Баскетбол намного лучше моих стихов о таджиках и Эрнсте Юнгере.

Гель для рук со вкусом ласковой земляники. Из окон доносятся крики — это не птицы вернулись из тёплых стран, это на Тёплом стане в кустах грабят старика, сталь к дряблому горлу подставляя.

Меня избили менеджеры магазина «Саратовские хозтовары» за излишне лучезарный вид. В медкнижке сказано, что я здоров, но меня не видно. Я не видел самое смешное видео из-за проблем в области сравнительного. Вокруг слишком много руководителей и людей искусства, из кустов монологи про Карла Кунста, и нет ни одного друга, работающего в кузнице.
Сегодня всё вокруг кажется в несколько раз скучнее. Скучнее, чем кончики алюминиевых батарей, чем потерпеть кораблекрушение в собственной ванной, утонув в жаре. Комитет охраны тепла плачет, запутавшись в линии электропередач мальчиком.

В парке усатом, в котором кустарников тьма, по утрам скандинавской ходьбой занимается дьякон — над его головой гроза и заморозки-цыплята. Каждый раз удивляюсь, как гопник безобразный, почему падают звёзды с морщинистых крыш, почему палки у старика без лыж, почему всё вокруг еле слышно. Коротышка в шортах выскользнул в магазин, чтобы купить яичницу и сигаретный дым. Мы дышим с признаками простуды — сипло. Свист ультразвука, полукруглый, руки ласкает прощальным пожаром. Кофеварки летают по кухне, из ладоней пухлых вытекая. Валет пики на коробке спичечном моргает — внутри тайн каскад, скандирование слов из стали в пустоте, ещё сабли и создание отдельных частей предметов скальпелем.

Все слова, спрятанные под языком, медленно умирали. Октябрь поёт скучную песню о старом причале и нечаянно ставит точку в виде пожелтевшего на месте цветочного, а еще у него неразборчивый почерк - бросать в одиночество католиков дальневосточных. Я не знаю, что такое блокчейн - когда друзья обсуждали будущие стартапы, я в желтой тетрадке раскладывал многочлен на множители со старым преподавателем математики. Пожелтевшие листья в парке шуршат украдкой, астматики с птеродактилями играют в прятки. Нарядные женщины в осенних парках выстроились в ряд. Как крики хронических чудовищ поезда шумят, из окон конфет мятных фантики вылетают; В тебе не осталось тайны. Только спонтанные вспышки ярости в сторону полицейских наглых и мясистые ляжки, за которые тебя в полголоса незнакомцы называют Дионисом.
Неудачные фрагменты твоего распада вырежут при монтаже. Су-шеф из вельветового Казахстана глазеет на мою шею странно, но мило. Иногда хочется просто присесть в тенек и попросить милостыню. Светило солнце в тот день стыдливо на ванильные кексы. Я ненавижу когда кто-то говорит «кейсы» и «ки пи ай», умников в засалены кардиганах, современный театр, культ музейных картин, начинающих психиатров, активистов. Нравится только дымка в утреннем сквере и ты в настроении скверном.

быстрее спрыгивай с бетонки — там пауки уже летят —
к руке твоей, не шевелившейся минут пятнадцать,
прыжками, как туранский тигр,
но не устраивай в зной полуденный выходки глупые в манере dreamtigers.
отряхнись, бей по штанам крепко, но касайся едва,
чтобы глухой звук над пустырем дымкой взлетал.
в заднем кармане ключи зазвенят-зазвенят,
или это напекает голову саламандровое солнце.
в радиусе километра нет ни одного дерева и куста,
нет и ручья синего, в горло текущего леденцами,
а еще похитители головных уборов не спят —
теперь головы стриженной простота приглашает с небес пожары.
пока одичалый я трогал лицо руками,
растягивая переход в мир белого колодца,
тихо играл в голове tonstartssbandht — sorcerer,
возвращая меня в турецкие туманы,
когда жара пинками провожала до буйков,
а ног касалось чье-то тело,
зеленое, размером с марварскую лошадь.

когда я спрыгивал с бетонки в гнезда паука,
зашевелился прут под воздухом твоим,
прозрачным тигром расползался зной полуденного сна,
и я уснул, чтобы проснуться мокрой ночью.
вдруг зашумели тихо, как салфетки,
густые травы-тройники,
мы водопада сны, наискосок отрезанные степью
от умирающих лощин с депрессией земной коры.
мы — это синие ледянки с бельевой веревкой, обвязанной вокруг руки,
крыло архангела, торчащее с велосипедной рамы.
во мне кипят борисоглебские пруды —
в тебе шевелятся белогвардейские кокарды.
затем мы выпили стакан воды, и он подействовал —
задрожали все кусочки лица
восточно-европейские

вот я наощупь тормошу стопку столовых приборов, чтобы вилку найти,
мне 14, и везде только плавные ложки, изредка встречается и нож.
в трех случаях из ста, когда мою посуду, я случайно загоняю зубчик вилки себе под ноготь,
но не сегодня - сегодня первый день зимы.
гречка с тушеной говядиной и стакан холодного компота из красной смородины,
деревянная окантовка кухонного стола надломлена испереживавшимся по пустякам некогда мной.
бабушка кладет на стол пару салфеток, дурачится, что, мол, теперь мы прям, как в кафе.
за всю свою долгую жизнь в кафе она была, наверное, раз пятнадцать и только по дням рождениям -
кафе представлялось ей местом, в котором делать нечего, разве что тратиться.
мы уплетали кашу, а, когда она вдруг громко начинала чавкать, я, раздражаясь, смотрел на нее с упреком -
я всегда был каким-то уродом.
потом мы глядели телевизор - он кричал громко,
меркли воспоминания о каше,
голуби дышали нам в окна, в правду сериала тыкая клювом.
бабушка - в кресле, скромно;
я - по-дионисийски вразвалочку.
вот и дом становится джунглями, о которых рассказывают по телевизору:
на кухне вместо холодильника шумят гиппопотамы или носороги,
крокодилы-подушки плавают подо мной на полу, никак на прыжок сил в себе не находя,
тапир в форме бабушки что-то рассказывает о прошлом;
между мной и бабушкой ой тапиром теперь непроходимые леса с капельками росы на утренних папоротниках но то не была стена непонимания или какая-то разница поколений - мы были созвучны в каждом движении мы поворачивались одновременно на крики обезьян торчащих из кустов то тут то там мы просто путались в этих ветках выросших между нами это было ощущение будущего моего взросления и ее одновременной старости надо переключить канал чтобы замедлить ход времени о, а вот это подходит - молчание ледяных пустошей, где времени нет - есть только зацикленный ветер и настоящего одинаковый в каждом моменте звук.
ближе к вечеру похолодало сильно,
сквозняки теперь гуляют по нашим комнатам,
хватают легкие предметы и уносят вдаль,
унеси и ты меня, дионис, через геллеспонт во фракию, а оттуда до фив,
пусть проложат нам путь бассариды и мелии, чтобы мы не запачкали руки,
с нами тапир-сатир и звуки стиральной машины из ванной глухие.
дома мы спрятались ото всех убийц, расхаживающих под окнами,
включили настольную лампу, и ее теплый свет заменил ледяное журчание люстры.
мы с бабушкой читаем книги и играем в карты,
а когда-то собирали сыроежки и маслята в небольшом лесу у коттеджного поселка,
а когда-то ездили на автобусе на каток и многократно превышали норму прогулок

объектно-ориентированная онтология в доступной форме (для пацанов из набережных челнов)

бабушка бабушка
дай лимонад
чашкой налей
моим органам клей

не цвети облепиха
на улицах тихо
цвети в огородах
для нежных уродов

подметайте хромые
кусочки природы
сегодня при храме
пекут бутерброды

будет картошка
и будет река
румынские дети
сойдут свысока

нежная жизнь
простотой подтвердись
да здравствует жуть
и быть жертвой простуды

пролетарские мысли
воркующий выстрел
испорченный отдых
картофельный призрак

это пауки сов!
это желтые откровения электрогриля.
это ты — вылитый сок консервированных ананасов, которые ты любила,
и заморские лилии линией колонтитула зависнут над ивами ядовитыми.

это пауки сов!
это нестандартные выходки банка русский стандарт,
это жизнь между спариванием в спаре и самокрутками из контурных карт.

это пауки сов!
каждый калека в нашей округе знает картонкой снег.
из абрикосов, апофеозов зеленых бутылок и льдинок состряпали явление человек.

это пауки сов!
высморкались восьмиклассницы и на звезды поют.
буду всю ночь рисовать фломастером загадочное слово батут.

вот у всех какие-то свои способы жития.
вот и я маленький лежу и трогаю свои бока,
а затем нос-картошку черным большим кулаком,
а потом губы вафельные трогаю уже другой нормальной рукой.

а потом праздники майские укусят-укусят котят,
а потом толстые дамы с ножками кучеряво на шум поглядят —
там в кустах грабят маленьких мучениц или жарят коровий шашлык,
или бабушки кошку мучают, отнимают у нее кадык.

вот бы стать под конец воспитателем татарского языка!
ну, хотя бы на минуточку воспитателем татарского языка —
я поймаю детей в коридоре, укушу за здоровые ноги,
а потом на линейке у школы подожжет меня мама-природа.

в последнее время очень хочется писать максимально просто и дурно, чтобы было чуть стыдно. еще хочется писать асексуально, торопливо и чтобы представлялись в голове какие-то влажные ручки, присыпка для пончиков, карточный долг, реинкарнация в бытовой прибор, жареные грибы, болгария, бурление. не хочется, чтобы: холодный расчет, кристаллизованный сахар, гольф, реализм, blue rare стейк, швеция, отрезвляющий порыв ветра.

а мы бы так и жили в ноябре густом
с туманами и прочей маскировкой мира
и никогда бы не узнали о пюре твоем,
но чу! картошка ускакала из мундира.

ночую чутко в трубочке белья.
остаток сна — накапала сгущенкой,
вставляя в горло трубочки края,
не в меру пучеглазая девчонка.

а тут еще и ты забавная, как лимонад
со вкусом груши, груши или мандаринов,
со вкусом ящериц, ползущих невпопад
по одинаковым квартирам.

пюре на завтрак люди не едят —
об этом говорили в старшей школе,
в пределах нормы — жареных цыплят,
глазунью с маленькой щепоткой соли.

возможен чай, набор из вафель,
тунец на лепестках салата
и ветчина понятной географии —
с конвейера тверского комбината.

пюре на завтрак люди не едят,
но мы поели, было интересно,
еще перед едой добавили туда
щепотку перца, черного, как сердце!

Я со многими из вас не виделся уже больше года из-за переезда в Тбилиси. С кем-то перестал видеться еще раньше — после того, как уволился с Серебряного Дождя, отслужил в армии, закончил институт, уехал из Набережных Челнов, перевелся из обычной школы в математическую гимназию, перестал ездить с бабушкой на дачу и гулять с местным блаженным архитектором Альфредом Мухамедовичем — он вел у меня архитектуру в подготовительной школе, вроде бы любил меня, а еще у нас дачи были на соседних улицах, я к нему пробирался через колючую малину и чужой участок, чтобы попасть в его дом — воздушный корабль. Он был по-хорошему отвратительной формы, немыслимо-каркасный, на верхнем этаже стояли бассейны, которые нагревались регулируемыми с помощью зеркал лучами солнца. Проходы в доме были узкие, винтовая лестница кусалась торчащими железками. В классе десятом я прочту у Борхеса очень знакомое описание:

«Этот дворец — творение богов, подумал я сначала. Но, оглядев необитаемые покои, поправился: Боги, построившие его, умерли. А заметив, сколь он необычен, сказал: Построившие его боги были безумны. И сказал — это я твердо знаю — с непонятным осуждением, чуть ли не терзаясь совестью, не столько испытывая страх, сколько умом понимая, как это ужасно. К впечатлению от глубокой древности сооружения добавились новые: ощущение его безграничности, безобразности и полной бессмысленности. Я только что выбрался из темного лабиринта, но светлый Город Бессмертных внушил мне ужас и отвращение. Лабиринт делается для того, чтобы запутать человека; его архитектура, перенасыщенная симметрией, подчинена этой цели. А в архитектуре дворца, который я осмотрел как мог, цели не было. Куда ни глянь, коридоры-тупики, окна, до которых не дотянуться, роскошные двери, ведущие в крошечную каморку или в глухой подземный лаз, невероятные лестницы с вывернутыми наружу ступенями и перилами. А были и такие, что лепились в воздухе к монументальной стене и умирали через несколько витков, никуда не приведя в навалившемся на купола мраке. Не знаю, точно ли все было так, как я описал; помню только, что много лет потом эти видения отравляли мои сны, и теперь не дознаться, что из того было в действительности, а что родило безумие ночных кошмаров».

Не виделся я с вами уже очень долго. Из-за разных потрясений мой организм за год чуть скукожился, защищаясь, и подарил мне апатию — защитницу расшатанной психики. Теперь при взгляде на предмет я вижу только его очертания — остальное от меня с заботой припрятано. Бродит по кругу дурная бесконечность с регулярными пьянками, скроллингом, компьютерными играми, навязчивыми мыслями, кофе, дереализацией, вспышками ярости, шаблонными фразами, одинаковыми днями.

А недавно все стало интереснее. Не знаю, как это описать. Оказалось, что можно каким-то внутренним усилием разжигать ощущения, превращать их в смелые штуковины. Если поковырять себя минутку, дождь становится, как в детстве. Еще это работает с запахами и плотностью воздуха, ну, и с общим ощущением жизни.

Витиевато подытожу, что для меня ощущение мира — это ступни любимых, укутанные одеялом, которые ты чуть приоткрываешь, чтобы поцеловать перед сном, а потом аккуратно возвращаешь обратно, чтобы не замерзли, охлаждаясь во снах.

пышно пышно спит моя малышка
слюни на подушке речками текут
ест асфальт как пышку злая автовышка
красная ужасная вылитый грейпфрут

форточку открою я в брюки разодетый
призраков и мошек внутрь запущу
брошусь на пол грешником в беленькой мечети
из носков придумаю черную пращу

стану переулками в городе оболтусов
выпью и открою бабушкин секрет
спал с ней до шестнадцати юным гладиолусом
бабушка отсутствует и цветочков нет

пышно пышно пышно спит моя малышка
каждый раз напуган если я один
за окном вращается злая автовышка
нависает в воздухе слово георгин

казарма пахнет как лягушка
майор коровин по полю летит
в столовой ели малахит —
соленый огурец в сияющих петрушках

у нас с тобой химический бронхит
и под подушкой на двоих одна иконка
с борисом или глебом — я забыл
вот с тем который желтый как свеча из пальмового воска

а завтра будет воскресенье
и мы покушаем пянсе
в дальневосточном войском чипке
и выпьем чай с расколотым печеньем

ох до чего же хорошо взрываются учебные гранаты
ну очень нравятся нам эти вспышки синеватые
и как по полю шаркает майор коровин
дай бог я буду в этом поле похоронен

поселок рассекает военная полиция
на бедрах оставляет военную поллюцию —
сокроем нежеланную в оторванных страницах
неинтересной книжки с историей якутска

Чеченки. Озорство, рожденное в тесных фиолетовых колготках. Ты вытряхала из трусиков песок и улыбалась.

В то время я начал рисовать обнаженных женщин в 12-листовых тетрадях в линейку. Вспомогательные линии для правильного наклона были такого же цвета, что и твои колготки. С помощью них я выводил грацию нежных ног. В руках женщин всегда были дымящиеся сигареты и бутылки с вином. Порочность вызывала во мне трепет. Однажды мама, застав меня за этим занятием, спросила, зачем я это делаю. Я отвечал, что ребята во дворе просили нарисовать, потому что у меня хорошо получается. А если тебя из окна попросят спрыгнуть, ты тоже согласишься? Нет, что ты, из окна — никогда.

Чуть позднее мы прыгали с пятиметровой крыши театральной школы. Рыжий и очень застенчивый мальчик не успел выпрямить ноги и остался хромым на всю жизнь — его мать смотрела на нас и на наши здоровые ноги пустыми глазами. Почему не они? О, безликая проповедница с бледным лицом, подари мне свой ласковый меч, я войной обернусь для зазнавшихся прямоходящих.

Там за домом, за лесом, за черным ручьем посрывало бураном детей со строительных балок. Рыжим ветром носился взъерошенный бог и губил загулявших, стесняясь. А я во снах так часто падаю с мостов, как будто кто-то меня глубоко вспоминает.

на свадьбах ели с сельдереем катык давно минувших дней и любовались ласковыми днями

ну что же ты любви моей медаль мне паттернами выжигаешь грудь

любовь кафе каскад и пряники в меду горчичном

закат рассвет и бледная нога твоя которой я касался

в репейнике спортивные штаны а ты в петле или петличках кителя
которым был бы рад разжечь костер и приготовить для друзей купаты

настырно продиктована печаль в моменты ранних отлучений

и страх остаться пятнышком на простыне hr-специалиста

но крики петуха и вой больных собак нечаянно меня вернули в отчий дом где сухари спокойствие беседка

и я лежу как на войне а сверху в небесах летает стюардесса

ну все, я сделал всякие подготовительные штуки:

– купил микрофон у парня, который очень сильно походил на обманщика. звуковую карту взял у пугливой женщины на чистопрудном бульваре. наушники имелись

– в качестве обложки программы будет мое любимое фото с тамарой, это я ее снял на выходе из цветочного магазина в тбилиси. очень нравятся: автомат с развешанными на нем то ли шерстяными носками, то ли варежками, лампа и жена-нежить. друг @kurifuri сделал из этой фотографии обложку, и теперь я должен ему бутылку лимонада. возможно, даже две

– определился с концепцией. это будет программа с наивными не драматичными текстами, художественной эссеистикой и музыкой: от noise pop, midwest emo и dark folk до саундтреков из папиных дочек и михаила елизарова. уж очень спорные треки буду выкладывать только тут в расширенных миксах

выходить грязные пляжи будут с 7 августа и потом каждую среду в 23:00 мск

сегодня в 23:00 мск на серебряном дожде будет премьера программы с музыкой и моими репликами, а завтра или послезавтра выложу сюда одновременно расширенную и укороченную версию — добавлю в микс побольше неадекватной музыки, а свои тексты вырежу — после долгого перерыва очень щепетильно отношусь к тому, что делаю, и пока мне нравится не очень

еще пугают неизвестные слушатели: я живу по непопулярному методу французского критика шарля сент-бева, оценивая любые художественные штуки вокруг меня в контексте нависающей над ними фигуры автора, поэтому и сам безосновательно жду этого же — мои тексты появляются не из-за откровений или усердной работы, а просто потому что захотелось выйти попить кофе и съесть мороженое с голубикой, затем случайно встречаешь в парке какую-нибудь страшную бабушку и в голове рождается на основе опыта прошедших двадцати минут что-то в стиле «некрасивые бабушки пекут синие оладушки»

в общем, 23:00, грязные пляжи, серебряный дождь, каждую среду, с поступательной раскрепощенностью и не наигранной скромностью