о том, как нам встретиться с небольшим количеством людей. Поэтому, если есть возможность, лучше с будущими клиентами свериться на берегу: плывем мы вместе или нет.

Хочу ли я, чтобы ко мне на консультацию приходили? Да, очень! Хочу ли я, чтобы приходили люди, которым я созвучна? Еще больше! Могу ли я как-то на это повлиять? О, да!

Но для этого не нужно себя продавать. Вы ведь не этого хотите?

Если вы хотите, чтобы люди о вас узнали и пришли — становитесь видимыми. Чем вы можете помочь? Чем не можете? Во что в верите? Что помогло вам? В чем ценность того, что вы делаете? Как и где вы можете говорить о себе? О своем деле? Как будете помогать людям вас искать?

Я задавалась именно этими вопросами. Я и сейчас ими задаюсь, потому что сигнал, который я транслирую, меняется вместе со мной. Да, я согласна, что это может быть сложно: разбираться с собой, формулировать, писать, думать о продвижении.

Но из-за этих сложностей вы же не лишите мир возможности узнать о вас?

http://govita.ru/ya-ne-umeyu-sebya-prodavat-pochemu-pomogayushhim-praktikam-ne-nuzhno-e-tomu-uchit-sya/
А вот мы в подъезде прячем сидр от прохожих, как в пятнадцать лет: Виталина, Лана, я https://www.instagram.com/p/BoM3O65Bd4V/
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Моя деньрожденная открыточка 🎈