Вычитала
3.57K members
3.33K photos
19 videos
17 files
2.55K links
...а также заметила, надумала и решила поделиться.

🏳️‍🌈18+

Подкаст: @nonidealstories
Прийти в личку: @forgetenot (с критикой приходить не стоит)
Задать вопрос в рубрику «ответы»: https://goo.gl/6aDtxh

Реклама и ВП — сразу нет, спасибо.

--
Леночка
Download Telegram
to view and join the conversation
Вечером я иду по берлинской Курфюрстендамм. Я жмусь к стенам, как приблудный пес. Я одинок, но у меня твердое предчувствие, что меня ведет само провидение. Иногда мне приходится осторожно огибать решетки ограды, за которой виден палисадник. Вход туда мне заказан. Я завидую трамваям, что резво и беспрепятственно катят по полосе газонов, протянувшейся посередке проезжей части. Эти газоны разбили специально для них, словно трамваи – диковинные звери, доставленные в Берлин из сочно-зеленой дикой природы, и им, как животным в Зоологическом саду, создали жалкий клочок «естественной среды обитания». Впрочем, за решетками оград иногда виднеется не травяной газон, а так называемый каменистый. В обрамлении кирпичного бордюра он красуется во всем своем плешивом величии, являя миру только скопление мелких камешков, при одном взгляде на которые ощущаешь скрежет зубовный. Хотел бы я знать, кто изобрел эту разновидность каменной флоры и требуется ли ей ежедневный полив, чтобы она не засохла. По серому асфальту, параллельно трамвайным путям и полосе газона, шуршат автобусы и автомобили, торопясь уткнуться в уличный затор. Иной раз им удается это лишь при помощи светофоров, которые автоматически, без каких-либо видимых причин, вспыхивают то красным, то желтым, то зеленым светом. Эти глазки, хотя и светящиеся, но, судя по чередованию вспышек, явно незрячие, висят на проводах высоко в воздухе повсюду, где в связи с пересечением поперечной улицы образуется перекресток. Когда сердятся, они загораются красным светом, когда их гнев улетучивается – зеленым. На красный свет все, что движется, обязано остановиться. Изредка светофорам удается переключиться на красный в подходящий момент, и тогда из поперечной улицы на перекресток выкатывает пара тяжелых грузовиков. Но куда чаще они гневаются, едва завидев на поперечной улице какого-нибудь велосипедиста или просто работягу с тачкой. Даже полицейские, эти, вне всякого сомнения, уполномоченные представители закона, абсолютно бессильны перед его мигающим в вышине истинным оком, в сравнении с коим око полицейского всего лишь художественный образ.

Вереницу жилых домов то и дело перемежают вывески кафе, кино и театров. Собственно, своим значением транспортной артерии Курфюрстендамм обязана именно им. Одному Богу известно, чем бы была эта улица без них! Вот почему они всеми силами стараются укрепить ее авторитет. Зная о ее притязаниях на международную известность, они тоже стремятся к интернационализму. Поэтому отель именует себя американским, а кафе – французским. Хотя им отродясь не выглядеть как в Нью-Йорке или в Париже. Однако они по крайней мере пробуждают воспоминания о том о сем. По скромности своей они полагают себя лишь удачными имитациями, хотя на самом деле это весьма уродливые оригиналы. В американском ресторане карта меню вам предлагается на английском. Родной язык посетителей не без труда, но можно счесть немецким, однако их обиходная речь легко меняется в зависимости от прихотей и места увеселения.

Так что им все нипочем, сойдет и английский. Во французском кафе они сидят на улице, «на террасе», мерзнут и чувствуют себя «по-парижски». Они чувствуют себя по-парижски даже сильнее истинных парижан, потому что испытывают это чувство здесь, в Берлине. Вероятно, велением градостроительных предписаний террасы кафе здесь огорожены и недвусмысленно отделены от остальной улицы. Правда, именно это и отличает их от террас парижских кафе. Но нас ведь интересуют не различия, а сходства. На некоторых террасах странное, почти как в морге, фиолетовое освещение. Тем занятнее наблюдать там смеющиеся лица. Из толчеи посетителей, устремляющихся в кафе и на террасы, и тех, кто оттуда выходит, образуется переменчивый и прихотливый поток пешеходов. Когда им надо пересечь улицу, они спешат к перекрестку. Если повезет, светофор как раз переключится на зеленый, и они без помех попадут на противоположный тротуар, где их тоже ждут кафе и террасы.

(Йозеф Рот, "Берлин и окрестности")
Никому жизнь не трафарет. Знакомлюсь с женщиной шоураннером. Лет ей за 50, выглядит на 25 максимум. Вся аж светится от здоровья и вообще бодрости. Кожа by Beverly Hills Porcelain factory. Явно может пробежать 20 км даже не вспотев. Фильмография на IMDb - метр длиной мелким шрифтом. Пять домов в ЛА. Квартира на Манхеттене. Ещё ранчо где-то, но она там почти не бывает. Счастливый брак с гёрлфренд и adopted kids. Три собаки. Сколько то котов. Три помощника - это только персональные ассистенты. Говорит, ну что вы хотите знать, пионеры? Ну мы так аккуратно - как бы нам так жить и работать, чтобы постепенно, лет за 10-15 стать вами, уважаемая очень?
Ну она нам сначала общие советы - мол, главное don't getting toxic - toxic people are forbidden in the industry, они отравляют все к чему прикасаются - других, а главное продукт. Токсичные люди = Токсичный продукт = позор и убытки. Поэтому вас так долго на разнообразных этапах маринуют, чтобы токсичных отсеивать на всех возможных подступах. Наблюдают какую вы энергию вырабатываете, чтобы с вами а) было приятно работать б) какой продукт энергией вашего типа лучше выращивать, какому tribe вы скорее всего принадлежите (comedy, comic geeks, drama writers, network guys etc.) Потом более конкретные - когда говорить, когда не надо, как увольняться правильно, как подписываться, как себя вести в разных ситуациях.
А вздыхает параллельно, что ей никак не удаётся. Номинировали-номинировали, да не выноминировали. Это раз. Великий американский роман так и не написала. Это два. Трамп - президент. Куда катится наша страна? Полный метр написала четыре года назад - он лежит в агенстве, всем нравится, никто не покупает. И не снимает соотвественно. Все только сериалы эти полицейские! Или гребаный supernatural!
И тут у меня дофамин выделился в больших количествах от эффекта узнавания. Весь мир - фрактал 😂

https://www.facebook.com/lilya.kim/posts/684026991798950
Меня всегда занимал вопрос о том, что я "недостаточно красива". Потому что люди обращались со мной не как, как мне бы хотелось - не падали ниц, не пускались в восторженный танец, но воспевали в одах, и даже не осыпали блестками мой ежедневный путь в университет, хотя ходила я по одной и той же дороге, давно можно было осыпать! Обычная симпатия - так вот она для неудачников, этого совсем-совсем недостаточно, если ты практически венец творения, ну или, как минимум, твердые семь из десяти. А если бы я была "по-настоящему красивая" то все изменилось бы. Ооооо, как изменился бы мир, и как изменилась бы я! Все мои положительные качества проявились бы с новой, страшной, сметающей силой, если бы только мне удалось стать немного более красивой. Откуда в моей голове этот деревенеющий ужас - яяяяяя, честно говоря, без понятия. Я много лет делала то, что делает большинство девочек - голодают и истерят, красят ногти и скупают косметику, истерят и голодают - идеальный клиент вселенной невротичного потребления.
И, если честно, я до сих пор не понимаю, что такая красота как я, делает в купчино. И почему простые смертные не подают мне стакан горячего кофе, когда я являю свой невыспавшийся лик на утреннюю прогулку с собакой. Купчино меня не достойно.

http://monsters-inside.livejournal.com/535260.html
Как выяснилось, я пропустила почти все. После описанных ниже прогулок я почувствовала себя одновременно встревоженной, восхищенной и пристыженной тем, насколько ограниченным был мой взгляд на мир.

Меня утешает лишь, что такая “неполноценность” свойственна большинству людей. Мы смотрим, но толком не видим: наши глаза широко открыты, но взгляд легкомысленно скользит от предмета к предмету. Мы видим символы, но не понимаем их значения. Мы не слепы, но на глазах у нас – шоры. (...)

Мир переполнен отвлекающими факторами. Здесь неимоверное количество объектов: и ярко окрашенных, и крупных, отбрасывающих тень, и быстро движущихся, и приближающихся к нам, и издающих громкие звуки, и необычных, и пахучих. Эта какофония ждет сразу за дверью дома. Если кто-нибудь встретит нас на улице и спросит: “Как жизнь?”, точный ответ дать будет непросто. Можно начать так: “Мои глаза радуются великолепию красок. Нас окружают невероятно огромные каменные башни. Время от времени мимо проносится гора металла и пластмассы. Меня обгоняют хаотично движущиеся фигуры с размытыми лицами. Над моей головой носятся небольшие компактные объекты. Откуда-то слышится гул; фигуры с размытыми лицами издают прерывистое бормотание; шумят каменные башни. Мое обоняние привлекает запах чего-то спелого и запах чего-то гниющего…”

Вместо этого мы говорим: “Да так… Ничего особенного”.

Честно говоря, ничего довольно точно описывает количество вещей, которые мы замечаем. Один из способов разрешить проблему “пестрой, шумной хаотической смеси”, с которой сталкивается младенец, приходя в мир – это игнорировать большую ее часть. Проходят дни и недели, мы взрослеем и научаемся справляться с этим беспорядком, просто не обращая на него внимания. К тому времени, когда мы начинаем самостоятельно выходить из дома, мир систематизирован, а наполняющие его объекты классифицированы и “приручены”. Еще несколько лет – и мы уже умеем воспринимать улицу, на самом деле почти не видя ее. (…)

Успешно сосредоточиться на чем-либо помогает управление сверху – от головного мозга. Наш мозг непрерывно “завязывает узелки”. Монолог о том, что вы делаете в данный момент, влияет на то, что вы в этот момент увидите. Если вы знаете, что ищете нож, найти его будет проще.

Таким образом, в самом простом случае обращать внимание на предмет – значит выделять его среди всех остальных стимулов в данный момент. Это усилие не обязательно должно быть сознательным или сложным. Но оно требует некоторого руководства со стороны мозга. Чтобы просто прочитать мои слова, вам нужно сузить фокус до этой страницы. Другие картинки, мысли, звуки и запахи останутся на периферии мысленного видоискателя (до тех пор, пока одна из этих картинок или один из звуков не переместится в поле ментального зрения). Все эти вещи мы с легкостью и почти наверняка забываем – но они готовы в любой момент предстать перед нашим вниманием. Чуть позднее, вспоминая, как вы сидели и читали эту книгу, вы вряд ли сможете сказать, какие предметы находились справа и слева, что было в вашем зрительном поле выше страниц; вы не сможете вспомнить мелодию, которая звучала в голове, и забудете приглушенный шум машин, который сопровождал чтение.

Психологи называют это избирательным усилением одних областей перцептивного поля и подавлением других. Именно на этом основан мой подход к вниманию во время прогулок по кварталу: каждый из моих спутников играет роль избирательного усилителя. Он указывает области, которые остальные привычно игнорируют (либо вообще не знают, что их можно увидеть).

(Александра Горовиц, «Смотреть и видеть. Путеводитель по искусству восприятия»)
В детстве все новое. Взрослея, мы постепенно привыкаем к вещам. Все это мы уже видели: мы знаем все, с чем столкнемся в повседневной жизни, и житель большого города и не подумает замедлить шаг при виде толпы, собравшейся из-за происшествия на улице. Исключение для взрослых – это отпуск. Тогда, во-первых, мы видим новое, а во-вторых, мы смотрим на новое.

Подозреваю, что наша любовь к недалеким загородным поездкам (часто они сводятся к поездкам в гости – причем ваш дом может стать местом отдыха для кого-нибудь другого) отчасти объясняется просто возможностью посмотреть.

Однако скоро мы привыкаем. Нас начинают преследовать знакомые вещи. Еще не успев осознать это, мы привыкаем к тому, как выглядит место нашего отдыха. У нас есть распорядок дня, мы знаем, где что находится – и перестаем видеть. Но отпуск все же изменяет нас, пусть на время. Мы возвращаемся домой, привозя с собой маленькое окошко, в которое можно посмотреть новообретенным взглядом и увидеть обновленный мир. Гуляя по Нью-Йорку вдалеке от своего дома, я смотрю на улицы по-другому. И только вернувшись, я понимаю, почему. Приезжая из загородной поездки, я вдруг замечаю, насколько узки здесь улицы и тротуары.

Когда же я возвращаюсь из-за границы, тротуары в моем городе внезапно становятся очень удобными и широкими по сравнению с теми, с которых вечно приходится сходить на проезжую часть, чтобы пропустить других пешеходов. Обычный уличный пейзаж вдруг наполняется бесчисленным количеством предметов, на которых останавливается взгляд. Тротуар временно становится труднопроходимым, потому что я врезаюсь в прохожих и спотыкаюсь.

Меня удивляет даже уклон дороги. На Среднем Западе США уровень дороги слегка снижается к краю: это направляет потоки дождевой воды в канавы и позволяет избежать образования луж. О, как не хватает этого уклона нью-йоркским улицам!

Такого обновленного восприятия моего родного города хватает ровно на один взгляд. Стоит мне окинуть взором свой квартал, как моя зрительная система перезагружается и возвращается в свое обычное состояние. Все тот же квартал. Все это я уже видела.

Так что в детстве внимание всегда гипертрофировано – благодаря неофилии и тому факту, что дети, недавно появившись на свет, просто не видели ничего этого раньше.

(Александра Горовиц, «Смотреть и видеть. Путеводитель по искусству восприятия»)
“Ботинок!” – воскликнул он.

Я кивнула: “Ботинок”.

Сын грустно посмотрел на меня. Я узнала этот взгляд: несчастная поросячья мордочка из детской книжки Ричарда Скарри, которую мы читали вместе. (...)

Неужели сын и вправду хотел сказать, что ботинок грустный? Что ситуация печальна? Что ж, пожалуй, так оно и было: выброшенный, одинокий, потерявший свою пару ботинок, вдобавок лишившийся шнурков и поношенный.

Я наблюдала у своего сына проявления анимизма: он наделял жизнью неодушевленные предметы. Психологи называют анимистическими ошибками детскую склонность рассуждать о “радости” цветка, “боли” сломанного стула или “грусти” одинокого ботинка на мусорной куче, а также нежно поглаживать крышку пожарного гидранта.

Эта концепция стала известна благодаря Жану Пиаже, который опубликовал наблюдения за речью собственных детей. Он не только наблюдал за своими детьми, отмечая их реплики, но и задавал специально придуманные вопросы, касающиеся их знания о мире. Одна из его маленьких дочерей заявила, что “небо – это человек, который поднимается на воздушном шаре и делает облака и все остальное”. Другая объяснила, что “солнце уходит спать, потому что солнцу грустно”, а лодки, которые на ночь вытаскивают на берег, “ложатся спать”. Пиаже был одержим этой темой. Много лет он расспрашивал детей о том, каким они видят мир. Пиаже обнаружил, что представления детей в высокой степени анимистичны. Луна и ветер, по их словам, явно живые, поскольку “движутся”, а костер живой оттого, что “трещит”. Двухлетний ребенок поднес к окну игрушечную машинку, чтобы и она “посмотрела на снег”. Другой объявил, что машинка “знает”, куда она едет, потому что “чувствует, что находится в другом месте”. Еще один – что клубок ниток разматывается, потому что клубку “так хочется”.

Пиаже видел в анимизме признак когнитивной незрелости детей и недостаточное понимание ими биологических процессов. Недавние исследования опровергли эту теорию: они ясно показали, что дети с самого раннего возраста различают одушевленные и неодушевленные предметы. Впрочем, и сам Пиаже отмечал ранние признаки зарождающегося понимания: например, дети часто считают солнце живым, потому что оно меняет свое положение в течение дня, однако они почти никогда не утверждают, что солнце может почувствовать что-либо или ощутить боль от укола булавкой.

Так что же дети думают о солнце, лодках или ботинках? На мой взгляд, анимизм может быть результатом размышлений о новом, не совсем понятном предмете: этот предмет может выглядеть или вести себя так же, как другие, уже знакомые ребенку предметы. Ребенок распространяет известные ему понятия и слова на новый предмет и проверяет, подходят ли они к ситуации. Неуверенный пользователь языка играет новыми словами. В некотором смысле неподвижные лодки действительно спят, а ботинок на куче мусора действительно выглядит одиноким, если даже не чувствует себя таковым. Аналогии, приводимые детьми, отличаются яркостью, которую мы утрачиваем, попадая под власть представлений об “уместном” применении слов. И считать, что дети ошибаются, сочувствуя ботинку или наделяя эмоциями цветок, – это признак узости мышления.

Ученые много говорят об усвоении детьми нравственных норм. Однако мне кажется, что врожденная склонность к анимизму дает детям чувствительность, которой не могут научить их взрослые. Ребенок может, сорвав один цветок, прибавить к нему еще несколько, чтобы тому не было “одиноко”. Он может передвинуть лежащий на тропинке камень, чтобы открыть камню новый угол обзора, или чувствовать себя обязанным положить камень туда, откуда он его взял, чтобы камень “не переживал потому, что его передвинули”. Сострадание – это следствие того, что ребенок считает предметы живыми.
Я помню, как сама постепенно утратила сочувствие к выброшенным стульям. В юности я всегда настаивала на том, чтобы приютить эти стулья, забрать их домой, залатать дыры в обшивке или починить сломанные ножки. Я перекрашивала их и знакомила с довольно большой популяцией стульев, уже обитавших у меня. Вскоре, хотя у меня не было ни одного дивана для гостей, я легко могла бы устроить дома ужин на двадцать человек.

(Александра Горовиц, «Смотреть и видеть. Путеводитель по искусству восприятия»)
Когда мы только отошли от музея, я сделала замечание о брусчатке, которой выложен двор: я предположила, что асфальт, наверное, не настолько ему интересен, как “настоящий” камень.

Горенштейн искоса взглянул из-под своей кепочки и усмехнулся: “Ну, на Земле есть только минералы и биомасса. То, что под ногами, имеет природное происхождение. Так что асфальт – одна из двух этих вещей”.

Это настоящее откровение: смотреть так же, как Горенштейн, на город, который всегда казался мне просто нагромождением построек. Вспоминая о геологии, мы всегда думаем о том, что под ногами. Горенштейн показал мне, что геология – это также и то, что окружает нас со всех сторон.

“Вот что я вижу, – сказал он, указывая на здание музея и окружающий его садик. – Здание музея – это крупный выходящий на поверхность массив горной породы, а то, что вокруг него – это травянистая равнина с разбросанными по ней деревьями”.

Если увидеть город с этой точки зрения, он не покажется неестественным. Холодный камень имеет природное происхождение. Он почти живой: впитывает воду, нагревается под лучами солнца и линяет из-за дождя. Камни, как и мы сами, стареют: поверхность размягчается, прожилки становятся заметнее. Если смотреть на город как на природный ландшафт, он не кажется вечным: даже исполинский многоэтажный дом постепенно разрушается под влиянием упорной и терпеливой работы ветра, воды и времени. Дождевая вода оставляет минеральные потеки под оконными отливами. Медные украшения окисляются – и зеленые струйки стекают на камни. Стальные элементы ржавеют, окрашиваясь в красно-рыжий цвет. Мало что так красноречиво указывает на естественное происхождение города, как процесс его старения. Камни обрастают мхом. Плющ ползет по кирпичам, проникая в щели между ними, и в конце концов разрушает их. Дерево темнеет от влажности, светлеет от старости и изнашивается. Когда-нибудь этот город, как и все остальные города, разрушится и станет фундаментом для построек других поколений.

Мы поднялись по мраморным ступенькам, ведущим к выходу из музея. Ступени вогнуты в середине и закруглены по краям: их истерли ноги бесчисленных посетителей. Каждый из проходивших по лестнице ступал на мрамор и перемещал семнадцать (или около того) его молекул к краю ступеньки или к боковой стороне. Через миллион шагов форма камня изменилась со столообразной на слегка вогнутую. Я прикоснулась к сверкающим перилам. Медь была отполирована жиром из сальных желез миллионов рук, сопровождавших идущие по лестнице ноги. Пока я размышляла о том, как люди влияют на камни, Горенштейн вернул меня к мысли о том, как камни влияют на людей.

Ведь Горенштейн – геолог. Во время прогулки он был одновременно со мной и не со мной: шагал рядом, но при этом улыбался и украдкой кивал своим “друзьям”, как он называл различные каменные создания, мимо которых мы шли. Они – это здания, дороги, тротуары, бордюры, клумбы, ограды и стены, ступени, площадки, навесы и декоративные элементы.

“У каждого камня особые характеристики: минеральный состав, размер зерна, общий вид, – сказал Горенштейн. – Поэтому в итоге начинаешь узнавать их, как друзей. Когда я гуляю с людьми, я стараюсь не уделять камням слишком много внимания; это неучтиво. Но когда я гуляю один, я прохожу по этим местам, и камни приветствуют меня”.

(Александра Горовиц, «Смотреть и видеть. Путеводитель по искусству восприятия»)
Давным-давно, когда я училась в колледже, у меня появился “Макинтош” с крошечным дисплеем в огромном корпусе. Тогда я начала играть в “Тетрис”. На “Маке” производитель устанавливал одну-две игры, и “Тетрис” был самой увлекательной.

Все, кто играл в “Тетрис”, знают, что происходит после нескольких часов игры. Все объекты реального мира превращаются в вариации тетрисных фигурок. Входя в библиотеку, я видела ступенчатые фигуры, которые нужно было повернуть в вертикальной плоскости и поместить в подходящую нишу. Я чувствовала удовлетворение, глядя на изогнутые уголком элементы сложного узора на кафельной плитке. Длинная прямоугольная табличка на двери туалета, висящая над квадратной табличкой со значком инвалидной коляски, вызывала чувство глубокого дискомфорта.

Этот феномен свойствен не только любителям видеоигр. То, что мы делаем сейчас, влияет на то, что мы увидим после. Глядя в течение нескольких часов на дисплей, я усиливала свою способность замечать фигуры, которые проплывали по монитору. Психологи, изучавшие людей, игравших в “Тетрис” (потому что психологам, судя по всему, дозволено изучать что угодно) по семь часов в течение трех дней, описали “эффект «Тетриса»”.

Ученые оставляли испытуемых в лаборатории на ночь и будили в тот момент, когда их электроэнцефалограммы указывали на то, что они вошли в гипнагогическое состояние, неофициально известное как “засыпание”. Все испытуемые видели во сне падающие фигурки из “Тетриса”. Даже страдающие амнезией испытуемые, которые не помнили, что днем играли в “Тетрис”, видели во сне эти фигурки: они не могли вспомнить, что делали днем, но сны подсказали им это.

(Александра Горовиц, «Смотреть и видеть. Путеводитель по искусству восприятия»)
Раньше я думала, что отбывшему наказание, может быть, и не все дороги открыты, но у него хотя бы есть второй шанс. Поговорив с неоднократно осуждёнными, я поняла, что часто вторых шансов нет — наше общество их не даёт. Оно считает, что все, кто там был, поголовно монстры. Мы не видим в них людей — наших соседей, одноклассников, если нас это лично не коснулось. Получается замкнутый круг: например, женщина, защищая себя и своих детей, совершила преступление. Детей отправили в детдом, её — в колонию. Когда она выйдет, ей будет сложно устроиться на работу. Детей ей тоже не отдадут, потому что у неё нет работы и ей надо доказать, что она может содержать ребёнка. Как им адаптироваться, социализироваться? Когда я пришла делать проект, я не задумывалась об этом.

https://birdinflight.com/ru/vdohnovenie/fotoproect/otdelenie-zhenshhiny-zaklyuchyonnye-v-nbsp-proekte-eleny-anosovoj.html
Я вспоминаю одного из моих нью-йоркских пациентов – он был бывшим заключенным концлагеря. Когда я узнал, где он побывал, то подумал: «Как только человек сумел выжить в подобных условиях?» Но он не только выжил – он обладал повышенной продуктивностью и творческим потенциалом.

Исследование д-ра Эджер из Сейбрукского института показало, что люди, пережившие в прошлом бедственные события, могли и действительно, как оказывалось впоследствии, действовали как обычные люди и даже были способны действовать более эффективно по сравнению с обычными людьми.

Описываемые механизмы совладания могли предотвратить потенциально опасные последствия пагубного опыта, но они же могли преобразовать этот опыт в переживания, становящиеся основой будущего роста. Исследователь резюмирует: «Те заключенные, у которых было несчастное, одинокое детство, могли лучше приспособиться к условиям концлагеря, тогда как многие из тех, кто был воспитан богатыми любящими родителями, умирали одними из первых».
Я много размышлял обо всем этом, как и мои коллеги из Сейбрукского института. Вывод из этих размышлений таков: многие выдающиеся личности сформировались благодаря трагическим ситуациям раннего детства. Исследования детства выдающихся людей зримо показывают – эти люди не получили ничего из того, что, как предполагается, должен получить растущий в нашей культуре ребенок. И, тем не менее, несмотря на или же, наоборот, благодаря подобным условиям, эти дети не только выжили, но и, неся в себе травматический, заслуживающий одного сожаления детский опыт, смогли достичь высочайших успехов.
В Беркли было проведено лонгитюдное исследование развития человека. Группа психологов отслеживала выбранных людей от рождения до 30 лет: 166 мужчин и женщин под наблюдением достигли взрослого возраста, и поразительно, насколько предположения исследователей не совпали с действительностью. Ошибка составляла две трети от всех случаев, главным образом, из-за того, что было переоценено разрушительное влияние ранних детских трудностей.

Психологи также не смогли предвидеть негативное влияние ничем не омраченного и успешного детства: низкое значение на условной шкале проблем и стресса не побуждало к развитию психологической силы и компетенции.

(Ролло Мэй, "Раненый целитель")
Сейчас концепция “образа искомого” широко известна. В лаборатории голубые сойки, обученные искать маскирующихся ночных бабочек, сначала замечают их с трудом: те сливаются с пятнистой корой. Однако после некоторого количества попыток птица находит даже хорошо замаскированных бабочек.

“Образ искомого” участвует не только в преследовании хищником добычи или ускользании добычи от хищника. С его помощью мы находим ключи от машины, замечаем в толпе своих друзей и даже отыскиваем закономерности, с которыми никогда не встречались. Оливер Сакс приводит замечательный пример. Когда синдром Туретта еще не был достаточно известен, Сакс познакомился со своим первым пациентом, у которого был характерный для этого заболевания тик. На следующий день, пишет Сакс, “я увидел троих людей [с тиком] на улицах Нью-Йорка и еще двоих днем позднее. И я подумал: «Если глаза мне не изменяют, это должно встречаться гораздо чаще, чем принято думать… И почему я не замечал этого прежде?»”. Тик, характерный для синдрома Туретта, стали для него “образом искомого”.

“Образ искомого” – вот то, благодаря чему поиск друзей на перроне Центрального вокзала Нью-Йорка становится в принципе возможным: ожидания, облеченные в визуальную форму, позволяют найти смысл в хаосе. В то же время, если вы ищете друга, которого в последний раз видели двадцать лет назад, он может выглядеть совсем не так, как ваш нынешний “образ искомого”.

Якоб фон Икскюль вспоминал, как он искал кувшин с водой, который ожидал увидеть на столе во время обеда. Хотя фон Икскюль был уверен, что кувшин на своем обычном месте, он не замечал его прямо перед собой: потому что глиняный кувшин, который он ожидал увидеть, заменили стеклянным. “Образ глиняного кувшина” вытеснил образ стеклянного кувшина.

Фон Икскюль увидел в этом тот же механизм, который заставляет животных принимать безобидные объекты за опасные. Он описывал, как галка, летавшая над купальщиками на пляже, атаковала ни в чем не повинного человека, который нес перекинутый через руку купальный костюм. В голове галки был “образ искомого”, представлявший собой галку-во-рту-у-кошки, – и мокрые купальные трусы, с которых стекала вода, напомнили птице этот образ. Галка, не раздумывая, кинулась на убийцу своих собратьев. Надеюсь, тот человек отделался мелкими царапинами от удара клювом.

После прогулки у меня появилось нечто вроде восприимчивости паука, который, забившись в угол, строит паутину, чтобы ловить летающих насекомых. У меня появился “образ искомого” для четких дорожек на коре или листьях, говорящих о присутствии листовых минеров или короедов. Должна признаться, что такого рода интуиция не всегда полезна: я тут же нашла на нижней стороне листьев дюжину неподвижных, зараженных паразитами мух. Я с радостью научилась бы не замечать их. Но если уж вы научились замечать подобные вещи, они будут бросаться в глаза. Все на свете служит знаком чего-либо.

– Мне кажется, что чем дольше мы стояли на одном месте… – начала я.
– …тем больше мы видели, – закончил мою мысль Эйзмен.

(Александра Горовиц, «Смотреть и видеть. Путеводитель по искусству восприятия»)
Помню, меня впечатлил подход Клейтона Кристенсена «Работа, которая должна быть проделана» (Jobs-to-be-done). Он заключается в том, что люди нанимают продукт для какой-то работы. Задача маркетологов — понять, для какой именно работы.

Клейтон Кристенсен объясняет свою технику на примере молочных коктейлей. Перед сетью фастфудов стояла задача — увеличить продажи молочных коктейлей. Они провели опрос среди клиентов, чего им не хватает в молочных коктейлях: новые вкусы, добавки? Собрали результаты и внедрили самые популярные идеи в жизнь. Это не сработало, молочные коктейли не стали покупать чаще. После этого за дело взялись исследователи, работающие по модели Клейтона Кристенсена. Они весь день просидели в кафе и отмечали все покупки молочных коктейлей. Они записывали обстоятельства покупки: был ли человек один или приходил с кем-то, пил коктейль в заведении или брал с собой, в какое время это происходило. Оказалось, что большинство покупок коктейлей приходилось на ранние утренние часы, люди в основном приходили по одному и брали коктейль на вынос.

На следующий день исследователи стояли уже у выхода из кафе и опрашивали всех, кто купил коктейли. Они задавали им один и тот же вопрос: «Для какой работы вы наняли этот коктейль?». Те не понимали о чём речь, и тогда вопрос переформулировали: «Если бы вы не купили коктейль, что бы вы купили?». Оказалось, что люди, покупавшие коктейль, ехали на работу. Им предстояла долгая дорога на машине, они понимали, что проголодаются уже до обеда. В одной руке был руль, а другая оставалась свободной, они ехали в одиночестве. Было много вариантов, что купить в дорогу: пончики, булочку, бананы, сникерс. От пончиков руки станут жирными, а пудра посыпется на брюки; булка сухая, её придётся намазывать джемом, а за рулём это неудобно; банан быстро провалится, и голод не отступит надолго; сникерс вызывает угрызения совести. Коктейль в этом плане был идеальным решением: сытный, не пачкался, такой густой, что его можно потягивать из трубочки всю дорогу. Тогда стало ясно, что для продажи коктейлей не нужны новые вкусы или добавки. Исследователи поняли, что конкурентами коктейля были не другие коктейли, а бананы, булки или пончики. Но самое важное — им удалось понять настоящую проблему клиента.

http://doitinbound.com/blog/titles/
Мы перешли через улицу. На боковой улице в Верхнем Ист-Сайде мы на удивление быстро погрузились в относительную тишину. Было начало весны, и на улицах появились люди, проснувшиеся от спячки. Однако в этой части города прохожие оказались спокойными и молчаливыми. Я стала беспокоиться, что мы не услышим ничего, кроме шороха дорогого кружевного белья.

Утром прошел дождь, но сейчас уже ничто об этом не напоминало. Деревья были усыпаны цветами; дети носились вверх-вниз по ступенькам музейной лестницы. Их ликующие крики стихли вдали. Мы слышали птиц, чирикающих у нас над головами; мы снова слышали звук наших шагов. Лерер пошел медленнее и оглянулся назад: “Теперь уже сухо, но вы слышали, как утром шумели шины?”

Я не слышала.

“К мокрому асфальту, во время дождя, шины прилипают, – объяснил он. – И тогда можно услышать, как резина шелестит по воде; этот звук отличается от звука резины на сухом асфальте”.

На секунду я почувствовала себя человеком, только что обнаружившим, что у него есть уши. Как я ухитрилась не слышать этого? Это был не просто звук разбрызгивающейся воды; это был не просто мокрый звук; это был звук шины, катящейся по воде. И я его не слышала! Мои размышления прервал гудок такси, машина пронеслась мимо, издавая обычный звук шин, катящихся по сухому асфальту. В ответ столь же яростно просигналила другая машина. Я улыбнулась: это был все тот же знакомый мне шумный город.

(Александра Горовиц, «Смотреть и видеть. Путеводитель по искусству восприятия»)
For me, I’ve come to a place in my life where unlearning prejudice is more important than avoiding situations where I might be accused of saying or doing the wrong thing. I’ve learned that it is better for me to accept the fact that I struggle with many of the same learned biases that other people do. This had allowed me to spend my energy unlearning and changing my prejudices rather than proving that I don’t have any.

(Brene Brown, «I Thought It Was Just Me»)
Закройте глаза, и ваш слух станет тоньше. Это не потому, что нам нужно “отключать” одно чувство, чтобы воспользоваться другим. Напротив, зрение влияет на слух. Несмотря на то, что люди слышат ушами, мы нередко поворачиваем голову, чтобы взглядом уточнить источник звука. Это может показаться нелепым: разве можно слушать глазами? Но, стараясь услышать собеседника в метро, вы с равным успехом можете читать по губам и приблизить к нему ухо. Видеть, что говорит человек, зачастую не менее удобно, чем слушать голос. Если вам кажется, что вы недостаточно владеете этим искусством, то советую вам хорошенько подумать об этом. Вы всю жизнь наблюдали за людьми и, не осознавая этого, тренировались слышать их с помощью зрения. Другой пример: чтобы проверить, верно ли определен источник звука, мы ищем его глазами. Пронзительная автомобильная сигнализация, которую вы слышите из окна, воспринимается по-другому, когда вы понимаете, какая именно машина испускает эти звуки (обычно после этого она становится менее невыносимой).

Лерер рассказал, что люди, снимающие кино, успешно используют наше умение “слышать” глазами. Снимая уличные сцены вроде той, которую мы только что наблюдали, шумовики не пытаются записать все звуки. Вместо этого “они ищут того, на ком зрители скорее всего сфокусируют взгляд”, и записывают звуки шагов, например, лишь одного человека.

– И мы не слышим других?

– Нет.

– Вы не должны записывать других людей? – не поверила я.

– Нет. Обратите внимание, когда смотрите фильм – часто в кадре три или четыре человека, а слышны шаги одного.

Звук создает зрительный фокус, и неважно, что мы не слышим всего остального.

(Александра Горовиц, «Смотреть и видеть. Путеводитель по искусству восприятия»)
Sylvia, an event planner in her thirties, jumped right into our interview by saying, “I wish you could have interviewed me six months ago. I was a different person. I was so stuck in shame.” When I asked her what she meant, she explained that she had heard about my research from a friend and volunteered to be interviewed because she felt her life had been changed by shame. She had recently had an important breakthrough. Sylvia said her breakthrough happened when she found herself on the “losers’ list” at work.

Apparently, after two years of what her employer called “outstanding, winner’s” work, she had made her first big mistake. The mistake cost her agency a major client. Her boss’s response was to put her on the “losers’ list.” She said, “In one minute I went from being on the winner’s board to being on top of the losers’ list.” I guess I must have winced when Sylvia referred to the “losers’ list” because, without my remarking at all, she said, “I know, it’s terrible. My boss has big dry-erase boards outside of his office. One’s the winners’ list and one board is for the losers.” She said for weeks she could barely function. She lost her confidence and started missing «work. Shame, anxiety and fear took over.

Then one evening, Sylvia was talking to her sister about the “loser” board and it all started to make sense. Sylvia and her sister had been very competitive athletes in high school. Sylvia had even been offered a scholarship but turned it down. As Sylvia and her sister talked, her sister reminded Sylvia about their father’s constant use of the word loser. “No one likes a loser.” “Losers never change.” He would post their track times on the refrigerator door along with sticky notes that said things like Be a winner!

Sylvia said, “I got off the phone with my sister, cried and started working on my résumé. I realized that I couldn’t work there anymore. It’s not just the word loser that throws me into shame. It’s the whole idea of believing that you’re either good or bad. You can’t be good and have a bad day or make a bad decision. You can’t be a good runner and run a bad race. I’m embarrassed, or I guess it’s really ashamed, that I used to be like that. I laughed at the people on the losers’ list. Until I was on it. I made fun of the losers just like my dad and my boss. I regret not competing in college. I could have gone to a better school with the scholarship. Now I know I didn’t go because I wouldn’t have always been a winner with that level of competition. Now I’m afraid of being less than perfect, and my sister is still struggling with an eating disorder. That’s how bad it was to be a loser in my family.” Sylvia later told me that she and her sister made a pact to call each other whenever they felt what they called “loser shame.»

(Brene Brown, «I Thought It Was Just Me»)
Чтобы увидеть квартал, нужно понимать ограниченность нашего восприятия. Мы стеснены рамками своих сенсорных способностей, принадлежностью к виду Homo sapiens, невеликим объемом своего внимания (хотя последний можно расширить). Мы и собаки ходим одними улицами, однако видим при этом разное. Мы живем бок о бок с крысами, однако активность нашего вида приходится на сумерки другого. Мы ходим рядом с другими людьми и не знаем, что известно им, не знаем, что они делают. Мы заняты собой.

Мой квартал – как и любой другой – наполнен звуками и образами. Я смогла разглядеть детали, которых не замечала раньше, не благодаря опыту своих спутников как таковому; это случилось просто благодаря их заинтересованности в определенных вещах. Я выбрала этих людей из-за их способности стимулировать мое собственное избирательное внимание. Опытный человек может только указать на то, что он видит, а дальше вы должны самостоятельно настроить мозг так, чтобы тоже это увидеть. Подхватив мелодию, научившись подпевать, вы не останетесь прежним.

Не изматывайте себя. Это не обязанность, а просто возможность. Наша культура поощряет невнимание; мы все дети этой культуры. Но, добравшись до финала этой книги – или, возможно, полистав ее в магазине, – вы приобщились к новой культуре, которая ценит внимание. Целая вселенная ждет. Так что смотрите!

(Александра Горовиц, «Смотреть и видеть. Путеводитель по искусству восприятия»)
Ужас смерти является настолько сильным и всеобъемлющим, что на отрицание смерти расходуется значительная доля нашей жизненной энергии. Преодоление смерти – фундаментальный мотив человеческих переживаний, начиная от глубоко личностных внутренних событий, защит, мотиваций, снов и кошмаров вплоть до самых массовых макросоциальных феноменов, включая наши памятники, теологии, идеологии, кладбища со «спящими» на них мертвецами, бальзамирование, стремление в космос и, по сути, весь строй нашей жизни заполнение времени, пристрастие к развлечениям, твердокаменная вера в миф о прогрессе, гонка за успехом, томление по долгой славе.

(Ирвин Ялом, «Экзистенциальная психотерапия»)
Когда хочется позавидовать или взять с кого-то пример, стоит вспомнить о том, что мы никогда не знаем всю совокупность факторов, приведших человека к определенному результату (и уж тем более мы не знаем, действительно ли человек счастлив на том месте, которое нам кажется местом под солнцем).

Как так получилось, что я учусь во Флетчере и беру курсы в Гарварде? Можно придумать несколько простых объяснений. Я упорно готовилась и поступила. Я из благополучной семьи, у меня была возможность поступить. А может быть мне просто повезло. Но это всё - правда лишь отчасти.

У меня действительно хорошая семья, которая меня поддерживала морально и ресурсно. Я выросла в центре Москвы, я ходила в хорошую школу, потом поступила в МГУ. Это часть истории. А ещё я подрабатывала курьером с 13 лет и работала на полной ставке с 16 лет (работу нашла без какой-либо родительской поддержки).

Везёт ли мне? Конечно везёт, вот только я пять лет не могла решить, на кого мне учиться, и подавалась на бессмысленные программы, на которые меня не брали. В прошлом году, когда меня приняли во Флетчер, я подала также 12 заявок на другие программы в других вузах. Это не пальцем в небо тыкать. Впрочем, у меня была возможность потратить на подготовку всех этих документов много времени, потому что я два месяца просидела без работы в состоянии, близком к отчаянию.

Я бы не смогла позволить себе учёбу во Флетчере, если бы у меня не было определенных материальных ресурсов. Например, я продала машину, за которую добросовестно выплачивала кредит три года. Я молодец, у меня была своя машина, я занималась её обслуживанием - вот только машина вряд ли бы у меня появилась, если бы мама не помогла мне с первым взносом по автокредиту, который появился после того, как мама продала свою старую машину.
И так далее, и тому подобное.

Счастлива ли я сейчас? Стоит ли мне завидовать или брать, прости господи, с меня пример? Конечно я получаю удивительный жизненный опыт. Но я очень измотана и не совсем здорова. Иногда я думаю, что плачу слишком большую цену за то, чтобы изменить свою жизнь. Я бы посоветовала другим людям десять раз подумать перед тем, как подаваться на магистерские программы в США.

Естественно, я до конца не осознаю степень своей привилегированности или не могу объективно оценить количество приложенных мною усилий. И я описываю тут лишь часть своих жизненных обстоятельств. Я делаю это в первую очередь для самой себя: иногда и мне хочется кому-то позавидовать или поругать себя за то, что я не такая усидчивая как кто-то другой. Это такая напоминалка о том, что я и про себя-то не всё понимаю, а уж какую цену другие люди платят за определенный образ жизни, я не знаю подавно.

https://www.facebook.com/anastasia.karimova/posts/10155329993897094
Во многих отношениях состояние киноискусства в США было просто точкой зрения Треста, который предпочитал только короткие, простоватые фильмы, не затрагивающие острых тем. Что же касается звезд и имен актеров в титрах — это запрещалось. Поэтому лента «Королева Елизавета», которая, согласно европейским традициям, длилась 40 минут и блистала яркой актерской игрой, совершенно выбивалась из рамок американского кино.

Для показа «Королевы Елизаветы» даже в своем собственном кинотеатре Цукору нужна была лицензия от Edison Company. Эта компания была лидером Кинотреста (Film Trust), картеля из 10 фирм, который в то время владел всеми значимыми американскими патентами на технологию кинематографа. Используя силу своих патентов, чтобы определять доступность фильмов в кинотеатрах, Трест решал, какие фильмы увидят американские зрители.

Кеннеди из Edison Company вежливо выслушал предложение Цукора о длинном европейском фильме. «Еще не время для художественных фильмов, — сказал он. — Если оно вообще когда-нибудь наступит»

Выложив 18 тыс. долларов за американские права на фильм, в котором снялась французская актриса Сара Бернар, Цукор понимал: пути назад нет. С этого момента дорога бунтарей медленно, но верно вела к созданию Голливуда.

Другой бунтарь, Леммле, стал первым, кто открыто и публично бросил Тресту вызов, провозгласив себя «Независимым». Его проект в лучшем случае был весьма рискованным — без доступа к фильмам его бизнес ждала голодная смерть.

Аутсайдеры жизненно важны промышленным инновациям: только у них есть желание или интерес, чтобы бросить вызов доминирующей индустрии. Какой мощью обладает логика, выходящая за границы благосостояния и безопасности (факторы вне мотивации благоразумного экономического игрока)! Она вдохновляет на действия, трансформирующие отрасль.

Леммле инстинктивно презирал господство Треста, и его желание быть свободным оказало глубокое и длительное воздействие на американский кинематограф.

Объявив о своей независимости, Леммле призвал «товарищей по борьбе» обличать «осьминога кинобизнеса». Он дерзко, пусть и не вполне рационально, доказывал, что поражение Треста неизбежно. «Река всегда находит путь к океану, — сказал Леммле, — и, подобно ей, мы найдем путь к свободному кино. Независимые с блеском одержат победу в этой битве».

Фактически он призвал остальных присоединиться к кампании гражданского неповиновения, включая отказ платить 2 доллара в неделю, чтобы «заниматься своим делом». Причем он лично дал слово, которое, казалось бы, просто не мог сдержать: Леммле намеревался обеспечивать фильмами любого, кто к нему присоединится.

У Леммле оказались очень полезные друзья за рубежом. В 1909 г. группа французских, итальянских, британских и немецких производителей создали International Projecting and Producing Company. Ее цель заключалась в том, чтобы бросить вызов Тресту, который блокировал импорт. Таким образом, европейские фильмы начали составлять серьезную конкуренцию Тресту.

Но самым важным сторонником Леммле стала единственная дистрибьюторская компания, которая отказалась продаваться, — Greater New York Rental Company. Ее владельцем был некто Вильгельм Фукс (позднее Уильям Фокс), еще один еврей-иммигрант.

Имя Фокса впоследствии будет часто мелькать в американском медиа-бизнесе, будь то Twentieth-Century Fox, Fox News или Fox Broadcasting. Все они начались именно с него — разгневанного мятежника с социалистическими наклонностями, который отказался прогибаться. Когда Фокс отклонил предложение Треста, тот не только лишил его лицензии, но и открыто обвинил, что Фокс сдавал их фильмы в прокат публичному дому в Хобокене. Они надеялись, что его удастся раздавить или поставить в безвыходное положение, чтобы подчинить себе, но это оказалось большим просчетом. Нападки только раззадорили Фокса, и вместе с Леммле он стал самым яростным противником Треста в нью-йоркской округе.